Человек из машины

Всего лишь пару секунд назад я еще рассекал на неспешном винтовом кукурузнике, вместе с Эльбой созерцая виды северных полей, лесов и побережий, как, вдруг, осознаю, что на самом деле стою у порога своей комнатушки, в утреннем полумраке, уже одетый в летный комбинезон и обутый, а остановился лишь для того, чтобы по привычке окинуть напоследок взглядом свое жилище. По всей округе завывала сирена, мерная, неспешная и заунывная. Раздражающая настолько, что была способна пробиться сквозь любые глубины сна и заставить тело действовать самостоятельно, пока разум все еще просыпался. Временами нам устраивали подобные внезапные побудки и, по сему, все происходящее не вызывало какого либо удивления у меня, и у всех прочих. В коридорах общежития громко хлопали закрываемые наспех двери, гремели ботинками торопившиеся летчики, не учиняя, однако, толкучку возле дверей. Улица встретила нас утренней прохладой и легким туманом. Далеко на востоке, над лесными кронами светлело небо, но солнца видно еще не было. Добежав до плаца, мы выстроились, перед уже ожидавшей нас майором. Перекличка показала, что отсутствующих среди нас нет и весь летный состав находится в полном сборе. - Вольно, лейтенант, – ответила командир на доклад Клима. – Возвращайтесь в строй. – пока Кузнецов шел на свое место, она еще раз окинула наш строй взглядом. Бледность лица майора, ровно как и чернота ее волос, ясно выделялись в предрассветном полумраке. Когда лейтенант вернулся во главу строя, она продолжила. – Слушайте меня внимательно: эта тревога не учебная и следующая информация важна особенно. Некоторое время назад, на севере, по всему побережью страны, были атакованы наши военные объекты, за чем последовала высадка войск противника: началось вторжение. Согласно приказу верховного командования, все военные части приводятся в боевую готовность. Всем летным частям, в зоне действия которых находятся северные территории требуется вступить в бой как можно скорее, чтобы сдержать наступление. Первой отправляется дежурная группа, ваши самолеты уже готовы. Группу поведет лейтенант Кузнецов. - Так точно! – отозвался из начала строя Клим. - Более точные приказы вы получите сразу после отправки. Первые – по машинам, вторые готовиться к вылету. Вольно! Пилоты мигом сорвались с места, словно этого только и ждали, и лишь я с Вацлавой в нерешительности остались на месте, полными недоумения глазами глядя то друг на друга, то на командира. - Товарищ майор, – первым подскочил я к ней. – Разрешите обратиться? - Говори, – перевела командир взгляд с бегом удаляющегося в сторону ангаров столпотворения летчиков на нас. - В какую группу включены мы? - Какая квалификация указана в ваших документах? – я не мог четко разглядеть в темноте выражение лица майора, однако к привычному холодку в ее голосе примешались легкие нотки недовольства и раздраженности. - Пилот разведчика. - Задачи разведчика? - Сбор информации на указанной территории, при помощи самоличного наблюдения и работы с приборами. - Когда разведчик вступает в бой? - Разведывательный самолет не оснащен вооружением, и вести бой не может. - Впредь не забывайте об этом, – взяв свои очки двумя пальцами за левую дужку, она поправила их. - Когда будут приказы для разведки – я вам сообщу. Сейчас оставайтесь наготове. Вольно. Не дожидаясь нашего ответа она резко повернулась и быстрым, цокающим, шагом направилась к зданию штаба. - И чого тогда волите делать нам? – спросила Вацлава, глядя в спину командиру. Вопрос не был адресован майору, но та и не выглядела готовой уделить нам еще несколько секунд времени. – Сидеть сложа руки, пока остальные работать будут? - Пошли к ангарам, – предложил я. – Что надо будет, так поможем пока техникам, а как самих позовут, то мы тут как тут! Для ответа Вишинской слов не понадобилось, тот и без них ясно читался в ее голубоглазом взгляде, сейчас расставшимся с присущей в последнее время напускной строптивостью. Поглядев несколько секунд друг на друга, мы не обмолвившись и словом, поспешили к ангарам, попутно глядя на первые из «ЯКов», что с шумом пронеслись по взлетной полосе, заставляя согнуться к земле окружающую траву, и на полной скорости взмыли в небо. На наше заявление дядя Мигель ответил, дескать единственное, чем мы сейчас можем помочь – это никого не отвлекать от работы. Взгляд и голос его при этом были такими, что на корню отбивали все стремление настоять на своем. Прежде я нашего главного техника таким никогда не видел. Только и уходись с видом, мол все происходящее нас не касается, ни я, ни Вацлава не собирались, и раз дело нам поручать отказались, то остается только демонстрировать свое неравнодушие личным присутствием. Так себе помощь, но это все, что мы сейчас можем. Дабы никому не мешать, мы отошли в сторонку, поближе ко входу, возле которого стояла и наблюдала за всем происходящим в ангаре знахарка, уже бывшая здесь на момент нашего прихода. Совершенно не обращая внимания на всегда раздражавшие ее слух лязг металла и шум двигателей она провожала взглядом первый из самолетов, что выкатывали отсюда на взлетную полосу. Из незакрытой кабины нам махал рукой пилот – не могу сказать, кто именно это был, так как лицо скрывало опущенное стекло шлема, на котором отражались отблески окружающих огоньков. Была видна только его улыбка, которую, надеюсь, он сможет увидеть и сам, в будущем глянув на только что сделанное мною фото. Не успел этот «ЯК» выехать на одну из взлетных полос, как за ним уже ехал следующий, но уже с закрытой кабиной и другим номером, а в остальном ни чем не отличимый: такая же модель, то же вооружение под крыльями, такой же окрас в сизых оттенках, такие же красные завивающиеся линии, складывающиеся в узор защитной росписи. За вторым самолетом следовал третий, за тем четвертый, потом пятый... и так до тех пор, пока ни единого «ЯКа» в ангаре не осталось. Когда последняя их пара умчалась навстречу облакам, знахарка так и продолжила стоять на месте, теперь глядя в небо, туда, где исчезли эти «рукотворные птицы». Глядела туда, приложив ладони к сердцу, как на старых картинах и в старом кино. - Ничего, дети, – прозвучал рядом голос дяди Мигеля. Сейчас вечно присущий ему задорный настрой