Those who feel

Детройт, штат Мичиган 3 сентября 2039 года, 17:41:01

Эдит уже поняла, что когда её что-то волновало, домой она шла через парк. И чаще всего — самой длинной дорогой. Она выходила на остановку раньше, в районе-близнеце того, где она жила. То же напускное благополучие, которое выглядело таким наглым и ироничным на фоне всего остального Детройта. Здесь жили люди, которые только-только накопили деньги на достойную жизнь, только-только позабыли о голоде, и теперь старательно делали вид, что всю жизнь росли в комфортном достатке без китча. Власти им помогали — обставляли эти райончики модными ресторанами, парками, финансировали школы и ремонтировали ветхие здания. Ремонтировали без фанатизма, конечно, но выглядели дома не такими уставшими, как остальные в городе. Она выходила тут и задумчиво брела в парк, всё происходило как-то интуитивно. Пару месяцев назад она перепутала остановки, ехала так же ночью и не различила мелочи обстановки. Парк в этой темноте выглядел как загадочные джунгли, которых раньше будто бы и не было. В тот день она впервые за долгое время не надела каблуки и это сыграло Эдит на руку — смогла убежать от очередного обезумевшего пьяницы, отделавшись только мимолётным испугом. Да и пьяница этот, видимо, был человеком, потому что в отличие от андроидов не мог бежать без остановки, не мог стоять выше своих возможностей. Днём же этот парк превращался из загадочных джунглей в сонное поэтическое ложе. Всё тут было замедленным и тихим, даже разговоры людей слышались отдалённо, как будто через молочную пелену. Ноги сами вывели Эдит в это место, которое показалось ещё более тихим после суетливой работы в Департаменте. Ноги болели, в них будто осел весь стресс, который Эдит утаивала от самой себя на протяжении дня. Там же осело напряжение, которое испытывала Эдит при работе рядом с андроидом. Ей казалось, что он всегда тайно за ней наблюдает, выжидает, когда можно предложить помощь, как-то оправдать своё существование. Когда она узнала, что он создан для помощи и поддержки, ей стало только беспокойнее: она воспринимала его как консультанта в магазине, который следил за любым задумчивым взглядом, чтобы тут же подойти и предложить помощь. Тем не менее, с работой она справилась. Конечно, мозг, пытаясь избежать всей этой суеты, постоянно подкидывал разные мысли, воспоминания, попытки отвлечься и увести Эдит в спокойный мир размышлений. Работа из-за этого шла медленно, будто Эдит не спала до этого дней пять. В конце дня девушка подошла к Гэвину, и, отчитавшись о заполненных отчётах и изученных архивах, как бы между делом спросила:  — Извините, а вы не могли бы договориться, может, я могла бы сидеть где-то в другом месте? Хоть она и была готова, если что, отстоять своё право сидеть за свободным столом, но лезть в конфликт и отнимать у кого-то рабочее место она не могла. Даже не представляла, что можно было бы сказать в этом случае. Гэвин мог если не договориться, то достать коллегу или же вывести своей агрессией и наглостью. Было в нём что-то дерзкое и самодовольное, это бросалось в глаза сразу. То ли недобрый взгляд светлых глаз, то ли язвительный тон в каждой фразе и напряжение в мышцах, какое бывает у людей перед первым ударом в драке. За один день много работы не выполнишь, но подметить важные мелочи, — ах, привет, преподаватель по поведенческому анализу, заставлявший вызубривать каждую главу учебника, — успеешь.  — И как ты это представляешь? Стать для тебя рыцарем и посраться с кем-то ради комфорта стажёра? Извини, дел и так много. А чем тебе не нравится место, которое ты нашла? Или ты всё это время на полу сидела? «Боже, сколько же вопросов», — проплыла где-то вдалеке усталая мысль.  — Нет, не на полу, но… — Она вспомнила слова Коннора и даже обрадовалась, каким логичным и самодостаточным выглядело ложное объяснение, — ни я вас, ни вы меня не видите. Если мне будет нужна помощь или вам захочется… Попить кофе, — Эдит легко усмехнулась, чтобы претензия звучала ещё более буднично, но вышло как-то неестественно — то нам придётся друг друга искать. А так — мы бы видели, пустует место или нет. Гэвин, кажется, успел несколько раз смертельно устать во время этого короткого монолога.  — На такие случаи существуют смартфоны. Позвони мне и не занимайся всеми этими пространственными вычислениями, кто кого видит и под какими углами.  — И вы хотите сказать, что не сорвётесь, если я позвоню, например, несколько раз подряд с какими-то вопросами? — Эдит подняла одну бровь. Видимо, это правдивое замечание кольнуло Рида, и насмешливая улыбка быстро пропала.  — Сорвусь — потерпишь. Столов свободных нет. Точка. А теперь иди, твой рабочий день уже закончен. А если сейчас продолжишь качать права, то я удалю твои отчёты и будешь писать заново.  — Это шантаж! — С нарастающим бессильным возмущением ответила Эдит.  — Придётся привыкнуть. Вспомнив этот диалог, Эдит вздохнула и села на скамейку. Домой идти не хотелось. Не хотелось проживать все впечатления в красках ещё раз, ведь отец обязательно попросит досканальный отчёт. Нужно было где-то спрятаться хотя бы на пару мгновений, чтобы переключиться из одной сферы в другую, ну или хотя бы подготовиться к этому. Странное ощущение. Первый день на любой работе всегда такой скомканный и неоднозначный, что очень трудно распознать, что ты на самом деле понял и как к этому отнёсся. Но что бы то ни было, ошибка или действительное сомнение, Эдит чувствовала, что обратной дороги уже нет. Девушка прикрыла глаза, подставив лицо свежему осеннему ветру. Всё вокруг было таким тихим и спокойным. Ей хотелось запомнить эти мгновения в парке, впитать это состояние всем телом. Но стоило Эдит прочувствовать всю зыбкость и утопичность происходящего, как в руке завибрировал телефон — сразу несколько раз, будто кто-то наконец дорвался до телефона и теперь хотел всего и сразу. На экране высветилось улыбчивое, веснушчатое лицо Калеба. Калеб и Вики стояли в сознании Эдит где-то рядом. Призрачные люди, то возникающие, то пропадающие, знающие полуправду и никогда не доберущиеся до истинной личности Эдит. Калеб знал, что Эдит любила вечеринки, но не знал, за что именно. Калеб знал, что Эдит ни с кем не встречается, но не знал, что происходит это из-за боязни привязываться и терять свободу (которой у Эдит и так никогда не было в достатке). Калеб знал, что Эдит не пьет, но не знал, что это ложь. Любое упоминание об отсутствии отношений он воспринимал как красный флаг, мол, вселенная дала знак, пора действовать. Эдит чувствовала, как меняется дружеский тон Калеба на заискивающий, стоило случайно обмолвиться о своём одиночестве. Это не могло не раздражать. И Эдит сама не понимала, что происходит: его мягкое лицо в обрамлении светлых, длинных волос практически идеально соответствовало её типажу. Калеб звонил и писал каждый день, с нежностью и вниманием спрашивая о любой мелочи дня, волновался, как за самого родного человека. И Эдит понимала, что стоит только сделать один шаг, и они будут в отношениях. Идеальных, как в любом классическом мультике, как в любом романтическом