Стекляшка

Кассандре отчего-то кажется, что они сейчас просидят в молчании ещё немного — или не совсем немного, достаточно, чтобы начать первой задавать вопросы. Но Гектор начинает говорить почти сразу — мерным, глухим голосом, не открывая глаз, будто вспоминая старую сказку или легенду: — Ну, в общем, дело такое, — лексикон, конечно, для легенды не самый подходящий. — Лунный Опал… дерьмово влияет на носителя. У него есть побочные эффекты. Ну, думаю, ты должна была замечать. Кассандра не смотрит на него, чтобы щемящая нежность не просыпалась непрошено в груди, мешая рассуждать трезво. Вместо этого разглядывает свои ногти, свои руки, с каким-то болезненным интересом, раз за разом сгибая и разгибая пальцы. На коже кое-где краснеют царапины и укусы, и она понимает только сейчас: на ней — заживать они будут долго. Она не расстроена. Ничуть. — Про какие ты конкретно эффекты? А то я, знаешь ли, много чего замечала. — Вспыльчивость, — чувствуется, как он аккуратно подбирает слова. — Склонность испытывать сильные, в основном негативные эмоции… и слушаться этих эмоций. Ну и некоторая… тяга к разрушению, как следствие, вероятно. Она мысленно сравнивает услышанное с тем, что прочла в дневнике. Ей не нравится. — Братство понимало, что опал рано или поздно может заполучить носителя, — голос Гектора крепнет, стоит ему уйти от явно неприятной темы. — Но защита человечества от опала на этом не кончится. Возможно, даже наоборот. Нам нужен был план на этот случай. То, что позволит сохранять связь с носителем. В какой-то степени… контролировать его. — Только не говори, что… — Да. — Врёшь. — Да ладно, это ведь единственный вариант, при котором всё встаёт на свои места, верно? Кассандра прячет лицо в ладони, ерошит пальцами волосы — циановые, желейные. — Забавно было, когда ты недоумевала, откуда взялась Ловушка. Говорила ещё о том, не наказание ли это нам, помнишь? Она бы не догадалась, не поверила, долго-долго всё отрицала, если б не чёртов дневник; а сейчас всё — в который уже раз — слишком хорошо сходится. Это что, и есть та самая терапия?.. — Ну, наказание или нет, но знаешь, поначалу мы были совсем не рады, — продолжает он. — Никто не говорил о таком до того, как мы дали клятву, а потом… было уже поздно. — Вы не могли отказаться? От того, чтобы ваши разумы оказались под контролем этой дряни? Кассандра представляет себе такую ситуацию на секунду, и ей становится жутковато. И ещё стыдно. — У нас не было вариантов. Либо мы их не нашли, — Гектор пожимает плечами. — Мы знали, что побочные эффекты опала можно купировать, но это непросто. Нужен контакт воль, сознаний… душ, если хочешь. Дело сложное, специфичное, ему необходимо учиться. Без желания носителя ничего не выйдет. А с чего бы у носителя возникло такое желание? После того, как он вырвет у нас опал чуть ли не силой, и будет дальше видеть в нас себе угрозу? — Вы обещали ему избавление от этой угрозы. — Вообще-то мы обещали ему абсолютную власть над нами. Слепое подчинение, готовность исполнить любой приказ, — Гектор впервые приоткрывает глаза, глядит на неё искоса. — И уверены были, между прочим, что господин обучится искусству контакта за пару дней и сразу начнёт отдавать приказы. Постоянно. — Эта процедура, — она чуть не говорит «терапия», — заключается именно в приказах? — Да. Каждый контакт воль, прямой, через глаза, ослабляет негативные свойства опала. Так вот почему всякий раз болело сердце. Кассандра глубоко вздыхает. После всех открытий сегодняшнего дня — сил на удивление уже не остаётся; она просто принимает к сведению ещё одну новость, отстранённо восторгаясь тем, как логично, как красиво эта новость многое ставит