таковым не был, а лишь казался, будто под внешностью техника прятался незнакомец, бывший пусть и неплохим но не настолько умелым актером, чтобы подражать полностью. Он привычно улыбался, а голосу вернулись нотки легкой беспечности, но в них ясно различалась напускная фальшь. – Вас тоже без работы не оставят – не та майор женщина, чтобы в такое время у нее кто-то без дела просиживал. Найдет она его вам – то вопрос лишь времени. Лучше, пока есть возможность, сходите куда-нибудь, хоть мячик покидайте. Здесь до возвращения самолетов все равно ничего не будет. А что он еще мог нам сказать? Разве что, предложить постоять столбом рядом со знахаркой, предаваясь печали, чего, если война затяжная будет, нам хватит и без того с лихвой. Перебрасывать через сетку мячик желания, правда, было не больше, как и идти за ним в спортзал: вместо этого свободное время было решено уделить игре в бильярд – стол для него находился в отдельном помещении, в здании нашего общежития. То и дело поглядывая в окно, на видневшуюся вдали взлетку, мы загоняли шары в лузы. На этот раз счет у Вацлавы выходил больше моего, и чем дальше, тем разрыв становился сильнее. Только, на лице ее не промелькнуло и тени улыбки: лишь хмурилась, да скалилась как-то недобро, и даже немного пугающе. Взгляд Вишинской редко посещала осмысленность, и лишь на считанные секунды, после чего тот снова становился отсутствующим, как, если бы, она была человекоподобным роботом. Наверное, я и сам немногим отличался от нее, ибо часто ловил себя на том, что стою глядя в одну точку таким же невидящим взором, хотя мой черед бить уже давно настал. Не оставляло меня нехорошее чувство, подобно кислоте, начавшей разъедать тело изнутри: все сейчас там, на передовой, в то время, как мы здесь шары гоняем, будто предатели какие-то. Пусть нам это велено приказом, но разъедающего ощущения оно не унимало и малость. Зато, как услышали шум приближающегося самолета, то оживились мигом – Вацлава сразу стала похожа на себя прежнюю. Как по команде, мы вместе подскочили к окну, начав высматривать в небе заветные силуэты. Летит – виден среди редких утренних облаков одинокий самолет, с такого расстояния казавшийся крохотным, как миниатюрная моделька. Издали определить сложно, но вот чувствую, что кто-то из наших. Сильнее беспокоит другое: почему один? Вышел из боя по приказу, о чем может говорить черный дымный шлейф, идущий от левого крыла, или потому, что больше никого не осталось? Первой сорвалась с места Вацлава, со всех ног устремившаяся ко взлетно-посадочной полосе, прямо по газонам, я еле поспевал за ней. Мы были на полпути к ангарам, когда шасси «ЯКа» соприкоснулись с асфальтом «взлетки». Самолет, за которым следовала пригибавшая к земле траву волна ветра, начал резко снижать скорость, аж резина на колесах громко заскрипела, но даже так за ним было не угнаться. Остановилась эта «рукотворная птица» в самом конце полосы, возле ангаров, где уже собралась команда техников и санитарный автомобиль. Все эти санитары и техники, стоило самолету окончательно замереть на месте, тут же бросились на помощь пилоту, который, впрочем, выбрался из кабины без посторонней помощи, на первый взгляд целым-невредимым. - Ну, и чого там? – еще не добежав выкрикнула на ходу свой вопрос Вишинская, даже не пытаясь скрывать волнение. В повернувшемся к нам пилоте я узнал Олега, подняв руку высоко вверх, он приветливо махнул нам. Он же не стал бы вести себя так, будь все вправду плохо? - Все путем, воюем! – громко ответил нам пилот, скребя второй рукой белесую короткую шевелюру. – Только меня подбили чуток, вот лейтенант и велел отступать сюда. - Ничего себе, чуток! – то ли негодующе, то ли удивленно воскликнул один из механиков, осматривая «ЯК» с противоположной от нас стороны, где как раз несколько секунд назад перестал идти черный дым. – Да тут крыло не пойми каким чудом не разлетелось на куски в полете! Про фюзеляж вообще молчу, ибо это теперь какой-то дуршлаг! Не знаю, как эта машина долетела, но в воздух ей не подниматься отныне долго. - Так дайте мне запасную, – с готовностью ответил Олег. – Я сразу на помощь остальным приду! - Не положено сейчас запасные выдавать, – ответил дядя Мигель пилоту, заставив того мигом сникнуть, растеряв весь былой задор. – Приказ майора. Эту «птицу» сейчас оттащим в ангар и начнем чинить. Или на запчасти разбирать. А сам пока иди майору доложись. - А расскажите, как там, в бою, – не дожидаясь ни чьего ответа, спросила Вишинская, оперевшаяся рукой о фюзеляж «ЯКа» и пытающаяся восстановить сбитое дыхание. - В точности, как на виртуальном симуляторе, – усмехнулся летчик. – Или вы хотите послушать, как я маневрировал и стрелял? Этого я не расскажу, так как сам не помню: в бою память такие вещи плохо запоминает. На этом он оставил все разговоры и поспешил к командиру, а нам оставалось опять стоять в стороне, наблюдая за работой техников. Оттащив побитый самолет в ангар, они принялись копаться в потрохах фюзеляжа и проверять исправность систем. Копались так почти с полчаса, там и Олег успел вернуться и замучить механиков вопросами до такой степени, что те начали отгонять его от себя с руганью. Затем дядя Мигель, получив на планшет сообщение, велел оставить «ЯК» и начать готовиться встречать остальных пилотов, уже взявших обратный курс, на нашу базу. Взяли несколько раскладных столиков, развернули их на газоне, рядом с тем местом, где я вчера сжигал свой неудавшийся рисунок; понесли бутылки с водкой и черный хлеб. Вскоре пришла майор, с невозмутимым видом вставшая возле ангара и укрывавшаяся от первых лучей солнца под своим зонтиком. Стояла она почти недвижимо, будто памятник, глядела в небо, в направлении, откуда должны были вернуться наши самолеты, пока техники за ее спиной расставляли по столикам рюмки, наполняя их спиртным и оставляя рядом с каждой из них кусочек черного хлеба. Это же они так хотят отметить успешный вылет, верно? Солнце успело полностью подняться над деревьями вдали, и сменить окрас с рыжего на более желтый, к моменту, когда наши «ЯКи» начали кружить над базой и попарно садиться. Будучи разбитыми на звенья, они легко поддавались подсчету. - Трех машин не хватает. Где же они? – высказал я собственные