Бабочка под стеклом

- Соби-кун, не заплывай слишком далеко! - предупреждающе крикнул Рицу, косясь одним глазом в газету, а другим пытаясь не упустить из виду воспитанника, снова вознамерившегося искупаться. Вот ведь неугомонный мальчишка! Только недавно вылез из воды, причем весь продрогший и стучащий зубами, даже Ушки умудрился намочить (вон, до сих пор не просохли, шерсть на кончиках темнее обычного, а по внутренней стороне стекают тонкие струйки воды) и, не успев толком обсушиться, снова лезет в море! Просто наказание! Рицу укоризненно покачал головой, еще раз глянул на старательно кивающего воспитанника (правда, выражение его лица при этом являлось лживым насквозь — врать качественно у Соби не получалось никогда), уже успевшего окунуться, и попытался снова сосредоточиться на чтении (отдыхать — так отдыхать!), но раздающийся неподалеку плеск и тонкие радостные визги очень отвлекали его, привыкшего к тишине и полумраку собственного кабинета, поэтому нормально читать не получалось, пусть он и решил на время отпуска пренебречь серьезной литературой, предпочтя ей беллетристику и неизбежные газеты. Но разве можно нормально почитать, если Соби-кун вопит так весело и пытается утопить кого-то из своих новых приятелей, которыми он, к большому изумлению Рицу, в избытке обзавелся практически сразу после прибытия на курорт? Созерцая ребячью возню, сопровождающуюся веером брызг и ликующе-возмущенными криками, Минами озабоченно подумал: «Как бы Соби-кун не утонул сам!» - волнуясь, что воспитанник может нечаянно нахлебаться воды, когда настанет его очередь быть жертвой в игре. И к тому же (Рицу нипочем бы не догадался!), воспитанник действительно еще совсем недавно не умел плавать — вот странно! «Почему Тёко его не научила?» - недоумевал Минами, не зная, что в младшем возрасте Соби относился к воде в принципе и к идее плаванья в частности с большой опаской, вот мать и не хотела заставлять сына лезть в море против его желания. В результате Соби, пока жил с родителями, плавать так и не научился и теперь старательно наверстывал упущенное — под руководством кого бы вы думали? Ну, разумеется, Рицу-сенсея, которому приходилось очень нелегко! Он ведь и так еле контролировал себя на предмет тянущихся к воспитаннику рук и не только, а тут такое! И надо не просто мимолетно дотронуться, а полноценно поддерживать беспорядочно бултыхающего ногами и руками воспитанника, не давая ему пойти на дно! И пусть глубина, на которой проходили первые уроки, была поистине смешной, но все равно Рицу волновался за своего Соби-куна ужасно. И, конечно, без конфликтов, вызванных ничем пока не исправимой строптивостью воспитанника, не обошлось. Рицу, узнав, что тот не умеет плавать, перед первым походом на пляж купил ему огромный надувной круг, украшенный яркими рисунками, правда, не бабочек, но удивительно похоже изображенных рыб с переливчато-синей чешуей... а негодяй Соби-кун отказался им пользоваться, безапеляционно заявив: он не маленький и с какими-то там глупыми кругами плавать не станет, а если опекун начнет настаивать, лучше вообще утонет, чем терпеть подобный позор. Рицу осуждающе поджал губы, но вопреки самым логичным доводам разума и продуманным тысячу раз аргументам все равно постоянно чувствуя себя виноватым перед Соби-куном за уроки терпения боли, благодаря которым спина мальчика уже приобрела весьма ощутимую шероховатость, согласился. А довольный воспитанник, вырвав это согласие, можно сказать, силой, тут же разулыбался от уха до уха и, сменив вызывающий тон на до неприличия медоточивый, спросил, умеет ли Рицу-сенсей плавать сам. Тот, естественно, плавать умел и опрометчиво кивнул, а хитроумный Соби-кун издал торжествующий возглас и, состроив умильные глазки, попросил научить и его тоже. Причины, могущей показаться воспитаннику убедительной, Рицу, несмотря на конвульсивные попытки оную придумать, не нашел, поэтому пришлось согласиться — правда, с видимой неохотой. Но Соби в выражение его голоса предпочел не вникать, а просто ухватил за руку и потащил вперед: ему не терпелось на пляж. Рицу со снисходительной усмешкой последовал за ним, и сам невольно радуясь, что Соби-кун, основательно погрустневший к концу учебного года, снова бодр, весел и беззаботен. А он-то уже