на место. Почему Братство не уничтожало Ловушку, зная о ней; почему Гектор так спокойно относился к приказам, а зачастую и вовсе открыто её провоцировал; почему он так долго медлил, не открывая ей правды… — Ты… поэтому ничего мне сразу не рассказал об опале? Чтобы я научилась приказывать, чтобы захотела тебе это приказать? — Ну, знаешь, не только. Раскрывать так быстро карты мне вообще не очень-то улыбалось. А то вдруг ты решишь, что чистая незамутнённая сила опала тебе нужнее, чем возможность исполнить любой приказ? Тем более, — он опять скользит по ней циановым светом, — ты сама сказала, что раб тебе не нужен. — Вот уж не думала, что это даст обратный эффект. — Так или иначе, я увлёкся. Ты едва не уничтожила камень, — его правая рука, с царапинами по предплечью, со знаком Братства на кисти и пунктиром укуса на запястье, осторожно, мизинцем, касается её руки. — Я едва не уничтожила тебя, — в горле нехорошо першит; воспоминания о вчерашнем всё же свежее, чем могло показаться. — Ну нет. Меня, знаешь ли, не так уж просто уничтожить. В груди печально холодеет от этих слов. Кассандра думает о том, что вот-вот предстоит рассказать ей самой; о том, что возможность проверить, насколько просто уничтожить их обоих, а заодно, вероятно, и весь мир — им в очень скором времени представится. Но сначала нужно выяснить ещё кое-что. — Послушай, — его рука неслышно движется вперёд, накрывая пальцами её кисть, — ты ведь не откажешься теперь… продолжать это? После всего, что узнала? Слышать в его голосе подобную неуверенность — редкое развлечение. Кассандра позволяет себе чуточку помедлить, искоса глядя на его лицо. — Нет, с чего бы, — уголки его губ поднимаются в улыбке, но ей необходимо сейчас всё разрушить: — Импульсивность, вспыльчивость, негативные эмоции… это всё ведь так страшно, верно? Несколько секунд длится тишина. Гектор убирает руку, кладёт её поодаль, на простыню, и Кассандра замечает, как тут же крючатся его пальцы, напряжённо сжимая ткань. Она обхватывает ноги руками, скрестив предплечья на лодыжках. Упирается в колени лбом. После всего, что случилось, всего, что было пройдено, чтобы во всём разобраться, — так нелепо говорить об этом вот так, сидя на кровати обнажёнными, под одним одеялом, в пошлых отметинах по всему телу. И от того, что она не променяла бы это ни на что иное, менее нелепым происходящее не становится. — Что ты имеешь в виду? — наконец глухо говорит он. — Гектор. Послушай. Во-первых, ты правда думал, что я поверю, что вы согласились отдать свою свободу и волю в обмен на чью-то эмоциональную стабильность? Я натворила, конечно, много херни, но даже я глупа не настолько. И не настолько сильна при нынешних способностях, чтобы идти на такие жертвы. — Самокритично, — он хмуро усмехается. Продолжать ей почему-то стыдно. Она ничего не обещала в отношении амулета, а он ни о чём и не спрашивал; и всё равно кажется, что она вела себя как-то… неблагодарно, что ли. Ну да что уж теперь. — Во-вторых, я была в Тёмном Королевстве. И нашла там дневник… не знаю точно, чей, но автор долго работала с опалом. И описала процесс слияния с ним. В тексте явно кто-то покопался, многое вымарано, так, что не разобрать, но… я узнала достаточно. Она почти уверена, что Гектор спросит сейчас: какой дневник? Даже ждёт, даже хочет этого вопроса. Да, пускай он сам будет не в курсе; в конце концов, кое-какие секреты, наверное, лучше узнавать по частям. Особенно — когда и так уже сегодня выяснил, что к тебе втёрлось в доверие древнее зло, так что веселья хватает. Но он только вздыхает и говорит с какой-то ностальгической усмешкой: — А. Дневник Зельды. Отлично написан, я помню. Хотя не