наблюдения и опасения. - Франтишека убили, вот поэтому одной из машин и нет, – пояснил мне стоявший рядом Карл, с хмурым видом куривший сигарету. - Как, убили? – дрогнувшим голосом спросила Вацлава. - Может, его просто подбили, и он катапультировался? – довершил я мысль. - Нет, - мотнул головой Карл. – Наше звено вступило в сражение, я собственными глазами видел, как в его самолет угодила ракета, прям в носовую часть. Тут никак не выжить, дети. - Бедный Франтишек, – наблюдавшая за нашим разговором Ада приложила обе ладони к своему лицу. – Молодой был. А у нас Тереза упала. Мы в бой не вступали, а отработали по указанным позициям, и назад. Тут вижу, справа от меня мерцать начало, ну будто второе солнце в небе загорелось – это на ее самолете роспись так ярко загорелась, видать на особо прожорливых сушителей наткнулась. А потом ее самолет резко пошел вниз, как камень, по радиосвязи Тереза не отвечала, но я успела заметить, что она раскрыла парашют. Надеюсь, она вернется сюда живой. Но что случилось с третьей машиной? - Несколько минут назад был получен сигнал радиомаяка Евы. Поисковая группа уже отправлена, – сказала майор отчитавшемуся ей лейтенанту. – Когда все пилоты сядут, пусть отправляются к столу. Мигель, все машины дозаправить и перезарядить. - Так точно, – кивнул главный техник. – Уже делаем. Вскоре все самолеты благополучно сели и были отбуксованы в ангары, а пилоты собрались вокруг раскладных столиков, выстроенных в линию. - Не стойте в стороне, дети: вы тоже летчики, – дядя Мигель подтолкнул в спину меня с Вацлавой. Не взятыми оставались еще три рюмки, одну из которых выставили в центр застолья, накрытую кусочком черного хлеба. - Товарищи, – сказала стоявшая во главе этого застолья майор, когда я с Вишинской заняли место, с краю. – Первый день новой войны принес нам новые потери. Однако, пусть гибель Франтишека вместе с горечью даст вам и больше сил биться до последнего ради нашей победы, – подняв рюмку она выпила первой, осушив емкость залпом и поморщившись так, будто водка причиняла физическую боль, а не просто была отвратительной на вкус. – В ближайшее время предстоит еще один вылет. Отдыхайте и готовьтесь. *** Чуть позже, как командир и обещала, нашим поступило новое задание, с которого вернулись быстрее, и не понеся потерь. Еще чуть позже майор вызвала меня к себе в кабинет. - Ваша задача: провести разведку на обозначенных участках, – сказала она, сидя за столом и глядя на меня с Вишинской поверх своих очков. Вела себя и говорила командир в привычной холодной манере, словно все происходящее было непримечательной повседневной рутиной. – Просканируете местность на наличие и количество людей и техники. Сильно не снижаться: вероятность применения противником средств ПВО почти стопроцентная. В случае столкновения с перехватчиками – немедленно отступать на базу. Не забывайте держать связь: я буду лично контролировать ход выполнения задания. Вопросы? - Никак нет! – хором ответили мы. - В таком случае: вольно. Самолеты ждут. Через несколько минут мы, как и позавчера, уже находились в кабинах наших разведчиков. Готовые к вылету, наши машины стояли в пусковых шахтах. Как обычно, впереди вдоль стен горят ряды лампочек, звук гула моторов перебивает голос майора в радиоэфире, требующий отчитаться об исправности систем; приборы на панели привычно подсвечены мягким зеленым неоном. Все как обычно, как и бесчисленное количество всех предыдущих вылетов. Только сейчас кажется оно как-то иначе, будто что-то по-другому, ведь не на обычный осмотр границ отправляюсь, а в самую настоящую разведку, где если в меня будут стрелять, то с четким намерением убить. - Десятисекундная готовность! Девять. Восемь. Семь... Каждая из секунд, что отсчитывала майор, длилась будто бы дольше положенного – не более, чем действие стимулятора реакции, но в голове усиливалась мысль, мол, специально командир тянет время, стремясь томить мне душу. От подобного ожидания все тело начинало дрожать сильнее и сильнее. Чувствую себя как на ожидании результатов экзаменов. - Два. Один. Пуск. Снова сила инерции теснит меня в кресло, ряды лампочек сливаются в единые полосы, а светлое пятно впереди – открытый люк шахты – становится все больше и больше. Резкая перемена освещенности, при выходе наружу, заставила на миг зажмурить глаза. Коротко пискнул навигатор, чей экранчик с краю приборной панели отобразил карту с маршрутом. Красная с севера, синяя с юга, проходила через горные хребты линия фронта. Вернее, не линия, а синусоида: где-то противник смог прорваться дальше, где-то наши продолжали удерживать позиции, вот и образовалась «ножовка». - «Гермес-1», – начал я докладывать, оглядываясь назад, на стремительно отдалявшуюся родную базу. – Полет нормальный, все системы работают исправно. Захожу на курс, прием. - «Гермес-2». Полет справный, системы справны, захожу на курс, прием! - Вас поняла. Приступайте к выполнению задания. Конец связи, – ответила нам по радиосвязи майор. Взяв направление восточнее моего, самолет Вацлавы постепенно становился все дальше и дальше от меня, через полминуты превратившись в плохо различимое пятно вдали, а еще через полминуты окончательно потерявшись из видимости. Вот я остался один – но это не значит, что не справлюсь. Просто не по-себе теперь чуточку. Мой же собственный маршрут сейчас, как и в моих прошлых заданиях по облету границ, шел на север: до самих горных хребтов могу без навигатора добраться, ведь все ориентиры не хуже родной базы знаю. Поначалу мир внизу выглядел как обычно: казалось, что бесформенные кляксы городов продолжают жить как и прежде, а точки объектов инфраструктуры работать как ни в чем не бывало, ведь если близ них что-то и горело, или стреляло, или каталось, то всего этого было не больше, чем в любой другой день. Только колонны техники и повышенное количество составов на железнодорожных путях свидетельствовали о войне. Но, чем ближе к фронту, тем сильнее картина менялась: тут и дым виднелся в разных местах, поднимавшийся стопами к небу; и горящие поля с лесами; и большие скопления войск, с моей высоты выглядевшие как копошения муравьев. И чем ближе, тем всего этого больше было. Я как раз начал снижать высоту со скоростью, и мог получше