Увечья на зеркале

Вэй Усянь в который раз убедился, что всё в его жизни происходит по злому року судьбы — боль куда хватает глаз. Он шумно втягивает носом воздух, сжимает и разжимает кулаки, снова хочет изрезать себя, извести. Как он мог забыть, где находится? Как мог перестать видеть перед собой огромную стену с тремя тысячами правил и не думать, что нарушающий их будет наказан? Вот так. Забота Лань Чжаня была такой необходимой, такой желанной, что ослепила его, заставила потерять бдительность и впервые подумать о самом себе. Он перестал смотреть на меч, как на нож мясника, почти перестал вздрагивать во сне от свиста кнута. Две недели прошло с его неудавшейся попытки самоубийства и за всё это время только единожды он почти поддался желанию причинить себе вред, но всё обошлось малой кровью, точнее, прокушеной, в попытке совладать с телом, губой. Но вот снова сценарий пошёл по девятому кругу — люди продолжают страдать из-за него, принимать мучения. Неужели госпожа Юй была права и он в самом деле бог неудач, которому нет места ни в раю, ни в аду, так что он обречён вращаться в круге перерождений на Земле и вечно приносить боль себе и всем, кто связан с ним даже косвенно? Видимо, всё именно так и есть, иначе как ещё объяснить то, что удача и возможность не то что счастливой жизни, а хотя бы приемлемой, — отвернулись от него и зашагали прочь? Как оказалось, во время очередного тренировочного поединка, вместо положенной беседы под музицирование, их застал Лань Цижень, который пришёл с проверкой, но никого не нашёл ни в лечебном храме, ни в домике, который специально был предоставлен, ни в цзинши. Он пошёл на звук лязга мечей и стал свидетелем того, как его младший племянник нарушает правила, совершенно не придавая этому значения. Вечером, за полчаса до отбоя, он вызвал его в Храм Предков, где уже собрались старейшины клана и Лань Сичэнь. Лгать было запрещено правилами, но Лань Ванцзи не считал себя виноватым, поэтому чётко и ровно зачитывал свои "преступления" без тени раскаяния. В назидание ему назначили триста ударов ферулой — наказание смягчили, так как вмешался Первый нефрит, который смог убедить оставить младшего брата ответственным за лечение Вэй Усяня. Последствия в виде гематом и практически чёрных синяков Вэй Ин заметил уже утром, когда они отправились для медитации в ледяной источник. Он лишь случайно бросил взгляд в сторону нефрита и сначала подумал, что ему всё почудилось на почве недостатка сна. Но нет, жестокая реальность вонзилась в него тысячей игл, когда он понял, откуда взялись эти метки, которые сделали их спины ужасающе схожими. Разница была лишь в том, что его шрамы не станут светлее и не пройдут через несколько дней. Лань Чжань знал, что он заметит последствия его наказания или, может, просто был слишком предусмотрительным и осторожным после того случая, не зная, когда случится новый срыв, так что сразу же прятал Суйбянь и накладывал на него иллюзию. Даже если вдруг его удастся найти, понять, что это он будет практически невозможно. Вэй Ину нужно было наказать и себя тоже, он чувствовал, что должен разделить участь его дорогого друга, даже знал как, но пускать себе кровь было нечем, а идею сломать себе пальцы, он отмёл, потому что внимание вдруг зацепилось за другую мысль. Безусловно, он виновен в случившемся, но не заслужил ли отмщения тот, кто избил своего племянника за то, что он был ангелом, спустившимся с небес, терпеливым и стойким, способным отвадить любого от мрачных мыслей? Что спасал и спасает его день изо дня, не щадя себя, погружаясь с головой в этот адский котёл, что в чёрной смоле потом его белоснежные крылья? Вэй Усянь всегда стремился помогать и дарить добро всем вокруг, даже если они этого не заслуживали, но теперь в нём просыпается злоба. Она всегда была в нём ещё с тех пор, как улица присвоила себе маленького мальчика, лишённого семьи в один миг. Однако, обрести форму смогла только теперь. Вэй Ин прекрасно понимает, что двигало Старшим учителем Ланем — слепое повиновение словам, высеченым на отвесной стене огромной