думал, что он уцелел. — Ты… знаешь, о чём он? — Я своими глазами видел, о чём он, — говорит он мрачно, с едва ощутимым надрывом. — И как зрелище? — Такое себе. Молчание виснет омерзительное. Кассандра вдруг резко, отчётливо, как никогда раньше, осознаёт, какая между ними пропасть. Пускай он выглядит почти как её ровесник — но по факту живёт на этом свете вдвое дольше, чем она, даже ещё чуть дольше. И целую её жизнь, всё время, что длилось с её первого вдоха до текущего момента, потратил на то, чтобы противостоять опалу. Когда она родилась — он уже дал клятву Братства. Дал клятву защищать человечество от того, что у неё сейчас в груди вместо сердца. Возможно, она, кем бы ни была, в чём-то всё-таки и права?.. Но в следующий момент он порывисто хватает её за плечи, притягивает к себе, обнимая, прижимает к груди, кладя ей на ключицы исцарапанное предплечье. — Эй. Пожалуйста. Я, наверное, слишком долго молчал, я и сейчас не знаю, как говорить об этом, — он громко, щекотно шепчет в самое ухо, — но пожалуйста, не злись и не… думай, что ты себе там думаешь. Ты — не Эдмунд. С тобой не обязано случиться то же, что и с ним. — Я не… кто? Погоди, так дневник был о нём? Он фыркает, вздымая выдохом её волосы. — О. Я идиот. Это было вымарано, верно?.. — он медленно проводит ладонью по лицу. — Ну да. Логично, более чем. Кассандра поводит плечами. — Да ладно тебе. Эдмунд и Эдмунд, чего сокрушаться-то. Мне, если честно, без разницы. Хотя секундой спустя она мысленно кладёт в мозаику ещё пару фрагментов — и вдруг понимает, чего сокрушаться, и понимает, что кое-кому разница есть. — А как он выжил? — Затмение. Редкое событие, случается раз в пару десятков лет. Некоторые артефакты тогда проявляют новые свойства, и благодаря этому — нам удалось извлечь опал из Эдмунда, — он вздыхает и добавляет чуть тише: — Зельда, правда, надеялась, что мы всё-таки сможем его уничтожить. Опал, не Эдмунда. Но нет. — А Эдмунд… что с ним теперь? Он стал обычным человеком? — Физически — нет, его тело осталось таким же, как и при опале. Ну, кое-что ему порой бывало полезно, воин из него не очень, — Гектор коротко усмехается. — Душевно… ну, он стал человеком. Опять. Я так думаю. Физически тело осталось таким же; стало быть, Юджин на самом деле… Но скелеты в шкафу королевской семейки — сейчас последнее, что её волнует. Он стал человеком. Опять. Кассандра чувствует, как ей не хватает воздуха, а тело деревенеет, мучительно крючась. Гектор, видимо, это чувствует тоже — его рука ощутимо напрягается, будто готовая в любой момент её удержать, если начнёт отстраняться. — Стал человеком? А до этого он был кем? Чудовищем? Холодным, беспощадным убийцей, изрешетившим камнями своё же королевство? Убивавшим и калечившим мирных жителей? Он потерял контроль над собой настолько, что убил собственную жену! А потом остался в пустом королевстве с теми, кто лучше всех знал, что такое Опал, кто готов был отдать жизнь, чтобы спасти остальных, — но никто, блядь, никто не решился с ним поговорить! Чем, скажи мне, чем он таким стал, что они не боялись умереть — но побоялись выйти на контакт, а?.. Её заносит, конечно; и в дневнике ни слова не было о том, пытался ли кто-то с Эдмундом разговаривать. И она ждёт, отчаянно, жадно ждёт, что вот сейчас Гектор всё оспорит, сейчас он возразит — возразит хоть чему-то. Но он только хмуро, напряжённо молчит, и в наступившей тишине Кассандра лопатками чувствует каждый его неспокойный выдох. — Гектор?.. — Я не знаю, — медленно, глухо произносит он. — Что? — Я не знаю, чем он таким стал. Никто из нас не знает, даже он сам, кажется. И опять молчит. И ничему из сказанного — не возражает, совсем; а у