(don't) save me

      Чимин будит Юнги ближе к утру, выглядя очень уставшим и измотанным, и сразу же ложится на небольшую софу, проваливаясь в сон. Юнги, проснувшись, быстро встает с кресла, роняя на пол изъеденное молью покрывало. Парень недоуменно смотрит на яркий кусок ткани, взявшийся непонятно откуда. Юнги не помнит, чтобы укрывался чем-то, когда засыпал. Он вообще не помнит, как уснул, помнит только, что жутко умаялся с дороги, а Чимин что-то очень долго рассказывал, пытаясь, кажется, в рекордные сроки наверстать дневные часы молчания. Стало быть, Чимин сам укрыл его ночью. Зачем? Юнги еще с минуту таращится на скомканное на полу покрывало, не понимая, зачем парень вообще сделал это и, так и не найдя ответа, решает просто забыть об этом странном и, с точки зрения Юнги, ненужном проявлении заботы. Спрашивать об этом он уж точно не станет, так что самое простое — сделать вид, что он ничего не заметил.       Пока Чимин спит, Юнги неспеша завтракает консервированными персиками, найденными вчера в магазине, затем перебирает содержимое рюкзака и вновь очищает оружие. Небо медленно окрашивается в розовые предрассветные тона, Юнги наблюдает за этим через тонкие прорези в жалюзи, не рискуя расширять обзор. Вскоре в комнату начинают проникать первые солнечные лучи, такие редкие в последнее время и оттого приносящие почти неуловимое чувство слабой радости.       Чимин, которого во сне стало слепить только взошедшее солнце, тихо перекатывается на другой бок, повернувшись к окну спиной и снова засыпая. Юнги решает дать ему поспать еще немного, прежде чем разбудить и отправиться дальше. Сегодня им предстоит тяжелый путь, пусть лучше наберется сил перед долгой дорогой, чем потом снова будет ныть каждые пять минут. Вчера они, наконец, дошли до района Тондэмун, а сегодня им предстоит довольно долгий и утомительный путь, потому что после начала эпидемии здесь было слишком большое скопление зараженных, и власти не придумали ничего лучше, чем разбомбить район. В результате это место теперь состоит из сплошных руин, обломков небоскребов и осколков того, что когда-то было главными достопримечательностями всего города. Переход через руины может затянуться очень надолго, потому что предстоит перебираться через бесконечные завалы, а с больной ногой Чимина это и вовсе может стать непреодолимым препятствием, но Юнги не теряет надежды пересечь район как можно быстрее.       Будить Чимина не приходится — он сам с тихим стоном сперва принимает сидячее положение и, потирая опухшее после сна лицо, наконец, поднимается со спального места.       — Доброе утро, — бубнит Чимин, все еще зевая и силясь разлепить веки.       — Доброе. Поешь и собирайся, скоро будем выдвигаться, — ровно отвечает ему Юнги, поправляя портупею с ножом у себя на бедре.       Чимин тратит на все это не более пятнадцати минут, и Юнги нехотя признает, что вчерашние промахи парень исправляет весьма прилежно. Может ведь, когда хочет. Или просто боится снова разозлить Юнги. Второе, конечно, вероятнее.       На улице, несмотря на солнце, оказывается очень холодно и ветрено. Погода, очевидно, теплом радовать больше не собирается. Юнги помнит, как тяжело было переживать первую зиму после начала эпидемии. И то он был в гораздо более комфортных условиях, чем сотни других выживающих людей. Чем потом обернулись эти комфортные условия вспоминать ему, правда, не хочется совсем, и он надеется никогда больше не пересечься с теми людьми, которые тогда для него казались спасением, но он прекрасно понимает, что Сеул — не очень большой город и когда-нибудь эта встреча произойдет все равно. Но думать об этом сейчас бесполезно, так что Юнги просто сосредотачивает все свое внимание на их нынешней цели.       Руины они видят еще издалека. Некогда величественный район, полный небоскребов и бизнес-центров, сейчас похож на гигантское нагромождение камней, арматуры и стекла. Даже зараженных здесь не так много. Юнги смотрит на эти руины и пытается воссоздать в памяти то, как это место выглядело до того, как все случилось, и, к собственному удивлению, не может. Словно эти руины — это уже что-то настолько давнее и приевшееся, что кажется, словно никак иначе раньше и не было, словно прошлого и не существовало вовсе. Это вызывает в нем едва заметную боль, которую Юнги сразу же глушит в себе, потому что нельзя, потому что эмоции мешают трезво мыслить, они чересчур лишние в этом разваливающемся на куски мире. Эмоции здесь — роскошь, позволить которую себе Юнги уж точно не может.       