волновался, ведь воспитанник незадолго до окончания занятий похудел, побледнел и вообще выглядел крайне нездоровым. Да еще эта проклятая необходимость вырабатывать у него устойчивость к боли... Рицу уже успел с того первого их урока изругать себя на все корки: и как он, вроде бы никогда не страдавший тупостью, упустил из виду, что если в битве сражается Пара, а не Боец в авторежиме, повреждения и, следовательно, боль от них принимает на себя Жертва, Боец же занимается исключительно заклинаниями! Зачем, зачем вообще он решил подвергнуть своего драгоценного Соби-куна подобным ужасам, если в дальнейшем они не пригодятся в его карьере Бойца совершенно? Но характер Рицу был таков, что он очень не любил признавать свои ошибки, даже если они выходили сильно боком не только ему, но и другим. По этой самой причине вместо того, чтобы извиниться перед воспитанником за зряшние мучения, которым его подвергал, или хотя бы просто по-тихому прекратить пресловутые уроки, он, с точностью до наоборот, продолжил их, со временем даже изловчившись найти себе оправдание. Оно заключалось в следующем: в наиболее серьезных сражениях (а он, понятное дело, готовит Соби-куна именно к таким, а не примитивным мелким потасовкам, где воспитанник, по большому счету, может легко и непринужденно побеждать уже сейчас), Жертве порой требуется определенное время для распознавания слабых мест противника и соответственных указаний Бойцу, куда ударить. Тайм-аутов на данные умственные усилия ей, разумеется, никто не даст, так что раздумья происходят под шквалом чужих заклинаний и, если Боец не сумеет вовремя прикрыть, неизбежных ограничителей. А они, точнее, причиняемая ими боль, - дополнительный отвлекающий фактор: Рицу не знал еще никого, чья мыслительная деятельность активизировалась бы под ее воздействием, а вот тех, у кого все случалось абсолютно по-другому, знал предостаточно. Вывод напрашивался сам: пока Жертва думает над решающей атакой, Боец должен потрудиться за двоих, по части восприятия повреждений находясь как бы в авторежиме. Из этого вывода следовал другой: уроки терпения боли, которые он преподает Соби-куну, будут вестись в обязательном порядке, чтобы отныне никакая боль не снижала его эффективность в качестве Бойца. Ведь лишние секунды, затраченные воспитанником на овладение собой после того, как на нем очутились ограничители, важны даже в учебных битвах, а уж про битвы серьезные вообще никто не говорит! Там часто секунда — это слишком долго: все решают ее доли! Так что участь Соби-куна ясна: умение терпеть боль ему очень пригодится в будущем... и все равно, Рицу, выстроив подобное безупречное доказательство собственной правоты, ощущал некоторые угрызения совести, и порой даже не некоторые, а весьма основательные и мучающие не хуже самых зловредных ограничителей. Избавиться от них он пытался по-разному — например, поговорив с воспитанником после того злополучного первого раза, - но они не уходили: вероятно потому, что заплаканный Соби (Рицу потом укорял себя за на редкость неудачно выбранное время для разговора, но увы, изменить ничего уже было нельзя), хлюпая носом и сверля опекуна взглядом одновременно злобным и несчастным, согласился с его доводами чисто формально, но сердцем их не принял (да и кто бы принял, скажите на милость?). То есть история вышла точно такая же, как с объяснениями Рицу на тему, почему Бойцу необходимо подчиняться Жертве. Проводя по этому поводу очередную беседу с воспитанником, он видел неохотные (все равно неохотные! А ведь сколько времени он талдычит настороженно внимающему мальчишке одно и то же! Но Соби-кун упрям и со своими даже заблуждениями не желает расставаться ни в какую!) кивки и ясно чувствовал внутреннее сопротивление воспитанника. Но подчинение Жертве все же не равно ударам кнута, пусть и наиделикатнейшим, с необходимостью которых смириться гораздо труднее! А Соби-кун противится и ему... и как тут говорить о безоговорочном согласии с тем, что учиться терпеть боль — безусловное благо? Тогда, после первого раза, воспитанник, слушая его и не спуская глаз с брошенного прямо поверх рабочих бумаг Рицу кнута, находился словно бы в некой прострации, кивая речам опекуна к месту и не к месту. Минами, договорив до конца и позволив себе вздохнуть