Кассандры то ли смелости, то ли ещё чего не хватает, чтобы переспросить напрямую. Нужно каких-то пару секунд, чтобы всё, что она думает, чувствует, ощущает, всё, чем она, чёрт подери, является — собралось в одну точку, в единый ледяной узел, где-то в груди чуть слева. Она спрашивает тихо, почти жалобно, сама стыдясь собственного тона: — Гектор, я ведь тоже теперь стала… этим? Я теперь монстр? Он обнимает её тут же, так отчаянно, по-медвежьи душаще, с силой стиснув её тело, что она — даже она, при всех своих способностях — чует в рёбрах отголоски настороженной боли. — Нет. В этот момент она понимает отчётливо: двадцать пять лет — совсем, в сущности, немного. На пропасть не тянет, никак. — Слушай, поверь, я не стал бы врать, с тобой действительно всё иначе. Я ведь давно ещё говорил, что мы во многом ошибались, помнишь? Ты слилась с опалом после того, как он сам звал носителя, возможно, дело в этом. Но у тебя картина совершенно иная. Эдмунд по жизни был спокойным, немного робким для короля, он даже не хотел войны, собирался припугнуть врагов камнями, и всё. После опала его будто подменили. Меня там не было, но мне рассказали, якобы первое, что он заявил, — то, что любой посягнувший на Тёмное Королевство заплатит за это жизнью. Его едва уговорили и правда только припугнуть врагов, не проливать много крови… Он почти не ослабляет своих медвежьих объятий, но Кассандра и не против, если честно. Тепло его тела будто держит её в реальности — где, положа руку на сердце, не так уж хочется оставаться, когда одна за одной сыплются подобные новости. — И знаешь, я до этого, в юности, наблюдал ещё одного носителя опала. Не здесь, и не в Тёмном Королевстве, очень далеко отсюда. Там тоже всё было… безрадостно, скажем так. Но с тобой всё иначе. Совсем. — Разумеется, — горько хмыкает Кассандра. — Правда. Слушай, ты ведь сама говорила, что здорово злилась на своих друзей, на ту принцессу. Но завладев опалом — даже не ранила камнями никого из них, верно? Не стала никого уничтожать, завоёвывать, молча двинулась обратно, и по пути не занялась даже разбоем или грабежом. И при этом — у тебя не было никакой терапии, вообще. Эдмунду такого и не снилось. — Я не освоила тогда ещё свои силы, — дело, конечно, не только в этом; но в остальное ей слишком страшно поверить. — Могла творить только острые камни, и то в порыве злости. — Он тоже. Только порыв злости был постоянным. Кассандра припоминает своё состояние в то время. Нет, как ни крути, даже при всех её стараниях — она и вправду не ощущала постоянной злости. Скорее растерянность. Постоянную, бесконечную, болезненную растерянность. — А потом… ты не захотела отдавать мне приказов. Знаешь, меня это поразило. Я к тому времени уже знал, что ты… не похожа, в хорошем смысле, на прежние случаи, но такого никак не ожидал. Знаешь, Ловушку придумал Квирин, и когда мы, остальные, узнали о ней… как я уже говорил, были не в восторге. Совсем. Мы понимали, что выхода нет, но представлять, какие вещи будет творить нашими руками носитель опала… Блядь, это было жутко. И тут ты. И ты хочешь меня отпустить. Он прижимается щекой к её виску; каждое его слово щекочет теперь Кассандре ухо. — Мне кажется, ты лучшее, что могло случиться с этой стекляшкой. Другие её силами разрушали — а ты возводишь башни. Другие ставили на колени целые королевства — а ты отпускаешь того, кто сам готов тебе служить. В его голосе звенит восторженная нежность, какой Кассандра, наверное, никогда ни от кого не слышала раньше. И уж точно не могла предположить, что услышит по такому поводу. — Знаешь, скоро снова будет Затмение, и… не буду лгать, мы могли бы попробовать вытащить опал. Ещё