фильме. Но по ощущениям это было равнозначно тревоге непрофессионала, который стоял на вышке и смотрел на воду, бесконечно далёкую и неизвестную, и ему надо было туда прыгнуть. Сообщение Калеба было таким же, как и всегда, словно написанным по выверенному образцу: «забота + легкая шутка». «Как дела у самого милого полицейского в Детройте? ;) Не съели волки в Департаменте?» Эдит улыбнулась кончиками губ. Эта реакция тоже была уже заученной. «Вроде жива. Всё нормально, но устала сильно.» У Эдит не было желания на что-то большее. Иногда она сама вваливалась в диалог с Калебом и могла даже позволить флирт, шутки и спонтанные прогулки по ближайшим пиццериям. В такие моменты отношения с ним не казались глупой, фальшивой идеей. Они оба светились от радости, но лишь один вечер. Сегодня кто-то явно выкрутил те лампочки, которые светились в Эдит, когда она была счастлива. «Оу. Не съели, так покусали знатно, ясно ;) Рядом с моим домом открылся азиатский ресторан, вроде бы говорят, там неплохо. Поужинаем?» Эдит четко чувствовала, когда наступал её социальный лимит. Она не хотела рассказывать сначала Калебу, а потом родителям в один день о новой работе, не хотела маневрировать подробностями, выверяя, что можно кому сказать. Перед Калебом она никогда особо не выворачивала душу, боялась, что ветерану френдзоны любой подробности будет достаточно, чтобы потом выжать из неё всё: темы для дальнейших шуток, бесед и предложений. «Прости, давай в следующий раз. Я реально устала» Она написала это и засунула телефон в сумку, решив, что ответ она прочитает уже перед сном. Почему-то такой обыденный жест, знакомый каждому парню, — она знает об этом не по наслышке, — отозвался уколом стыда в висках. Мама с детства говорила, что хорошим отношением нельзя разбрасываться, а отец добавлял с нещадной жестокостью комментарии в духе: «С такой внешностью/характером/поведением тем более, Эдит!», из-за чего Эдит боялась, что отшив Калеба, закроет двери всем остальным приятным людям. Рациональная сторона мозга, понимающая, что это бред детских травм, и обычно главенствующая во всех других сферах жизни, тут всегда проигрывала эмоциональной. Было страшно игнорировать Калеба, было страшно вносить однозначность в отношения, хотя она понимала — это необходимо. Но если она согласится ещё и на отношения с ним, вкупе с работой в Департаменте, то это будет плевком в собственную сторону. В такие моменты она ненавидела его и ту вечеринку, где они познакомились. Всё было прекрасно, поцелуи и касания на границе платья и кожи, но когда дело дошло до секса, он признался, что не может заниматься им не по любви, и они всю ночь вместо этого обсуждали космос и философские концепции, выпивая украденное с кухни вино. На пьяную, грустную голову Эдит показалось, что этот парень — самый искренний и прекрасный из всех, кого она знает, и дала номер телефона, а вместе с ним все соц.сети. На утро почему-то было тревожно. Наблюдая за пробегающими мимо детьми и улыбающимися родителями, за художниками, погруженными в пейзажи на холстах, и солнечными зайчиками на бледной траве, Эдит вспомнила, почему не могла долго сидеть в этом парке. Когда она погружалась в свои мысли, ей становилось тяжело от осознания, что каждый её выбор и каждое событие в жизни приводило к одному и тому же — ненависть к себе, разочарование, учащённое сердцебиение и желание расчесать незаживающие раны по всему телу. В тот же момент она схватила свою сумку и торопливо зашагала в сторону дома, ощущая, как секундная идиллия покидала мысли.