Юнги медленно бредет вперед, осматриваясь по сторонам. Это так странно — идти по когда-то знакомым до боли улочкам и не узнавать их. Вместо зелени деревьев — голые ветки чудом уцелевших кустарников, вместо невероятного запаха аппетитной уличной еды — вонь разложения и оседающая в глотке пыль, вместо шума оживленной улицы — редкие крики зараженных вдалеке и одинокий вой ветра.       — Это так грустно, — внезапно негромко говорит Чимин.       — Что именно? — обернувшись, спрашивает Юнги.       — Видеть это место таким. Видеть весь город таким.       Юнги утвердительно кивает и молча продолжает путь. Пожалуй, это действительно грустно, с этим он согласен. С неба, будто в насмешку, светит все такое же яркое солнце, ветер все так же поет свои песни, иногда слышен далекий щебет птиц. Жизнь, кажется, продолжается, вот только вопрос в том, жизнь ли это? Она — лишь жалкая пародия на ту жизнь, прежнюю. Словно старый реквизит на сцене, вырезанный наспех, к которому подойди поближе — и увидишь кривые неумелые мазки кистей по неровной картонной поверхности.       Новая жизнь напоминает о себе сразу же клекотом Неофита за невысокой грудой обломков. Юнги снимает с плеча лук и, обойдя нагромождение, выпускает стрелу в голову зараженному. Тот валится на землю, скатываясь с горы и ударяясь и без того простреленной насквозь головой о камни, разбивая ее, как орех. Серые плиты окропляет грязно-бурая кровь вперемешку с содержимым черепа, и Юнги находит это зрелище отвратительным. Юнги и жизнь такую находит отвратительной, словно она вся сплошь покрыта гноящимися ранами, которые не исцелить и не вылечить.       Впереди вырастает гигантская гора из обломков, обойти которую не представляется возможным. Придется перелезать. Юнги тяжело вздыхает, понимая, что это может затянуться надолго, и первым ступает на пыльные бетонные блоки. Он хватается руками за те камни, что повыше, и осторожно залезает дальше. Позади слышно, как сопит от натуги Чимин. Юнги преодолевает метр за метром, прощупывая пальцами поверхность, проверяя надежность, потому что сейчас они где-то на шестиметровой высоте этой горы и если кто-то оступится и полетит вниз — шансы пережить такое падение будут минимальны. Еще и торчащие повсюду металлические штыри постоянно цепляют своими острыми краями одежду, мешая быстро двигаться вперед.       Юнги только собирается ухватиться за изогнутый кусок арматуры, чтобы подтянуться повыше, как позади него раздается грохот осыпающихся камней. Он оборачивается как раз в тот момент, когда Чимин с паникой в глазах теряет точку опоры и начинает соскальзывать вниз. Юнги быстро цепляется за ржавый металл левой рукой, молясь, чтобы ничего не обрушилось, а правой в последний момент успевает схватить уже съезжающего вниз Чимина за запястье.       — Держу тебя, — хрипит Юнги, силясь устоять на опасно раскачивающемся бетонном блоке самому и удержать Чимина.       У Чимина глаза широко распахнуты от страха, и ноги беспорядочно пытаются найти точку опоры. У Юнги губы до побеления сжаты, и вены на руках выступают от натуги. Он чуть меняет свое положение, понадежней ухватываясь за торчащий прут арматуры и, упершись ногами в другой крупный обломок, выглядящий куда устойчивей, чем предыдущий, посильнее сдавливает запястье Чимина и дергает его на себя, подтягивая выше. Парень, наконец, упирается чуть дрожащими ногами в неглубокие уступы и хватается свободной рукой за металлическую рейку. Юнги отпускает его руку и Чимин уже самостоятельно цепляется за выступ, наконец, принимая более устойчивое положение.       — Спасибо, — выдыхает Чимин, как только слегка успокаивается и может двигаться дальше.       Юнги в ответ лишь кивает и лезет дальше. Вскоре он преодолевает вершину и начинает осторожно спускаться вниз, минуя торчащие прутья и кое-где виднеющиеся осколки стекла. Чимин не отстает, двигаясь быстро, но осторожно, видимо, не желая повторять приключившегося пару минут назад.       В какой-то момент нога Юнги слегка соскальзывает и он, покачнувшись, почти падает, но его быстро хватают за рюкзак и с силой дергают назад. Юнги тут же группируется и цепляется руками за первый попавшийся кусок камня, чтобы устоять на месте.       — Осторожнее, — кряхтит Чимин, отпуская рюкзак Юнги.       Юнги недовольно ворчит что-то похожее на «я бы и сам справился», но дальше спускается с удвоенной осторожностью.       