с неопределенным выражением, понял, что сейчас, по-видимому, толку от Соби-куна не добьется, поэтому велел ему одеваться и идти к себе, готовиться к занятиям по общеобразовательным предметам. Тот, двигаясь словно робот, послушно исполнил требуемое и удалился, тихонько прикрыв за собой дверь. Рицу проводил его пристальным взглядом (вплоть до того, как за дверью исчезла последняя шерстинка уныло опущенного хвостика воспитанника), вздохнул снова — сейчас сожалеюще — с отвращением швырнул кнут на пол и вновь принялся за работу, являющуюся универсальным средством от любых тяжелых мыслей. А Соби, по-прежнему не в себе, сел в своей комнате на кровать, уставившись ничего не выражающими глазами в никуда и будто бы задумался. Вернее, задумчивостью назвать его состояние было не совсем правильно, поскольку мыслей в голове мальчика сейчас даже после тщательного поиска не обнаружилось бы ни одной; да, мыслей там не было, а были одни эмоции — везде. Они заполнили все существо Соби, сначала такие же невнятно-туманные, как и его нынешнее поведение, а потом все более яркие и бурные. Сперва среди них, затмив даже боль в спине, сгоряча под ударами казавшуюся мальчику невыносимой, по-прежнему преобладало горестное недоумение — почему? За что? Хотя Рицу-сенсей объяснил: Бойцам высокого класса, каким непременно вскоре станет и он, Соби, надо непременно уметь переносить боль, иначе побед, пусть и с пресловутой дурацкой Жертвой, все равно не видать, как своих ушей... Но мальчика все равно категорически не понимал, отчего Бойцам вообще положено столь много обязанностей. А Жертвы тогда вообще зачем нужны? Для красоты, что ли? Ну и там подсказать иногда с местом атаки, если Соби сам не сообразит? Так, да?! Раз так, то Соби лучше как-нибудь один, без идиотской Жертвы, которая лишняя, но слушаться ее надо беспрекословно, и... и... без не менее идиотских битв тоже!!! Он не хочет больше быть Бойцом и проклинает злую судьбу, сделавшую его именно таковым, а не просто обычным человеком с обычной жизнью без боли и навязанной другими покорности! Он не хочет, не хочет, нет!!! И горестное недоумение мальчика сменилось приступом неудержимого бешенства, заставившего его вскочить и начать яростно пинать мебель в комнате, а потом выскочить в коридор, с приглушенным рычанием пронестись по нему к выходу и снова, как когда-то раньше, вихрем носиться по окружающему школу парку, колотя стиснутыми до судорог кулаками терпеливые деревья. Попадись ему в этот момент Рицу, ему было бы откровенно несдобровать. Но Минами, примерно представляя себе реакцию воспитанника на случившееся, благоразумно сидел у себя, не торопясь с новыми разговорами или косноязычными неуклюжими утешениями (их он заготовил на крайний случай, но надеялся, что воспитаннику, из которого он пытается вырастить человека мужественного, а не соплю, гораздую только ныть, они не пригодятся). Набегавшись и сбив руки в кровь, Соби почувствовал усталость и новый приступ боли в иссеченной спине, поэтому, раздраженно пыхтя и кидая по сторонам грозные взгляды сердито горящих глаз, вернулся назад, в комнату, решив, что отныне, раз не хочется, он никакой не Боец. И на глупые уроки в этой глупой школе ходить не станет тоже, а при первой возможности сбежит и заживет простой нормальной жизнью, как живет (и, между прочим, счастливо!) большинство. Он принялся лихорадочно обдумывать план побега, с демонстративным высокомерием (на случай, если явится Рицу ругать его за прогулы) скрестив на груди руки и независимо вздернув нос. Идеи в голову приходили одна другой завиральнее, он снова разволновался и от волнения не сообразил, что главный пункт побега — каким-то образом вместо Гоуры очутиться в любом другом месте — для него как Бойца, умеющего мгновенно перемещаться в пространстве, не составит абсолютно никакого труда. Но очередной прилив гневного возбуждения не давал мальчику думать эффективно, поэтому в результате он утомился от размышлений и беспокойства ужасно, но надумать ничего интересного не надумал, а потом и вовсе незаметно для себя задремал прямо на стуле, опустив голову и грустно развесив Ушки. Со стула он затем едва не свалился, но пробуждаться не спешил, в полудреме перебравшись на кровать и снова уснув прямо в одежде. Вернувшийся