рассмотреть происходящее внизу. В поле среди дыма пожарищ ползли на север кривые ряды танков, объезжающих исходившие черным дымом остовы своих павших собратьев. Среди горящей травы также обнаружился один сбитый вертолет. Большего разглядеть не успел. Впредь нужно быть внимательнее: начиналась территория, в навигаторе отображенная красным – тут, попади я в беду, наши только и смогут, что смотреть да вспоминать, как я им сейчас приветственно крыльями качал. В боях на виртуальном симуляторе у меня хорошо получалось уходить от Вишинской с ее вечным стремлением сесть мне на хвост, и даже на этом неповоротливом разведчике я смогу провернуть кое-какие трюки, лишь бы не растеряться при виде врага! - КП, говорит «гермес-1». Прибыл на место, приступаю к выполнению. Повторяю: прибыл на место, приступаю к выполнению. Прием. Разглядеть противника среди лесной «зеленки» оказалось бы возможно только на бреющем полете, едва не задевая днищем самолета верхушки деревьев – такая вот густая здесь растительность здесь. Сканер показывал, множество небольших групп, сконцентрированных то тут, то там, вдоль всей «синусоиды фронта», где больше, где меньше. Маленькие точечки на экране: преимущественно пехотные подразделения с легкой техникой, которую еще можно было уместить в подобных лесах. А вот бронетехника находилась где попросторнее – в полях, да близ дорог. Сам же я сколько ни вглядывался во всю эту зелень внизу, да по большей части тщетно, и десятка машин не заприметил. По сему, пускай наземным обнаружением и дальше техника занимается, а я буду следить за воздухом – по правую сторону от меня высились горные хребты, в этих местах высокие и заостренные, напоминая акульи зубы, а расстояние до них колебалось в пределах пяти-десяти километров. Выскочат вот из-за этих гор перехватчики, да подрежут так, что и не поймешь ничего, коль будешь смотреть не туда. Раскрасневшееся солнце клонилось к горизонту, светя мне в глаза. Еще в совсем недалекие времена это могло бы послужить мне хорошим подспорьем, вздумай самолеты противника увязаться следом. «Ракетная атака», – внезапно оповестил меня электронный голос, заставляя вздрогнуть. Радар показывал приближавшуюся ко мне точку, спереди-справа, как раз со стороны солнца – так, что без электроники заметил бы в самый последний момент, когда стало бы поздно. Черт, надо что-то... Надо уклоняться, ведь меня хотят убить! Штурвал на себя, уходим вверх-вправо, попробуем проскочить над ракетой. А если она с тепловым наведением? Тогда мой маневр не поможет! Где чертова кнопка для пуска огней-обманок? Палец дрожал так сильно, что не мог попасть по ней, а точка на радаре, обозначавшая ракету, продолжала стремительно приближаться. Неужели, это конец? Так быстро, и так бесполезно? Задержка дыхания помогла несколько унять дрожь и вдавить нужную кнопку до упора. Как бы не сломать ее, хотя, если я опоздал, то уже все равно – точка на экранчике почти достигла центра. Звучит взрыв, громко-отчетливо различимый даже через шум работы двигателей и шлемофон, и я... Я живой? Иначе, почему сердце колотится так, будто собирается выпрыгнуть из груди? Да, черт возьми! Я сумел! Разминулся! Однако, сейчас противник это может быстро исправить. Что же делать? - КП! Я был атакован! Ушел от ракетной атаки! - Стефан, успокойся, – прозвучал в ответ голос майора, сильно искаженный помехами и «белым шумом», но все еще четко различимый. – Приказываю возвращаться на базу, прием. - Вас понял! Меняю курс, прием. - Не теряй бдительности. Конец связи. В сторону базы – это налево. Начал выполнять поворот, как заметил боковым зрением вспышку, наподобие той, что бывает при ударе грома, только желто-оранжевую, и такую яркую, что различалась даже на фоне солнца: очередь из зенитного орудия. Не смени я направление, так прошила бы она мой самолет, возможно что и вместе со мной. Ничего, линия фронта близко, вернемся на нашу сторону, там можно будет выдохнуть. Набираем высоту, и... Снова вспышка, еще более скоротечная, если вообще не привидевшаяся, голубоватого оттенка, тоже на грани поля зрения. А затем, весь мир накренился, будто горизонт стал вертикальным. «Критические повреждения», – поспешил уведомить меня все тот же компьютерный голос. На соседнем радару экране загорелось красным правое крыло у модели, отображавшей состояние самолета. Теперь уже никак не долететь. - Я подбит: критические повреждения. Катапультируюсь! Передав сообщение на базу, я схватился за рычаги по бокам от кресла, и что было силы рванул их вниз. Лязг механизмов, ощущение обдувающего все тело прохладного ветра, и чувство давления, закладывающее уши до такой боли, что, кажется барабанные перепонки лопнуть способны. Настолько сильная звуковая волна не позволяла думать ни о чем другом, кроме боли и сохранности собственного слуха. Когда это неприятное ощущение немного сошло, я осознал, что продолжаю лететь вниз. Скрип строп и шуршание парашюта – это ведь то, что я на самом деле слышу, а не работа моего воображения? Раскрылся он успешно, стропы не запутались, недалеко внизу раскрылся еще один парашют, поменьше – оборудование: главное, не потерять из памяти место, где оно приземлится. Сверху, на фоне первых звезд остался рассеивающийся дымный шлейф, дугой уходящий к земле и терявшийся среди лесов. Вот и все, друг мой, теперь и ты тоже уходишь из жизни. Сколько мы с тобой тысяч километров пролетели – один раз всю планету точно смогли бы обогнуть. Приземлился я успешно, без травм, в чистом поле, где трава ростом доходила мне почти до пояса. Скинул свой парашют, и бросился к другому парашюту, бесформенно расстелившемуся невдалеке поверх растительности. Найденный под ним черный пластиковый ящичек оказался без повреждений: значит, и его содержимое тоже сохранилось в целости. Внутри лежал похожий на старую полевую рацию радиомаяк, ИРП из нескольких питательных плиток и пары бутылок воды, индивидуальная армейская аптечка, фонарик и несколько запасных батареек. Радиомаяк, правда, не позволит особо побегать, ибо тяжеловат. Все остальное удобно размещалось по карманам комбинезона и подсумкам на портупее. Теперь нужно уходить отсюда как можно дальше, на юг: даже если я упал на нашей территории, то это не значит, что