недавно я думал, что это придётся сделать. Даже силой. Как с Эдмундом. Но сейчас — я не знаю. Уничтожить его нельзя всё равно. Отреагировать он может… непредсказуемо, раз уж до этого творил чёрные камни. Да и наша магия скоро истечёт. Я не знаю, сколько мы сможем ещё его охранять, тем более… без Адиры. Рано или поздно он может попасть не в те руки. — Не в то сердце, если уж на то пошло, — тихо усмехается Кассандра. После всего, что было сказано ранее, ей вдруг становится почти спокойно; она сама не думала, что короткая речь может произвести такой эффект. Хотя уж тем более — никак не думала, что может такое услышать. — Ну да, не в то сердце, — эхом повторяет Гектор и мягко разворачивает её к себе. Она тут же склоняет голову, упирается лбом ему в подбородок. — А моё сердце, выходит, то?.. — Думаю, да. Возможно, ты сможешь доказать миру, что эта дрянь может не только разрушать. Что это, — он сам усмехается своим словам, — и не дрянь вовсе. — Ты необъективен. — Сейчас да. Но представь, какого мнения я был о тебе до того, как стал необъективен. — Вот уж боюсь себе представить, — она кладёт руки ему на плечи, втапливая ногти в кожу. — О, давай я тебе помогу. Я думал, что ты монстр, — выдохнув это слово, он мягко запускает кисть ей в волосы, осторожно по ним скользя. — Чудовище. Холодный беспощадный убийца, жаждущий разрушать… — Прекрати. — Полумёртвое отродье с каменным сердцем, — его пальцы опускаются ниже, в ту самую ямку за ухом; чёрт, да кто бы подумал, что это может быть так приятно. — Безжалостный кровожадный дьявол. — Да что ты делаешь! — уже почти что выстанывает Кассандра, невольно откидывая голову назад, прикрывая глаза и подставляясь под ласку. Это невыносимое, сладкое издевательство — когда все эти страшные слова, при которых ещё час назад сердце стыло от ненависти к себе, говорят таким тоном. — А ещё я думал, что ты сразу же, немедленно поставишь меня на колени… — он невесомо касается большим пальцем уголка её губ. Это уже выше её сил. Спасение есть только одно — рывком поднять веки, найти напротив глаза Гектора, по счастью, незакрытые, и сразу же, немедленно нырнуть в циановый мир. Его воля, расслабленная, искусительно послушная, будто бы только и ждёт, чтобы Кассандра пришла — и взяла, подчинила, и приказала что-то из того, что сейчас так заманчиво крутится в голове. Но нет; Кассандра так же, как и когда-то в далёком городе, просто устанавливает контакт — и замирает, и ничего не делает, только тихо наслаждается этой мимолётной покорностью, хрупким доверием между ними. А вернувшись в реальность — мягко накрывает руку Гектора своей, чуточку сжав его пальцы, и опускает вниз, от своего лица. Ей очень, очень хотелось бы продолжить; но теперь, после циана, куда легче становится мыслить трезво, и она с горечью вспоминает, о чём ещё сегодня никак нельзя не рассказать. Удивительно, что ей вообще удалось об этом забыть. Гектор тоже как-то разом серьёзнеет, ещё до того, как она начинает говорить. — Слушай. Помнишь, ты спрашивал, что у меня случилось? — Да. Как ни странно, до сих пор помню, — он не удерживается всё-таки от беззлобной усмешки. — Так вот, — Кассандра воровато озирается, бросая взгляд на замурованную камнями дверь, и заметно понижает голос: — Моя знакомая… ну… та девочка в вычурном платье… Словом, ты понял, о ком я. — Та неприятная особа, что была против твоей социальной жизни? — Ну да. Это Зан Тири.