с работы Рицу, заглянув в комнату Соби-куна (о том, что тот не был на уроках, ему уже сообщили), застал его по-прежнему спящим, скорчившись и что-то негодующе бормоча себе под нос. Ушки и хвост мальчика то и дело сильно вздрагивали, а сам Соби морщился (наверное, задевая одеждой спину). Рицу понаблюдал за ним несколько минут и бесшумно вышел, озабоченный состоянием воспитанника: а вдруг Соби-кун, раньше не знавший подобного довольно жесткого обращения, с непривычки заболеет? Нахмурившись своим мыслям, Минами принялся прикидывать перспективы, все как одна выходившие почему-то ужасающими и непременно заканчивающиеся смертью воспитанника. Он пытался убедить себя, что все это чушь, не стоящая и минуты серьезного рассмотрения, что ничего по-настоящему плохого он воспитаннику не сделал (несколько ударов даже не до крови — чепуха! Их выдержит любой неподготовленный, а у Соби-куна есть опыт из-за ограничителей!), но увы, мысли, полные темной тревоги, уходить не желали — наоборот, вскоре Рицу уже не знал, куда от них деваться. Тогда он решил последовать примеру воспитанника и поспать: мол, утром сознание яснее и разум спокойнее, там видно будет. Но вот заснуть с легкостью Соби ему не удалось; навязчивые думы перестали крутиться в голове только после нескольких таблеток снотворного — а, значит, об утренней ясности мозгов придется забыть: после снотворного у Рицу они, наоборот, будто ватой забиты, а мысли тяжелы и неповоротливы. Зато у Соби от грустных рассуждений и желания противоречить судьбе не осталось наутро и следа. И спина прошла тоже: ее за время благотворного сна заживила Сила, Силу же, бодро плещущуюся внутри, мальчик ощутил первым делом после пробуждения, она снова звала его вперед, за собой, к боям, победам и славе, и Соби, хоть накануне и желал больше всего стать просто человеком, невольно улыбнулся ей, разом избавившись от всех крамольных идей, будораживших его вчера, и довольно потянулся. Ведь разве можно, скажите на милость, добровольно отказаться от чуда, каким является данная тебе Сила? Да сейчас, на светлую голову, об этом и подумать страшно! А вчера... ну, вчера он просто слишком разволновался от новых впечатлений... Впечатления, кстати, после сна тоже не выглядели слишком уж гнетущими, заставив припомнившего их Соби лишь длинно вздохнуть и мимолетно помрачнеть. Что ж теперь! Если он Боец, причем Боец, по словам Рицу-сенсея, суперский, а без умения терпеть боль подобным Бойцам не обойтись, то пусть!.. Но что-то внутри него все равно противилось смирению: может, сердце? Или душа, не приемлющая в качестве преподавателя на данных уроках человека, которого Соби уже успел полюбить, человека самого близкого после родителей и значащего для мальчика очень много? Да, наверное, было бы проще, если бы раз за разом вздымающаяся над ним рука с кнутом принадлежала бы кому-нибудь другому... Но на это категорически не пошел бы Рицу: а вдруг этот «кто-нибудь еще» будет к его Соби-куну излишне жесток, причиняя мук больше, чем того надо для дела? Ну уж нет, и не просите! И так и вышло, что Соби все же не удалось принять идею данных уроков до конца, ограничившись, с точки зрения Рицу, согласием с его доводами в дальнейших беседах чисто формальным: сущность Бойца принимала ее, а что-то другое, глубинное, чему мальчик не мог подобрать точного названия, отвергало. Вот и ходил он на эти уроки неохотно, приобретя вдобавок еще бОльшую неприязнь к рабочему кабинету Рицу, который и так не жаловал за нагоняющий тоску полумрак, мертвых бабочек на стенах и общую неуютность. Рицу, собиравшемуся вообще-то потребовать от воспитанника посещения исключительно добровольного, пришлось отказаться от своей идеи и каждый раз вести испуганно сжимавшегося Соби к роковой месту за руку. Рука мальчика, начинавшего представлять ждущее его заранее, тут же делалась холодной и потной, и Рицу благодарил за это всех богов сразу, ибо в таком виде она не возбуждала у него ровным счетом никаких запретных желаний, что, безусловно, могло только радовать. А на чувства воспитанника он изо всех старался не обращать внимания, тем более терпел тот всегда безропотно. Нет, поначалу, конечно, случались и крики, и попытки убежать, но потом они прекратились, уступив месту поведению гораздо более