сюда может не заявиться противник, пока я буду ожидать спасателей. Если же эта сторона дружественная, то к моменту, когда окончательно стемнеет, думаю, успею отдалиться на безопасное расстояние. Если вражеская – то, надеюсь, что я не всю свою удачу исчерпал. В любом случае, пистолету сейчас место не в кобуре, а в моих руках. Систему терморегуляции комбинезона пока выключу, ведь неизвестно, насколько холодной выдастся ночь. Все, теперь точно пора в путь. *** Солнце почти ушло за горизонт, заставляя лесные деревья сливаться в единую черную тень, а я продолжаю идти. Щебетание птиц сменилось на уханье филина, кругом непрерывно трещали сверчки, докучало комарье. Где-то вдали опять начали стрелять и взрывать – и по этой причине придется мне отказаться от первоначальной затеи, включить радиомаяк на ночь и завалиться спать. Если линия фронта сместится на юг, то велик шанс, что на мой сигнал раньше подоспеют враги. Все еще в опасной зоне я пребываю, говоря иначе. Потому придется повременить со своим местоположением, ради сохранения скрытности. Дядя Мигель, поди, весь извелся из-за этого, как бы опять проблемы с сердцем не начались, но подвергать лишнему риску себя и спасательную группу я не хочу. Не хочется так рассуждать, но при худшем раскладе такой «размен» будет наименее невыгодным для нас. Еще и встреча с майором мне, в случае спасения, предстоит явно неприятная, ведь за потерю самолета не хвалят. Наоборот, поставит в вину, перед ВВС и государством, за чем ждет меня пятьсот десять лет службы, дабы возместить стоимость потерянного. И останется мне после всего этого только «черный тюльпан» туда-сюда перегонять, так как больше ни до чего не допустят. Возможно, было бы лучше мне не успеть уклониться от ракеты, или не разминуться с той очередью? Шелест. Прошуршав пожухлой листвой, в нескольких метрах передо мной выскочил зверь, небольшой, четвероногий, не то большая лиса, не то волк, не то еще кто похожий – в темноте не разобрать ничего, кроме неясных очертаний и горящих зеленым, как два огонька, глазам. Выскочил, затем как вздрогнет, и развернется в мою сторону, припав на передние лапы. Но и я не беззащитен – взяв свой «браунинг» обеими руками, я прицелился, держа мушку в районе так хорошо светившихся глаз. Ан-нет – без боя не дамся! Только, сам зверь тоже кусаться не бросается – стоит, готовый к прыжку, да глядит, даже не рыча. Могу завалить его первым же выстрелом, мишень по сути неподвижная, а на такой малой дистанции не промажешь даже с охватившей мои руки дрожью, бывшей куда слабее той, что возникла у меня тогда в самолете. Легче, чем в нашем тире с Вацлавой соревноваться. - Ну, что смотришь на меня глазищами своими зелеными? – я опустил пистолет, но так, чтобы в случае опасности можно было сразу открыть огонь. – Иди, куда шел! Четвероногий в ответ вздрогнул, посмотрел на меня еще несколько секунд, затем выпрямил передние лапы и поспешил умчаться, скрывшись в темноте. Надеюсь, больше никто из ночных хищников не заявится сюда полакомиться мною. До опушки уже немного осталось – вон уже через деревья проглядывается поле: дойду до него и можно будет обустраиваться ночевать. Силы продолжать путь еще были, но идти лесами-полями в темноте мне не кажется хорошей идеей. В добавок, что-то я чувствую себя нехорошо – ощущение подбирается к горлу, похожее на тошноту, и все никак проходить не желает: ни отпускает, ни рвет. Хорошо, что ощущение это не настолько сильно, чтобы ухудшить мою дееспособность. Найдя себе подходящее место среди деревьев, с видом на поле, я скинул свою ношу и принялся обустраиваться – на то, чтобы собрать достаточно веток и возвести шалаш, ушло немного времени. Развел костерок, совсем крошечный, чтобы издали был незаметен. Организм уже давно и недвусмысленно намекает, что надо бы поесть, но опасаюсь, что это плохо скажется на моем самочувствии. Ничего – потерплю до утра, к тому моменту должно пройти. Сейчас достаточно и просто насладиться окружающей обстановкой. Пламя костра, звезды на небе, трещание насекомых в траве – хорошо ведь. Еще бы картошки в золе напечь, чтоб как возьмешь, так все руки чумазые стали. С отцом, как его комиссовали, мы часто выбирались на природу, где он научил меня многим премудростям выживания «в поле», а чему не успел – уже дядя Мигель дорассказал. Но, на самом деле, я никогда не испытывал сильную тягу к жизни вне мест, куда человек принес свою цивилизацию – это было и остается не более, чем увлечением, сопряженным с приятными воспоминаниями. Постепенно становилось холоднее, небольшой костерок за время любования вечерним небом окончательно угас, оставив лишь тлеющую золу. Самое время спать, забравшись в шалаш, я улегся на подстилку из листьев и веточек, включил в своем комбинезоне терморегуляцию. Сон шел урывками, причиной чему была отнюдь не непривычная лежанка, и не стрельба, продолжавшая звучать в примерно прежнем отдалении. Периодически меня бросало в жар, так что приходилось выключать обогрев в своем костюме, тошнота подступала все ближе к горлу. В итоге, пришлось выбираться из своего убежища и вызывать у себя рвоту. После этого стал чувствовать себя лучше. Постоял немного на ночной прохладе, слушая завывания ветра в поле и грохот боев на севере, да вернулся на свою лежанку, чтобы забыться теперь уже нормальным сном. На утро чувствовал себя хорошо, будто ничего и не было. Округу охватил легкий туман, ветки и листья растений блестели от росы, снова щебетали на деревьях птицы, а вокруг сумки с радиомаяком кружились какие-то летающие светлячки. Стрельбы слышно не было, но свой план из-за этого менять не стану: прежде чем подавать сигнал, сперва нужно отойти еще дальше от мест боев. Но перед этим нужно поесть. Те самые питательные плитки из сухпайка напоминали халву, только более жесткие, не такие сладкие, и почти не крошатся – умял сразу три штуки за раз. Теперь: радиомаяк за спину, пистолет в руки – и продолжаем путь по бездорожью! Люди в этих местах были гостями нечастыми, очень нечастыми: иначе, почему, сколько бы я ни шел, но не встречал тропинок и дорог? А, стало быть, раз места безлюдные, то и звери здесь должны себя чувствовать себя вольготнее, да только крупнее белок, скачущих по веткам, никого