***

— Ох-х-х… — Гектор шумно выдыхает и морщится, чуть кривя рот. — Вот оно что. Хреново. Кассандра даже слегка теряется, в замешательстве вскидывает брови: — Хреново? Эй, ты хорошо меня расслышал? — Ну да. Расслышал прекрасно. — И ты считаешь, что это хреново? — А, что, по-твоему, нет?.. Два идиота. — Гектор, это… это древнее зло, пару раз едва не разрушившее Корону даже с того света, — чувствуя себя непроходимо глупо, принимается пояснять Кассандра. — Демоническое божество, вокруг которого существовал целый культ. Я… я боюсь себе представить, на что оно способно, оказавшись на этом свете. Вот тут. Рядом. Пускай даже и… ну, в таком виде. Он коротко, шумно выдыхает; и Кассандра даже не сразу понимает, что он опять усмехается. — Да будет тебе, — он легко касается губами уголка её брови. — Помотаемся потом с тобой по свету, покажу тебе парочку демонических божеств. И особенно их личных культов. Не поверишь, насколько сильные маги любят порой потратить жизнь на то, чтобы служить какой-нибудь шушере. Так что это не показатель. — Помотаемся по свету? — сердце тянет болью от мысли о том, что ещё недавно такая затея казалась почти что реальной. — Куда мы денемся теперь отсюда, когда она тут… — Решим проблему и денемся, — Гектор пожимает плечами. — Ну и вообще, слушай, и так было ясно, что это какая-то потусторонняя дрянь. Причём достаточно сильная, если она тут одна, отвадила всех остальных. Такую штуку, как опал, эти ублюдки уж точно не обошли бы своим вниманием. Вокруг Эдмунда, помнится, вилась целая стая. Сейчас эта его чёртова, до абсурда доходящая самоуверенность — во многом напускная, впрочем, и он, кажется, сам прекрасно это понимает, — отчего-то Кассандру не раздражает, скорее наоборот. После того, как она полдня тихо билась в ужасе от осознания близости древнего зла — встретить такую реакцию странно; странно и… кажется, полезно. Теперь она пускай и растеряна, но в глубине души становится легче, будто грудную клетку отпустил невидимый ремень, и стало возможно нормально дышать. Ну. Почти. — Она говорит, что всё, что мне нужно, находится в Короне, — говорит Кассандра с какой-то неуловимой обидой, будто бы в этом и заключается главное её преступление. — Что я должна… забрать Солнечную Каплю у Рапунцель. И тогда якобы эти вот силы, равных которым я не знала никогда ранее, возрастут ещё во много раз. Будто этих было мало. — Ну, с продажей своих идей у неё не очень, кажется. Тем более, для древнего зла. Кассандра смотрит на него искоса; и хочет было сказать что-то по поводу серьёзного отношения к делу — но вместо этого только обнимает его, прижимаясь щекой к плечу, и, спрятавшись в тепло, будто в кокон, начинает свой путаный рассказ. На этот раз без всякой утайки, со всеми позорными подробностями: про её призрачную форму, которой Кассандра поверила отчего-то, про видения в доме Мэтью, про то, как она воплотилась, про предложения, на которые она не говорила нет, а ей — и того было достаточно. И затем уже только — про сегодняшнюю с ней беседу, её странные оговорки, про визит в злополучную землянку; и под конец, поколебавшись, достаёт всё-таки из сумки, лежащей у изголовья кровати, злополучное письмо. — Это некрасиво, я знаю. Но… едва ли ей теперь это интересно, боюсь. — Ну почему же, — хмыкает Гектор, не поясняя, о чём именно говорит, и забирает конверт, не дожидаясь ответа. Кассандра думает было попросить его не читать последние четыре строки — но это всё-таки слишком, уж слишком глупо; и чувствует только, как он притягивает её к себе чуть крепче, за секунду до того, как отложить письмо в сторону. — Жалко парня. — Ему уже много лет как без разницы, — отчего-то задетая этой фразой, фыркает Кассандра. — А нам что теперь делать? — По мне так всё очевидно. Сейчас тебе нужно с ней согласиться. Убедить, что ты сделаешь всё, что она предлагает, дотянуть до нужного момента. Иначе… она отправится к кому-нибудь другому, кто