достойному. К тому же, уроки несомненно шли на пользу Соби-куну: по словам учителя практики, реакция мальчика на ограничители почти исчезла. Только вот эта бледность, грустное лицо и усталый вид воспитанника... Откуда они? Неужели он все-таки перебарщивает со своими уроками, а Соби-куну сейчас нужно обращение более деликатное? Ведь к завершению прошлого учебного года он выглядел намного бодрее, а сейчас... И, в общем, Рицу догадывался правильно. Все дело заключалось в его уроках, но не в приносимой ими боли, а в дополнительном расходе Силы, которая уходила теперь не только на учебные битвы, но и на заживление повреждений от кнута, а для Соби подобные ее траты с непривычки являлись чрезмерным. Вот и ощущал он себя постоянно не выспавшимся и будто измочаленным, вот и бледнел на глазах, усиливая чувство вины Рицу. Тот, правда, очень рассчитывал на летние каникулы: мол, уж тогда-то, в отсутствие каких бы то ни было занятий (да-да, и уроков терпения боли тоже, он ведь не зверь!), воспитанник наконец восстановится и перестанет своим внешним видом напоминать привидение. Но судьба оказалась к нему неблагосклонна и тут. И действовать она решила через Тору, которого неожиданно возжелала видеть мать, забрав домой до начала следующего учебного года. Соби, теперь не мысливший своей жизни без друга, опечалился так, что смотреть на него сделалось невозможно в принципе, Рицу, борясь с подступающей паникой, принялся сочинять способы развеселить воспитанника, от огорчения переставшего даже рисовать (ох, и сколько же мороки с людьми тонко чувствующими! Да Рицу так, в попытках вернуть хандрящему Соби-куну душевное равновесие и радость жизни, скоро сам с ума сойдет! И не факт, что мальчишка станет волноваться насчет его состояния в той же степени, как волнуется за него он, ведь дети порой оказываются крайне неблагодарными!), но поначалу у него не выходило ничего путного, поскольку он, по сути, не очень-то разбирался в удовольствиях и развлечениях, всего себя посвятив работе. В общем, Соби продолжал худеть и чахнуть, Рицу продолжал безуспешно ломать голову над его утешением... и неизвестно, чем все это обернулось бы, если бы вышестоящие начальственные бюрократы не принялись довольно настойчиво намекать Минами, что пора бы в отпуск. Рицу за время своего директорствования в «Семи голосах» подобное слово успевший позабыть напрочь, сначала изумился, причем скорее неприятно, и уже собирался отмахнуться от глупых рекомендаций сверху, словно от назойливого насекомого, но потом, верный своей привычке все тщательно обдумывать, предпочел в результате согласиться. А еще немного времени спустя понял, что для них с Соби-куном это на редкость удачный выход, поскольку и воспитаннику тоже требуется как следует отдохнуть, сменив уже, наверное, наскучившие школьные коридоры и свою не менее наскучившую комнату на яркое солнце, ласковое море и приятно теплый песок под ногами. Приняв решение, Рицу, вопреки своему обыкновению сообщать все воспитаннику в последний момент, осчастливил его сообщением о предстоящей поездке на курорт заранее, давая время переварить новость и, так сказать, пропитаться предчувствием грядущего удовольствия, что у мальчика вышло замечательно. Пока Рицу выбирал место для отдыха, заказывал билеты и занимался прочими предотъездными хлопотами, вид Соби с мрачно-понурого поменялся сначала на мечтательный, потом на будто не верящий своему счастью, а затем на откровенно лучезарный. Одновременно с этой лучезарностью Рицу окончательно лишился покоя, поскольку забывший на радостях всякий страх воспитанник ежеминутно торчал с ним рядом, давал советы, на его взгляд исключительно ценные, но не очень-то умные с точки зрения взрослого прагматизма Рицу, и все время о чем-нибудь спрашивал или, наоборот, утверждал с такой отрешенно-сияющей улыбкой, что у Минами просто не хватало духу прервать отвлекающие от дела излияния воспитанника и выставить его вон. Нет, он честно пытался — например, отправив мальчика, когда подошло время, собирать свои вещи. Скептически глянув вслед унесшемуся вприпрыжку Соби, Рицу дал себе слово не проверять, чего там насобирает эта его восторженная головная боль, но вскоре его нарушил, все же заглянув в сумку воспитанника (кстати, купленную специально по