не видел здесь. Может, все дело в этой мошкаре, похожей на светлячков, что не переставая кружит возле меня? Как бы оно ни было, но пистолет из рук не выпускаю, как и не забываю смотреть по сторонам, прикидывая на каком дереве в случае опасности будет спасаться лучше всего. И, конечно, глядеть под ноги почаще – в такой высокой и густой траве дальше метра не увидишь, что там на земле находится: черт ведь знает, какие змеюки и насекомые могут тут водиться. Продвигался я из-за этого гораздо медленнее, чем минувшим вечером – тогда местность была более свободная, а сейчас, как углубился на юг, так заросло все до такой степени, что ходить как по минному полю приходится! Шел я так, пока времени не стало чуть за полдень – к тому моменту вышел из всех этих зарослей к полю, где трава резко, как на четко разграниченной территории, была куда ниже, самое большое мне по колено. То бишь: здесь по плечо, а сделаешь шаг, так там уже и до колена не везде доходить будет. Невдалеке поблескивало озеро, отражая ясное голубе небо; еще чуть в стороне продолжала возвышаться старая, ржавая насквозь, и от того рыжая вышка ЛЭП, чьи оборванные провода свисали на землю, кроме двух, продолжавших тянуться дальше, к следующей такой же вышке. Что-то стояло рядом с этой чудом не развалившейся за многие годы простоя конструкцией, по виду рукотворное, но плохо различимое из-за зеленого окраса, по размеру не больше чем, скажем, гусеничный тягач. Возможно, что как раз и он-самый – по виду очень может подойти. Может, здесь когда-то задумывалось построить что-нибудь? Место живописное здесь – очень подходящее, чтобы задержаться, и отголоски боев уже давно перестали быть слышны. Скинув с плеч сумку, я, уселся на траве, вытянул ноги, и включил радиомаяк. Какого черта? Вспыхнувший индикатор заряда показывал, что энергии осталось двадцать три процента, хотя перед каждым вылетом проверяют, чтобы он был полным. Из наших бы никто подобной халатности не допустил. Этого хватит, но сигнал будет гораздо слабее должного. Да, лампочка на корпусе горит – значит сигнал идет. Надеюсь, наши поймают его. Чтобы понять это – нужно подождать... сколько-то. Могут и в пределах одного часа подоспеть, а могут... Кстати, а через сколько часов мне стоит начать считать себя «неуслышанным»? Так можно и до вечера, и до следующего утра сидеть на месте, теряя время в ожидании спасения, что не придет. Думаю, часов до шести вечера точно прибудут, если, конечно, обнаружат мой сигнал. Скоро прилетят спасатели, или нет, но ближайшее время точно свободно. Заряда в моем цифровом бинокле осталось очень мало, но на несколько кадров хватит. Первый – запечатлеть вид на озеро. Теперь пойду гляну, что там возле остатков ЛЭП находится. Чем ближе подходил, тем лучше становился виден провалившийся по самое днище в землю коробчатый корпус с цилиндрическими баками сзади и по бокам; затем стало понятно, что округлый нарост есть орудийная башня, красовавшаяся двумя маленькими пробоинами. Очень примечательно выглядела лобовая часть этого танка, укрытая за поросшим травой земляным бруствером: она была заостренной, напоминая своим видом перевернутый лодочный нос – «щучий нос», как назвали такую компоновку. Обойдя бруствер, чтобы танк целиком был в кадре, я сделал еще один снимок. В нескольких метрах, чуть поодаль от меня, стоял еще один, точно такой же танк, только без башни, чьи обломки и орудие лежали, раскиданные рядом. Несколько пробоин осталось на корпусе – похоже, что их оставили снаряды, падавшие вертикально вниз. Даже спустя десятилетия простаивания на одном месте, эти останки бронетехники так и не заржавели, в отличие от высившейся над ними опоры ЛЭП. Они покрылись пылью и грязью, краска в некоторых местах слезла, но ржавчины не было. Дальше в поле, близ берега озера стояли еще танки, через бинокль казавшиеся поменьше тех, что я сейчас осматривал. Видимо, они ехали сюда, выстроившись в линию, и ведя бой. Одних выбили ближе, других дальше: кто-то остался почти нетронутым, кто-то лишился башни, а кого-то разорвало как консервную банку, в которую засунули гранату. Всего танков осталась там стоять ровно с дюжину. При рассмотрении с более близкого расстояния можно было отметить черты, присущие «шерманам», в первую очередь – характерный угол в лобовой части. Судя по особенностям модели – они тут со времен «немыслимого» стоят. Еще через четыре снимка мой бинокль окончательно разрядился. Теперь больше ничего запечатлеть не получится – остается только ходить-смотреть. Вот и ходил я, порассматривал останки «шерманов», и пошел с близка полюбоваться на озеро, чья гладь выглядела спокойной и почти ровной, как стекло. А вода-то какая чистая, не мутная, без обилия водорослей, так что дно хорошо просматривается. Как же от такого не возникнуть в голове мысли если не искупаться, то хоть просто пройтись босиком, поднимая ногами тучи брызг. Только неизвестно, что здесь может водиться, поэтому лучше воздержаться. Хорошо бы пройтись да глянуть, что там дальше по берегу, где лес начинается, но отходить далеко от радиомаяка не стоит – а то прилетят люди меня спасать, а меня и нет. Еще некоторое время побродив по окрестностям, я вернулся к своему передатчику, чей заряд снизился до пяти процентов. То ли я шатался по округе дольше, чем считал, то ли аккумулятор взаправду садился быстрее положенного. Взмахом руки прогнав круживших вокруг «маяка» светлячков, я, усевшись на траве и вытянув ноги, решил еще раз перекусить. Все плитки съедать не буду, на случай, если придется и дальше добираться пешком. Исходя из тех же соображений: не стоит тратить силы на бесцельное хождение по округе. Лучше, умяв одну плитку, завалиться на траву, раскинув руки, и наслаждаться природой и погодой. День сегодня приятный, небо ясное, солнце приятно греет – лежи себе, да ощущай все это, наблюдая, как вдали над озером плывут по небу легкие перистые облака, напоминающие мазки кисти художника. Временами гуляющий в поле ветерок был пусть и прохладен, но приятен. И время как-то странно идет: судя по изменению положения солнца, прошло несколько часов, которые не ощущаются, как часы. И представить раньше не мог, что способен столько времени пролежать на одном месте, ничего не делая, да