не в курсе, кто она на самом деле, и добьётся там куда больших успехов. Кассандра вспоминает о Рапунцель, о том, что случилось в доме Готель. Так всё-таки — были они в сговоре или нет? И если соглашаться на её предложение, то… — А на самом деле — предупредить Рапунцель и остальных, так? — Так. Только максимально аккуратно. И до этого Кассандре могло быть страшно, она могла ненавидеть себя за глупость или ощущать, как стремительно рушится с трудом отстроенный в голове мир; но — только сейчас, только в этот момент ей становится больно. По-настоящему, до ломоты в костях. Она так хотела отсюда уехать. Так хотела не пересекаться с Рапунцель никогда, никогда, больше никогда, исцелиться наконец от этой напасти. Стать нормальным человеком — пускай и со стекляшкой вместо сердца — плевать. Не судьба, видимо. В голове легко выстраивается план, что ей сказать, как оправдаться, чтобы действовать за её спиной, так, чтобы она не слышала. То, что от большей части этого плана — что-то внутри сжимается болючим узлом, по сути, уже не имеет значения. — Я бы, кстати, съездил с тобой в Корону, если ты не против. Надо только подумать над маскировкой. Мне пора бы повидать Квирина. Возможно, её мысли написаны на лице ярче и разборчивей, чем казалось. Так или иначе, она уж точно не против. — Хорошо, только нужно быть осторожнее. Теперь во всём. У неё, судя по всему, неплохие навыки прослушки. — У меня, знаешь ли, есть тоже кое-какие навыки… Кассандра отрывается от его груди, поднимает голову, смотрит прямо в циановые глаза, после недавнего контакта — не опасаясь уже туда провалиться. — Не сомневаюсь, но конкретно тут переоценить себя может быть смертельно, понимаешь? Не играй с огнём. Я тебя знаю. И… любые упоминания об этом разговоре — только за закрытой дверью в комнате, — назвать закрытой дверь, от души замурованную двумя рядами камней, скромновато, ну да не суть. — Во дворе, у костра, в зале — нигде больше не подаём виду, что о чём-то в курсе, хорошо? — Хорошо. А я… могу считать это обещанием того, что мы ещё будем оставаться за закрытой дверью? — кончиками пальцев он скользит по её подбородку, плавно опускаясь на шею. Кассандра широко, почти хищно ухмыляется. Ох, она представить не может, чем ей теперь обернётся одна случайная фраза. Один мимолётно брошенный заботливый совет, которого никто у неё не просил, который Кассандра запомнила отчётливо. — Можешь, — и она почти уже готова прикрыть глаза и податься вперёд. Но Гектор резко, явно поддразнивая её, убирает руку и говорит серьёзным, почти безразличным тоном: — Кстати. Её переоценивать тоже не стоит. Ты ведь знаешь, что она за божество, верно? — Я… — честно признаться, историей Кассандра никогда особенно не интересовалась; её познания ограничены байками Ксавье да обрывками фактов, почерпнутых из учебников. — Зан Тири — божество слепого гнева. Ярости и безрассудного возмездия. И да, надо признать, что когда-то, в пору расцвета своего культа, оно было довольно сильным. Хотя в последний раз с ним вроде как расправились практически навсегда, и вернуть его с того света было не так просто, но… — Мэтью, тот парень из дома-ракушки, провёл какой-то сложный тёмный ритуал, — скорее ещё только смутно чувствуя, чем понимая, о чём на самом деле идёт речь, быстро произносит Кассандра. — С использованием Солнечной Капли… её сил, я хочу сказать. Вроде бы оно прошло почти успешно, и как раз… в это время я увидела её. Ну или, может быть, чуть позже. Время там, за дверью, шло не совсем очевидным образом. — Ну… да. Ну да. Его лицо застывает, будто маска. Не будь в глазах циана — Кассандра уверена, она могла бы сейчас видеть, как они бездумно, стеклянно