случаю поездки) и вполне предсказуемо ужаснувшись. На ее дне сиротливо притулились пара шорт и изумительно мятых футболок (а откуда им быть иными, если Соби давно уже носит одни рубашки?), а практически все остальное место занимали принадлежности для рисования. Рицу мимолетно порадовался вернувшемуся стремлению воспитанника к искусству, но такой подход к сборам на отдых все равно не выдерживал никакой критики, и дальше Соби собирался исключительно под бдящим оком Рицу, то и дело издавая страдальческие стоны и не понимая, зачем еще тащить на отдых, где они, по его представлениям, станут почти все время купаться, столько ненужного хлама (под хламом мальчик, утративший перед перспективой отдыха всю свою якобы сдержанность и солидность, имел в виду одежду). Но переспорить Рицу ему не удалось, зато тот, когда воспитанник наконец завершил свои сборы, испугался, что сумка получилась достаточно тяжелой (вдруг Соби-кун надорвется ее тащить?), и переложил все вещи мальчика в свой чемодан на колесиках, хотя и планировал в рамках обучения Соби дальнейшей самостоятельности потребовать, чтобы свое добро тот нес лично, не прибегая к посторонней помощи. Но, видимо, успел заразиться от воспитанника отпускной счастливой беззаботностью и негой, сказывающихся на его жизненных принципах не слишком хорошо. Только ведь, в конце концов, отпуск — вещь исчезающе редкая, поэтому коль скоро он вот-вот наступит, стоит наслаждаться на полную катушку, а строгость к воспитаннику, подготовку его ко взрослому существованию и прочие несомненно важные вещи отложить пока в сторону... Они, хоть и важны, конечно, но пару недель вполне способны подождать, хуже не станет. Короче говоря, когда Рицу и Соби, светящийся от радости еще пуще прежнего (отдыхать! Ура! К морю! Здорово!!!) отбывали из «Семи голосов» в аэропорт, в сумке мальчика находились одни заново уложенные педантичным Рицу принадлежности для рисования, а прочее ехало в чемодане, управляться с которым непривычному к поездкам с большим количеством вещей Минами оказалось не так просто. Соби, переполненный восторженным ожиданием и уже предвкушающий множество курортных впечатлений, даже не удивлялся, чего вдруг его ноша столь легка, но Рицу на него не сердился, разумеется. Ему и самому очень не терпелось очутиться наконец у моря, в пляжном блаженстве и он с удивлением спрашивал себя, с чего внезапно решил, будто существование достойного человека должно заключаться исключительно в работе. В самолете Соби не отрываясь глазел в окно и чуть ли не ежесекундно тыкал в иллюминатор пальцем, желая разделить с опекуном созерцание очередного облака невозможно интересных очертаний или дробление солнечного луча на сотни маленьких, но фантастически ярких радуг. Рицу старательно всматривался туда, куда указывал воспитанник, но, по причине отнюдь не художественного склада ума, не замечал ничего особо примечательного, чему Соби огорчался - правда, не сильно, - так как уже понимал, что видеть прекрасное везде, даже в самых обыкновенных вещах дано отнюдь не всем. Но себя сдержать он, распираемый эмоциями, не пытался совершенно, продолжая теребить Рицу до тех пор, пока тот, уступая предотпускному утомлению, не задремал неспокойно. Тогда Соби закономерно притих, деля свое время между разглядыванием заоконных чудес и бдительным посматриванием в лицо опекуна: удобно ли ему спать? А если неудобно, то как это исправить? Может, укрыть его пледом? Хотя нет, получится много возни и Рицу-сенсей в результате вообще проснется... Да, он же больше не любит опекуна, чуть не забыл! Подобную идею Соби стал внушать себе со времени начала уроков терпения боли, но преуспел еще не очень, ведь его тяга к Рицу (во многом объясняющаяся жаждой любого Бойца принадлежать Жертве) не искоренялась ничем и никогда. Конечно, под влиянием кнута и собственных сдавленных воплей страдания в его душе, когда он думал о Рицу или общался с ним, возникал теперь некий неприятный осадок, словно бы противно царапающий изнутри, но радикально повлиять на привязанность Соби к Рицу он не мог, а разрушить ее — тем более. И сколько Соби не говорил себе, будто опекуна не только не любит, а вообще чуть ли не ненавидит, все его порывы пропадали втуне. Вот и теперь, повертев в мозгу мысль о нелюбви