Наконец, их ноги касаются ровной поверхности и оба парня с облегчением выдыхают.       Впереди тоже видны завалы, но настолько огромных, как этот, больше нет. Большую часть нагромождений можно относительно спокойно обойти, и это заставляет парней немного приободриться.       Юнги без промедлений идет дальше, желая как можно скорее преодолеть этот участок. На самом деле он думал, что дорога займет куда больше времени, но они двигаются быстрее, чем он рассчитывал, так что, Юнги надеется, может быть за сегодня они смогут даже перебраться и через Сондонгу. Судя по солнцу, время только близится к полудню, а они почти вышли из района Тондэмун. То ли Чимин себя чувствует лучше и идет быстрее, то ли Юнги недооценил их накануне, решив, что дорога затянется, но факт остается фактом — они выберутся отсюда менее чем через час, Юнги уверен в этом.       Юнги поднимает голову и смотрит на безоблачное небо с ярким пятном солнца на нем. Стоя вот так и смотря на бескрайнее голубое полотно, может показаться, словно и нет вокруг никаких разрушений и мир такой же как обычно. Но Юнги опускает и голову и перед его глазами вновь бесконечность каменных обломков, стекла и металла. От реальности, как бы не хотелось, сбежать не получится.       — Знаешь, недалеко от этого места жил мой лучший друг раньше, — Юнги внезапно слышит тихий голос Чимина позади.       Юнги уже порядком подустал от вечных баек Чимина, но это место такое пустое и безжизненное, что разбавить его хотя бы чужими рассказами не кажется чем-то ужасным, поэтому Юнги даже не раздражается и не заставляет Чимина заткнуться, как это обычно бывает.       — В тот день, когда началось все это, он был дома. Сначала объявили о введении чрезвычайного положения, а вскоре весь район просто разрушили, — мрачно продолжает Чимин.       Юнги хочется огрызнуться и ответить, что он прекрасно помнит о том, что происходило в тот день, но он не делает этого, понимая, куда клонит Чимин.       — Его дом просто сравняли с землей. Так же, как и десятки других. За какие-то несколько минут его лишили жизни, а меня — лучшего друга.       Юнги не то чтобы интересно прошлое Чимина, и не то чтобы он сильно сочувствовал ему, потому что он тоже много потерял в тот день, но распространяться об этом не считает нужным. Просто рассказ Чимина наталкивает его на мысль.       Насколько все в этом мире не вечно. То, что когда-то считалось непреложной истиной, непоколебимым кремнем — разрушилось в одночасье, превратилось в те же руины, через которые они сейчас пробираются. Как же быстро сломалось это хрупкое равновесие, приведя к тому, что они сейчас имеют — бесконечной гонке за выживание, страху и жестокости. Люди, которые, ты думал, будут с тобой всю жизнь — уходят или погибают, и ты остаешься один, продолжаешь жить существовать дальше. Это похоже на сломанные старые часы, чьи стрелки никогда больше не укажут на счастье и спокойствие.       — Это впервые, когда я так близко к месту, где погиб самый дорогой мне человек, — произносит Чимин.       Юнги по голосу слышит, что Чимин грустит. Нет, не грустит. Это не грусть, далеко не она.        Это горе.       То самое, что сизым дымом стенки горла обхватывает, заставляя судорожно сглатывать подступающие слезы. Юнги знает это чувство, помнит его, но Чимина подбадривать не спешит. В мире, где все летит в тартарары в считанные секунды, нет места для горя. Юнги запретил себе, значит, и Чимин сможет. Когда-то давно, еще в самом начале всего этого ужаса, Юнги поклялся себе, что забудет о прошлом, перестанет надеяться на будущее и останется лишь в холодном опасном настоящем, сохранив при себе лишь злость и бесконечное желание выжить. Остальные эмоции он выжег из себя раскаленным железом, забыв о том, что когда-то существовало что-то помимо выживания и злости, которая и держит его на плаву уже столько времени.       Юнги почти на веках у себя отпечатал: эмоции — верная смерть.       Перелезая через небольшое нагромождение камней и осколков и цепляясь мозолистыми руками за торчащие прутья арматуры, Юнги вновь напоминает себе свой негласный закон. Не вспоминать прошлое, не привязываться в будущем.       Юнги дает себе обещание.       Никаких чувств. Никакого сочувствия, никакой печали, никаких сожалений и, уж тем более, любви. Нет эмоций.       Так думает Юнги, зачем-то оборачиваясь и наталкиваясь взглядом на мокрые щеки Чимина.       Юнги не испытывает эмоций.       Но Чимина становится жаль.