направлены в одну точку. — Гектор… — А знаешь, я ведь всё это прочувствовал тогда, — каким-то нездешним, будто потерянным голосом говорит он. — Пропустил через себя, можно сказать. Всё, из чего оно… она… состоит. Это чистые эмоции. Уничтожительные, сильные… хотя сильные — не то слово даже. Я такого никогда в жизни не чувствовал, я думал, я задохнусь, меня разорвёт. Хотя ладно. Думать я в тот момент вообще не мог. — Это совсем не обязательно значит, что ты… — Жутко представить, что у неё в башке. И что довело её до такого. Сама себя довела, думает Кассандра. А вот почему, вопрос, конечно; хотя сейчас, когда эти самые эмоции уже много веков как стали причиной смертей и разрушений — ответ на него никого, никого уже не волнует. Гектор медленно, тяжело выдыхает. Опускает голову, но в лице не меняется совершенно. — Слушай, ну… мы накосячили, оба, — помедлив, глухо говорит Кассандра, чувствуя, что в такой ситуации глупо, даже унизительно будет его переубеждать. — Точнее… я точно да, и нешуточно. Насчёт тебя я не знаю. Но мы в любом случае это исправим. Какие-то несколько секунд они сидят ещё в тишине; а затем — губы Гектора растягивает улыбка, и он берёт руку Кассандры в свою, переплетая пальцы, и кладёт на ладонь другой руки, пряча, будто в ракушке. — Спасибо, — говорит он одними губами, так, что нетрудно и не расслышать. И тишина возвращается снова, но уже неуловимо другая; и думается в ней — совсем, совсем о другом. О том, что на дворе глубокая ночь, и после такого-то дня — тело давно уже ломит усталость. О том, что Кассандре безумно, безумно сейчас хочется утянуть Гектора обратно на кровать — и уснуть с ним рядом. Без всяких каменных крышек. Разумеется, сейчас такое недопустимо: если утром она обнаружит, что она проявила столь безрассудное доверие, — не отвертишься уже, никакими непрошеными советами это не оправдаешь. И в глубине души Кассандра не уверена даже, что это плохо; точнее — не уверена толком, что смогла бы на такое пойти, если бы её здесь не было вовсе. Ей стыдно за недоверие, с одной стороны. И стыдно за безрассудство, с другой. Гектор бережно подносит её руку к губам, касается ими изгиба большого пальца. — Кстати, знаешь, вот ещё что. — Да? — Если что, я понимаю, что скоро мне придётся отсюда проваливать. Но перед тем, как мы закончим… слушай. Я хочу, чтобы ты посмотрела мне в глаза. — В смысле, что… — Да, именно. Посмотрела и приказала сказать всю правду. Про опал, про Ловушку, про Зан, про всё остальное. Где-то в груди предательски вспыхивает звезда — преждевременно и наивно; и умом Кассандра боится, ужасно боится поверить, что всё настолько могло остаться хорошо. Несмотря на всяческих божеств первозданного гнева. — Зачем? — в её голове этот вопрос казался не таким лишним. — Ну как же. Чтобы ты убедилась, что всю правду я уже сказал. К его просьбе она приступает не сразу; потому что сначала, в ту же секунду, как он это произносит, — целует его в изукрашенные укусами губы. Целует болезненно, невыносимо нежно; пожалуй, слишком, до нелепости нежно для человека, у которого добрых полтела в свежих синяках, царапинах и засосах. Одна её знакомая, с беззаботной улыбкой и золотистыми волосами, — узнай об этом, сказала бы, несомненно, что так нельзя. Что это неправильные, нездоровые отношения; что без доверия к другому ничего хорошего не построишь, и что Кассандре стоило бы сразу же отказаться — а заодно и категорически попросить, чтобы никогда, больше никогда она не слышала столь непозволительных предложений. Кассандра, наконец заставив себя чуточку отстраниться, открывает глаза и жадно ныряет в циан. Ей кажется, что именно в этот момент — они уже победили.