скалы. Слепая вера, что правила едины для всех, но настоящая жизнь устроена совсем иначе. Её нельзя загнать в рамки привычного понимания мира, она постоянно течёт, меняется, перестраивается, что уследить за этим потоком порой невозможно. Всегда есть исключения — колючие, жёсткие, разбивающие тебя и всё, во что ты верил, вдребезги. Что ж, ему нетрудно объяснить все жестокие реалии и отсортировать их по полкам. Он уходит из источника так стремительно, сбивая Лань Чжаня с толку, потому что его секундное замешательство станет прекрасной форой. По пути в ланьши он встречает Сиченя, который любезно согласился проводить его в библиотеку, где занят чтением и подготовкой к следующему занятию младших адептов его дядя. В глазах Первого нефрита он не выглядит встревоженным и разгневанным, напротив, он всю дорогу ведёт с ним беседы, смело отвечает на вопросы о собственном здоровье и прогрессе лечения. После стольких дней, проведённых без привычной маски, от лжи становится дурно и хочется немедля прополоскать рот. На входе они прощаются и теперь никто и ничто не мешает бровям надломиться, а губам сложиться в плотоядную ухмылку, исчезнувшую в тот момент, когда он оказался один на один с Лань Циженем. Тот поднимает на него свирепый взгляд и уже хочет открыть рот, для замечания, но замолкает, потому что Вэй Усянь действует быстрее. Он спускает верхние чёрные и нижние серые одежды с плеч, оставляя их безвольно висеть вокруг торса. Возможно, стыд и вина за несдержанность придут к нему позже, но не сейчас, когда он стоит обнажённый по пояс и вереница шрамов на его руках рассказывает гораздо больше, чем древние письмена, а ожог на груди лежит пергаментом среди ножен. Черты лица заострились, сделали его старше, серьёзнее, словно это и не он вовсе. — Вам нравится то, что вы видите? — Его звонкий голос сейчас пропитан нехарактерной жестокостью, что им впору будет резать металл, а глаза потеряли прежний блеск, оставив там только свежее пепелище. — Так выглядят последствия наказаний. Старший учитель Лань, имеющий к человеку перед собой предвзятое мнение, даже после вынесения диагноза, не может поверить глазам. Все пациенты, находящиеся в Облачных Глубинах сейчас и до этого, даже вместе не смогут сравниться с масштабами этой проблемы. Вэй Усянь выглядит так, словно его разорвали на куски, а потом небрежно собрали заново, с верой, что всё само заживёт и срастётся. — Лань Ванцзи всеми силами пытается, твердит, что мою душу ещё можно собрать из осколков, — продолжает он, твёрдо глядя собеседнику прямо в глаза. — И если вы посмеете ещё раз наказать его за благие намерения, я обещаю, что соберу всех адептов вашего ордена и убью себя у них на глазах. Потому что, в отличии от Лань Ванцзи, моя жизнь для меня ничего не стоит. Он уходит так же внезапно, как и появился, но лицо его теперь так спокойно, что может посоревноваться в холодности со Вторым нефритом. Сейчас он не жалеет о содеянном, потому что наказание действительно было несправедливым. Лань Чжань из кожи вон лезет, всеми способами, которые знает, отвлекает его, не даёт ему передышки, занимает собой всё его пространство, просто не оставляя места для чего-нибудь другого. Забавно, как они поменялись местами: раньше он всеми силами хотел обратить на свою персону внимание Лань Ванцзи, расшевелить его, вывести на эмоции, потому что ещё никогда не видел человека сдержаннее и интереснее, а теперь он это внимание получил, причём не самую малость, а всё до последней капли. И это подкупает, пусть такие перемены вызваны непредвиденными обстоятельствами и, возможно, навязаны тому силой, но Вэй Усянь уже чувствует, что отказаться от этого будет невыносимо трудно. Он всегда был силён во всём: в шести искусствах, во владении мечом, в умении скрывать свою боль от других. Ему никогда не представлялось возможности демонстрировать свою слабость, потому что такое поведение не достойно Первого ученика Ордена Юньмен Цзян. Даже перед шицзе, — его доброй и прекрасной шицзе — он не мог снять с цепи безвольный торнадо, хоть и знал, что она сможет его понять. И быть