так и этак (все равно неубедительная ерунда!), мальчик предпочел прекратить размышления на данные темы вовсе и снова переключился на облака и солнце, окружавшие самолет. И постепенно тоже задремал — сказалось изрядное количество новых впечатлений. Если их столько много еще по дороге, успел сонно подумать Соби, что будет, когда они наконец доберутся до места? Ух, наверное, еще бОльшие чудеса! Надо сказать, он не ошибся в своих предположениях. Чего стоило одно море — бескрайнее, беспокойное, чей прибой очень напоминал мальчику мерное дыхание существа огромного, могучего и не всегда предсказуемого. А белый песок пляжа! А вкусная, совсем не похожая на школьную, еда в столовой! Соби так ошалел от восторга, что первые два-три дня после их прибытия ходил будто в трансе, ничего толком не соображая, не отзываясь на оклики Рицу и все время вертя головой по сторонам. Он впитывал новые восхитительные ощущения не ей одной, но и всем телом, и, разумеется, доверчиво распахнутой навстречу им душой. И плавать наконец с помощью не очень-то довольного, но, с другой стороны, и не возражающего опекуна научился тоже! Сам Рицу, правда, этот невообразимый стиль «по-собачьи» полноценным плаваньем назвать бы не рискнул, но теперь Соби-кун, по крайней мере, мог держаться на воде без риска утонуть сразу же. И держался: восторженно вереща и поднимая бешено молотящими по воде руками и ногами кучу брызг («Как он там дышит?» - задавался вопросом без ответа бдительно наблюдающий за воспитанником Рицу), он все время порывался заплыть на нешуточную глубину, а предупреждения опекуна, опасавшегося, что мальчишка, еще не умеющий рассчитывать свои силы (а подобное, с позволения сказать, плавание, отнимает их поразительно много), устанет в самый неподходящий момент. Пару раз, кстати говоря, так и случалось: Соби бултыхался на приличном расстоянии от берега с лицом, испуганным до предела, и Рицу приходилось, торопливо отшвырнув в сторону излюбленную газету, не слишком деликатно извлекать воспитанника из воды, а потом делать ему строгие внушения, на которые тот не реагировал абсолютно. А еще оказалось, что загорает Соби плохо, зато вот обгорает без защитных средств моментально — как, впрочем, и сам Рицу, который, узрев это их сходство, втихаря гордился им безмерно, иногда всерьез примеряя Соби на роль собственного сына. Мальчик же между тем умудрился прямо в первый день отдыха обгореть внутренней поверхностью Ушек, розовато-белой и нежной до чрезвычайности. Рицу, мазавший его солнцезащитным кремом и мысленно обзывая себя всякими нехорошими словами, худо-бедно, но помогающими держать себя в руках на предмет непристойных желаний, Ушки помазать не догадался, и к вечеру они полыхали изнутри тревожно-алым, а Соби украдкой морщился от боли в обожженной коже, стараясь, впрочем, не привлекать к своим неудобствам особого внимания Рицу: вдруг тот еще решит, что уроки терпения боли не идут Соби впрок, и сделает их интенсивнее? Нет, нафиг, лучше изобразить, что все хорошо и вообще, а то мало ли! Но с Рицу, знающим воспитанника как свои пять пальцев, подобные штучки и не прошли, и вскоре он обрабатывал Ушки изловленного на выходе из номера Соби-куна соответствующими средствами, а последний раздраженно шипел (больно ведь! А вы как думали!) и пытался вывернуться из рук опекуна, лишь только ему казалось, что тот отвлекся. Правда, в конце концов лечение Ушек бестолкового Соби-куна (Рицу не переставал поражаться, как можно быть настолько нежным везде, куда ни глянь или ни прикоснись) завершилось благополучно, мазь и Сила Бойца сделали свое дело превосходно, а Минами долго еще лелеял в кончиках пальцев ощущение раскаленной гладкости — такой, что касания выходили сколькими и без крема, - кожи Ушек воспитанника. И несколько тяжеловатым для него являлось ночевки в одном номере с Соби, ведь непрестанно донимающее Рицу желание сейчас вдобавок подогревалось жарой и пленительной отпускной беззаботностью, которую в его отношении немного портила необходимость жесточайшего до последней степени самоконтроля, но Минами пока удавалось справляться и отпуск протекал именно так, как и положено отпуску — радостно и непринужденно. До тех пор, пока Соби, непревзойденный умелец по данной части, не влип в очередную историю.