Детройт, штат Мичиган 3 сентября 2039 года, 18:26:56

Как только Эдит входила в квартиру, из глубин тёмного коридора выезжал отец на инвалидной коляске. Той, что занимала весь узкий коридор и не давала пройти в комнату, пока не отчитаешься о всём, что он хочет услышать. Их квартира была одной из старейших в городе — вытянутая, с деревянными полами и антикварной мебелью, она напоминала бесконечный лабиринт. Свет с трудом просачивался через тяжёлые шторы, на стенах гроздьями висели фотографии и картины в рамках, — безбожно устаревший атавизм. И без того узкие комнаты сжимали пыльные серванты, стеллажи и тонны бумажных книг, которые никто уже не читал. И всё было такое старое, пропитанное молодостью отца, — вся их квартира была состроена так, чтобы он чувствовал себя уютно. Чтобы он мог загораживать проход, когда ему хотелось прижать дочь с расспросами или жену, когда хотелось ударить. Чтобы он мог погружаться в ностальгию, рассматривая фотографии за пыльным стеклом. Чтобы его чувствительные глаза не резал солнечный свет, а планировка квартиры, — такой же устаревшей, как и всё в ней, — напоминала детство. Ему было очень удобно, и даже инвалидность не избавила его от комфорта. Когда Эдит приходила, — из школы, с прогулок, из академии или работы, — он всегда выезжал на этой проклятой коляске, как чёрт на колеснице, а мама скромно выглядывала из кухни, будто любопытная прислуга. И Эдит всегда хотелось её выдернуть за руку и поставить с отцом наравне, а может даже ближе к себе, потому что её сердце сжималось от этой рабской неловкости в поведении матери. — Ну наконец-то пришла! Я уж думал, на свои гулянки ушла прямо с рабочего поста. Эдит втянула ноздрями воздух, чтобы не начать огрызаться прямо с порога. К чему было сделано это замечание? Усмирить любые положительные эмоции, если они появились в течение дня? Напомнить, какого мнения отец о дочке на самом деле?..  — Не суди по себе, пап, — сняв туфли, произнесла Эдит. Ноги болели так, будто она ходила по стеклу, — все прошло нормально. Дай пройти. Она пыталась сделать шаг в сторону комнаты, но тот ударил кулаком в стену, перегородив проход. Отъезжать он не собирался.  — Нормально? И это всё?! Я не ради «нормально» тебя ждал весь день! Ты хоть понимаешь, где ты работаешь? У тебя алкоголем уже все мозги пропитались, никакого уважения ни к отцу, ни к профессии. Я в своё время из Департамента каждый день приходил, как с праздника, только тебя уже ничего не интересует, да? Один только смысл жизни — гулянки, гулянки… Ничего больше и не впечатляет, да? Или ты нас опять обманула и никуда не ходила?.. Глаза, подернутые нервным тиком, смотрели с хитрым прищуром прямо в душу. Эдит почувствовала, как мелкая дрожь охватила руки. — «Опять»?! Что значит «опять»? Я в эту сраную академию ходила каждый день, чуть ли не без выходных, вставала в шесть утра, чтобы ехать на другой ко…  — Ты опять всё перевираешь, — цокнул отец.  — Эдит, Аарон, ну не заводитесь, — мягкий голос мамы выплыл вместе с ней со стороны кухни. Крошечная, худая женщина с вечно грустными глазами давила на жалость одним своим существованием. У Эдит болели зубы от того, с какой силой она стиснула челюсть, чтобы не заплакать. Глупые, абсурдные обвинения и требования, — визитная карточка отца. Она никогда не понимала, чего он от неё ждал. Эдит знала, что если бы пришла счастливая и рассказывала все подробности взахлёб, то он бы её резко осадил и сказал, что она — инфантильная дура, и скоро эту наивность из неё выбьют. Если бы пришла и рассказала всё сразу, но без лишних эмоций, он бы сказал, что она недостойна этой работы с таким пофигизмом. Она чувствовала только усталость. Во всём теле, в каждой извилине мозга.  — Так что, дорогая? Как прошёл день? Ну уж услужи старикам, расскажи что-нибудь, — мама улыбнулась и приобняла дочь за плечи, отводя на кухню. За ней тенью последовал отец. «Вам мало разочарования во мне, да?», — мысленно усмехнулась Эдит, садясь на стул. На столе уже стыл чай в тонких, фарфоровых чашках. Это что-то новое, обычно они обходились старыми кружками. Видимо, действительно родители воспринимали этот день как праздник, но кроме чая на столе ничего не было.  — Хоть скажи, как зовут сослуживцев, может, я кого-то знаю, — голос отца неожиданно стал мягче, — например, Хэнк Андерсон или Мэрайя Рид. Мы с ними начинали, хорошее время было… Это же я рано ушёл, точнее, повысили меня, а у них там, наверное, целая жизнь сложилась! Когда Аарон Уайтхэд говорил о службе, его голос становился на удивление мелодичным и мягким, таким обычно говорят с детьми, но Эдит этого боялась даже большего его криков. Обычно, когда отец выныривал из воспоминаний, то становился ещё злее обычного.  — Ладно, но там правда не было ничего интересного. Мой наставник — Гэвин Рид…  — Гэвин? Уже наставник?! Вот это да, — резко захохотал отец, — я его помню ещё когда он даже говорить не умел, а уже наставляет мою дочь! — Не волнуйся, в чём-чём, а в разговорах он теперь мастер. Говорят, он та ещё дрянь. Когда Эдит это произнесла, то на душе стало легче, будто она наконец призналась в том, о чём раньше и подумать боялась. Ей хотелось верить, что завтра всё изменится, и его настроение станет лучше, а в идеале они вообще поедут на задание и станут полноценными напарниками. Конечно, наивнее идеи придумать невозможно, но девушке до последнего не хотелось думать, что она теперь будет его личной кофеваркой, а в качестве премии будут только сочувствующие взгляды сотрудников.  — Что за слова, Эдит?! Как можно так отзываться о наставнике? Ты там всего день пробыла, а уже, видимо, решила, что все тупые, а ты одна — непризнанный гений, да? Имей уважение!  — Да о каком уважении идёт речь, если я сегодня весь день выслушивала, какая я тупая, при этом всё, что я делала — заполняла документацию и носила кофе! Меня на один уровень с андроидами поставили, причём не самыми продвинутыми. Он мне всеми способами показал сегодня, что уважать меня не собирается. Я хоть дома могу сказать всё, что думаю?! Эдит ненавидела говорить с отцом. Ненавидела, когда слёзы болью скапливались в горле, а тело полностью отдавалось панике. Что он ждал услышать? Что она должна была сделать в первый день грёбаной стажировки, чтобы он перестал оскорблять её?  — Андроиды, точно… Я уж и забыл. Много их там? — Уже спокойным голосом спросил отец. Эти американские горки никогда не заканчивались. Один и тот же круг, из которого Эдит не могла выйти — не хватало выносливости и сдержанности, и, видимо, внутренней силы. Отец начинал провоцировать эмоции, получал их сполна, ненадолго успокаивался. И так — раз за разом, пока не надоест. Эдит сделала глоток. Иронично, что мама налила ромашковый чай, видимо, им обоим, а сама во время разговора больше следила за индейкой в духовке, нежели за их перепалкой. Неудивительно, что маме хотелось отвлечься — ничего нового в их диалогах не было, а выматывали они сильно даже тех, кто участвовал в них косвенно.  — Немного. Я увидела только одного активного, занимается тем же, чем и я — дурацкой документацией. Нет, я не ждала расследований мирового масштаба, но… Нет, стоит прикусить язык за зубами — любая жалоба тут же была бы воспринята в штыки. А его криков сегодня уже хватило сполна. Департамент, полиция и ФБР — святая троица для отца, и возражений быть не должно. Она выскажет это Калебу, Вики или очередному незнакомцу на вечеринке, достаточно пьяному, чтобы забыть об этом разговоре через пару минут. Только не отцу. Она хотела, чтобы этот допрос уже закончился, поэтому вздохнула, допила одним глотком чай, и сказала: -… Но я довольна. Честно, — в животе заныло от такой очевидной лжи, — все же с чего-то начинали, я не жалуюсь. Познакомилась с милой девушкой по имени Кэйтлин, она сказала, что будет помогать. Отец удивленно поднял брови от такой резкой смены настроения дочери. В кои-то веки ему не нашлось, что ответить, и он улыбнулся.  — Ну во-от, этого я и ждал! Ладно, иди хоть руки помой, скоро ужин будет готов. Он отъехал в сторону, освобождая проход. Эдит еле сдержалась, чтобы не убежать в свою комнату в эту же секунду.  — Я не голодна, спасибо, — сказала она и быстро вышла из-за стола. На самом деле, она очень хотела есть, но не настолько, чтобы сидеть с родителями на кухне и продолжать эти пытки.