еще и наслаждаясь этим! Глядишь – а взаправду мог бы так до следующего утра бездельничать, но судьба распорядилась иначе, велев мне быть спасенным и послав для этого два вертолета. Едва заслышав рокот моторов, я вскочил на ноги и принялся высматривать эти винтокрылые машины над лесными просторами. Сперва они напоминали маленькие точечки, по мере приближения обретавшие четкость, сначала став похожими на миниатюрные модельки, и уже потом выросших до размеров полноценного «хайнда» и, вот уж не ожидал, старичка «хука» – почти ровесника оставленным здесь танкам. Пока второй садился в поле, метрах в ста от меня, второй начал нарезать круги над нами. Закинув за спину сумку с давно разрядившимся радиомаяком, я поспешил к вылезшим на примятую траву людям в темно-синей униформе, оранжевых беретах, и с объемистыми черными сумками в руках. - О, и искать его не пришлось! – заметив меня, обрадовался самый рослый и плечистый из спасателей, шедший во главе отряда. – Всем стоять! Парень, ты тут один? – спросил он, когда я подошел ближе. - Один, – кивнул я, перекрикивая шум лопастей и свист разгоняемого ими воздуха. - Травмы какие-нибудь получал? – задали мне следующий вопрос. - Нет. Цел-невредим! - Тогда собирай вещи, и полетели! - Все уже с собой! – я поправил лямку сумки с передатчиком. – Можно отправляться! На этом мы все вместе полезли внутрь «хука» – прошло одиннадцать лет с момента, как я увидел этого исполина в музее, куда ходил с отцом: эта махина тогда казалась мне такой большой, что, как тогда думал, способна хоть в сам космос летать. Уже сколько лет минуло, я вырос, а этот вертолет видится мне, в сравнении с собой, все таким же большим. Теперь еще и прокачусь на нем. - Как тебя зовут, парень? – спросил у меня все тот же спасатель, когда мы все заняли места, и вертолет начал подниматься в небо. - Стефан. - А я Людвиг, – мы пожали друг другу руки. – Разведчик? - Да. - Как тебя сбить умудрились? - Я и сам не понял. Сперва ракетой достать хотели, но я успел уклониться, затем по-классике трассерами пробовали, и сбили бы, не измени я секундой раньше курс. А потом – черт знает, что произошло. Какая-то вспышка промелькнула, и в следующую секунду мой самолет уже кренится на бок, без крыла. Вы никаких подобных случаев не встречали? - Еще не приходилось, – приподняв свой берет, Людвиг поскреб макушку. – Но, возможно, что-кто еще тоже успел столкнуться, и видел больше. Это лишь вопрос времени. Расскажи лучше другое. Приземлился, как я вижу, ты удачно, ничего себе не сломал, нигде за время своих блужданий не поранился, и, вроде бы, не простыл. - Да, чувствую себя хорошо. Правда, ночью тошнило, но сейчас чувствую себя хорошо. - Почему тошнило? Ты принимал в пищу что-либо, не входившее в твой сухпаек? Грибы с ягодами, к примеру? - Нет, ничего не собирал, я и к пайке в первый раз притронулся только сегодня утром, потому, что меня начало мутить вечером, через какое-то время после приземления. Вот поэтому ничего не ел, а то вдруг еще хуже бы стало. - Тогда, скорее всего, вряд ли ты чем-то отравился. Увы, но в подобных ситуациях с разведчиками такое часто случается. Еще вопрос: прикасался ли ты к животным, скажем, пытаясь погладить? - Ни кого из них не трогал, да они и не подходили ко мне настолько близко. К воде в озере, да и не только в нем, тоже не притрагивался, пил только из своего запаса. Он задал мне еще несколько вопросов, таких же стандартных, на которые я честно ответил, чего оказалось достаточно для решения везти меня сразу на родную базу, а не в один из госпиталей. Больше расспросов не было, никто не мешал мне глядеть в иллюминатор, пытаясь высмотреть далеко внизу знакомые места. Таковые начали появляться спустя ощутимое количество времени, которое теперь тянулось, как на скучном уроке. Освещаемые ежедневным закатом объекты на земле выглядели такими знакомыми, что не могли не вызвать учащенного сердцебиения. Никогда я, по большей части, среди этих мест не ходил, но сейчас они казались такими родными, как и наша база. Поднявшись со своего места, я смотрел из-за спин пилотов, как прямо по курсу обретают четкость сперва две взлетно-посадочные полосы, а затем и все остальные здания. На посадку заходили два самолета, у ангаров суетились одни люди, в то время, как другие летчики и техники спешили к вертолетной площадке. Сильнее всех прочих вперед проталкивался дядя Мигель. - Стефан, мальчик мой. Санта Мария, как хорошо, что ты уцелел, – стоило спрыгнуть на покрытие площадки, как техник тут же бросился меня обнимать. – Как хорошо, что вернулся. Перепугал старика до смерти. - Дядь Мигель, ну какой вы старик? Вам только первые сорок! – выбрался я из его объятий, посмотреть на пришедших с ним Вацлаву, и других встречающих. - Стало быть, парень ваш? – подошел к технику Людвиг, пожимая тому руку. – Вот и славно. Тогда передаю его вам, так сказать, из рук в руки. А нам уже пора – летаем почти без передыху, только успевай аккумуляторы заряжать. На этом спасатели поспешили отбыть, а меня, под градом расспросов, повели на доклад майору. Возле главного корпуса вся топа встречающих вспомнила, что у них есть другие дела, и разошлась доделывать работу, оставив меня наедине с Вишинской. Перед тем, как идти к командиру, я заглянул в оружейную, сдать свой «браунинг». Видок, конечно, у меня не из лучших – после расхаживаний по густым зарослям и разлеживаний у берега, на комбинезоне остались грязные следы. Мало мне сейчас за потерянный самолет головомойку устроят, так еще и за внешний вид достанется. Только, отступать некуда – остается только постучать в дверь, и войти в кабинет. - Товарищ майор, летчик Симонов прибыл! – доложился я, переступив через порог. - Вольно, Стефан, – оторвалась от работы за компьютером командир. Из-за отражения монитора в линзах ее очков было не понятно, на меня ли она смотрит, или в экран. – Вижу, ты добрался сюда в целости: стало быть, ты остаешься здоров. - Так т-точно! Готов продолжать несение службы. - Прежде тебе все равно придется пройти осмотр в медпункте. Если медсестра подтвердит твое хорошее состояние, то с завтрашнего дня ты возвращаешься к полетам. Согласно приказу свыше, в связи со сложной обстановкой на фронте задействуются все доступные резервы. Поэтому, начиная с завтрашнего дня ты становишься полноценным военнослужащим, будешь летать на боевые задания. Вопросы? - Мне предстоит сражаться, верно? - Верно. Хочешь написать отказ? - Никак нет! - Очень хорошо. В курс дела тебя введут завтра. Сейчас проверишься в медпункте, и до конца дня можешь быть свободен. Еще вопросы? - Никак нет. - В таком случае, вот, – оторвавшись от монитора, майор выдвинула ящик стола, достала оттуда конверт и положила перед собой. – Пришло сегодня на твое имя. В следующий раз можешь получать письма без посредников. Забирай и иди к медсестре. Подойдя к столу, я сгреб с него конверт. Быстрого мимолетного взгляда хватило, чтобы в графе отправителя увидеть имя Эльбы Уокер. Очень хочется посмотреть здесь и сейчас, что же мне пришло, но лучше отложу этот момент на более подходящую ситуацию. Сидеть у не по годам сварливой медсестры долго не пришлось, а причин не допускать меня к полетам она не нашла. - Слав, вот скажи, насколько тяжелые сейчас идут бои? – покинув медпункт, я решил найти местечко, где можно было бы спокойно посидеть, не отвечая по многу раз на одни и те же вопросы. Скамеечка у дороги, ведущей к клубу сейчас была подходящим вариантом. - Вот уж о чем не ведаю, – Вишинская, сопровождавшая меня с момента возвращения, села на лавочку, рядом со мной. – Знаемо, что днесь мы еще четверых потеряли, и это только мртвыми. Тебе ведь мразная тоже рекла, что с завтра мы на боевание ходить будем? - Ага, сказала. Тебя разве это не беспокоит? Ты выглядишь очень спокойной. - Я-то? Хо-хо, еще бы! – Вацлава, выпрямив спину, картинно скрестила руки, подпирая ими собственную грудь. – Сколько времени нас готовили к этому, чтобы еще волноваться! Горазд же ты всякие глупости спытывать, Стефи. Сам, что ли, боишься? - Не боюсь. Опасаюсь немного, что могу растеряться. Но, первый раз всегда самый страшный – дальше будет легче, ведь я уже обстрелянный. А вот дядя Мигель, небось, весь извелся, пока от меня вестей не было? - Да, весь как на иголках был, – Вишинская в миг сникла, ссутулившись и положив руки себе на колени. – Я боялась, как бы его в больницу увозить не пришлось. Не допусти, такого впредь. - Не допущу. Слушай, давай о чем-нибудь хорошем поговорим – а то у нас и без того целая война впереди. Скоро ведь ужин будет – и суток по лесам не пробегал, а одну вещь понял: еда из столовой все же лучше того, что подсунули в пайки. - И чого же там? – собеседница снова скрестила руки. - А вот попробуй сама, у меня осталось несколько. Я достал из кармана комбинезона несколько пустых пачек, и одну нетронутую. Пустые выбросил в ближайшую урну, а неоткрытую передал Вацлаве. - Пресно, – высказала она свой вердикт несколько секунд спустя, хрумкая питательной плиткой. - Пресно. Но есть можно. Правда, после этого есть хочется еще сильнее. Лишний повод не подставляться врагу. *** После ужина я бросил свой комбинезон в стирку, переоделся в спортивную форму и отправился на площадку, устроить себе вечернюю пробежку. Люди на базе сегодня бы невеселы и неразговорчивы, поэтому продолжения расспросов, к которому я готовился, не состоялось, что было только в радость. Вацлава, резко поймавшая хандру, решила сегодня «ежевечерний спорт» пропустить и оставила меня одного. Отработав на площадке нужную норму, я пошел готовиться ко сну. Забрал свой комбинезон, повесил его сушиться в своей комнате, на спинке стула, завалился на койку и в свете рассеивающих вечерний полумрак ламп открыл конверт с письмом от Эльбы. «Здравствуй, Стефан. Очень жаль, что твое письмо застало меня в такой день, когда началась очередная война. Все у нас на базе переменилось, как по щелчку: люди стали совершенно другими, более серьезными и, будто бы озлобленными. Никто из них мне ничего не говорил, но мне кажется, что моими коллегами и товарищами снова начали двигать былые обиды, со времен войны предыдущей. Те, кому довелось видеть линию фронта, говорили о тяжелых боях. Чувствую, что если так будет продолжаться, то вскоре в бой отправят и пилотов нашего с тобой возраста, но я готова отправиться в бой и принять судьбу, какой бы она ни была. Как дела у вас на базе, все ли у тебя хорошо? Спасибо, что так быстро прислал фотографии, они получились очень хорошими. Будет приятно видеть от тебя и другие фото. Извини, что это письмо получилось не таким радостным, как хотелось бы, но рассказать тебе о чем-то другом я сейчас не могу. Надеюсь, при следующей нашей встрече мы застанем друг друга во все том же добром здравии, а все происходящее сейчас будем вспоминать как что-то пусть и неприятное, но уже минувшее, пережитое. С наилучшими пожеланиями

Твоя Эльба.»

И правда, ответ мне пришел не такой радующий, как хотелось бы. Вернее, совсем не радующий. Только выть о горя, катаясь по полу я не собираюсь – тут еще целая война впереди. Сев за стол, я положил перед собой чистый лист бумаги. «Здравствуй, Эльба. Во многом ситуация у нас на базе схожа с вашей: летчики говорят о тяжелых боях, и хмурятся больше обычного, но все мы настроены решительно и отступать не собираемся, надеясь, что эта война будет не такой затяжной, как предыдущая. Вчера я совершил первый вылет на линию фронта, проводил разведку. Назад только добирался своим ходом, по скольку мой самолет подбили и пришлось высаживаться в поле, но все закончилось хорошо – живой и здоровый я вернулся базу. По пути сделал несколько фотографий. С завтрашнего дня меня зачисляют в военнослужащие, и я буду летать на боевые задания...» Не знаю, как бы об этом написать получше. Не хочется сгущать краски, чтобы все выглядело слишком мрачно, но слова, которыми об этом можно было сказать в позитивном ключе никак не приходили на ум, сколько по комнате шагов не сделай. Быть может, нужно дать себе отдыха – тогда и соображу, как все нужно написать. И фотографии новые завтра распечатаю, и покажу. Убрав незавершенное письмо в тетрадь, я выключил настольную лампу и подошел окну. Стемнело почти полностью, а небо выглядит как одно большое темное полотно, скрывающее звезды. Наверное, дождь будет ночью, даже прохладцей характерной веет. Надеюсь, погода не скажется на наших завтрашних планах, как надеюсь и на то, что мы переживем и эти внезапные невзгоды.