собой оказалось приятно. Не прятать руки и не бояться что его раскроют, не стесняться лить слёзы и расплываться в улыбках. Осознание содеянного бьёт по нему, как гром среди ясного неба, уже на подходе к домику. Откуда взялась в нём эта жестокость? Почему поддался ей, позволил затмить разум и творить, что вздумается? Как он мог так поступить с Лань Чжанем? Вэй Усянь бежал только от одной проблемы, которая всегда находилась в нём самом, а остальные он принимался решать, не отходя от эпицентра её появления. Он решил честно рассказать, почему поспешно ушёл с источника, даже если, взамен на своё признание, увидит в медовых глазах осуждение. Лань Чжань недостоин лжи. Вэй Ин с самого начала говорил, что его случай слишком запущен и лучше оставить всё как есть. Без образа, с которым он так плотно сросся за всё время, его поведение становится непредсказуемым, а действия и эмоции спонтанными. Он лишён опоры, его искалеченный мир погрузился в хаос и только благодаря Лань Ванцзи он ещё не сошёл с ума. Второй нефрит загоняет его в определённые рамки, но не так, как это делают в Пристани Лотоса. Вэй Ин даже не замечает, что его помещают в клетку, однако, и за закрытой дверью он чувствует себя свободным. Но, когда Вэй Усянь решается зайти внутрь, молния бьёт по нему ещё раз — попадает в яблочко и разряд проходит от затылка до пят. Слова извинений, которые он вертел на языке всю дорогу обратно, спешно проглатываются и встают комом. Он забывает как дышать, все процессы в его организме, кроме мыслительного, останавливаются, и, кажется, слышен грохот, с которым падают небеса. На его постели сидит Цзян Чен. Лань Ванцзи здесь нет, он понимающе ретировался в беседку неподалёку, чтоб не мешать братьям разговаривать и в тоже время прийти на помощь, если таковая нужна будет. Цзян Ваньинь делает короткое движение в его сторону, словно собирается встать, но он отшатывается назад, стоя теперь одной ногой на улице и делая себя видимым Второму нефриту. Мозг его лихорадочно соображает, пытается найти выход, почти как две с половиной недели назад, когда его тайна, из-за одного случая в библиотеке, могла стать достоянием общественности. Откуда он взялся здесь? Неужели Лань Чжань рассказал ему? Кто ещё знает? Вдруг, он уже узнал о том, что Вэй Ин наговорил его дяде и решил отомстить? Если бы Вэй Усянь был сейчас в себе и мог трезво оценить ситуацию, то такие мысли даже не пришли бы ему в голову, но он с самого утра был на взводе, а его названный брат, сам того не зная, нажал на спусковой курок. — Вэй Усянь, нам надо поговорить. — Слова, сказанные обманчиво - вежливым тоном звучат яростнее шума от взрывов. На самом деле Цзян Чен беспокоится, но его чувства перегруженное сознание интерпретирует по-другому. — Нет!! — В сердцах выкрикивает Вэй Ин так, что слышно, наверное, на все Облачные Глубины и в приступе откровенной паники делает ещё шаг в сторону улицы, спотыкается об порожек и валится навзничь. Он приподнимается на локтях, медленно отползает назад. Липкий страх овладевает его телом, холодный пот жалит виски, а кровь стынет в жилах. Второй его кошмар, после мадам Юй, принял облик Цзян Чена, который, подобно своей матери, постоянно указывает на его недостатки, выбивает из лёгких весь воздух и окунает в бочку с водой, надеясь, что он задохнётся. Кошмар, который постоянно кричит на него, плюётся ядом и угрожает собаками. Кошмар, который лично пришёл оторвать его душу от тела и оставить гнить в самой зловонной канаве. Ваньинь протягивает к нему правую руку, чтобы помочь подняться, может, на нервах выходит немного резче, чем он того хочет, потому что от вида такого Вэй Ина щиплет в глазах и подозрительно першит в горле, но серые омуты на этот жест широко распахиваются. Вэй Усянь одним движением поджимает к груди колени, вдавливается спиной в землю, чувствуя в ней фантомный приступ боли и закрывается руками, ожидая удара. — Вэй Усянь! — Попытка докричаться оказывается провальной, потому что перед ним вдруг вырастает фигура Лань Ванцзи и прикрывает широким рукавом сжавшееся комком тело. — Тебе лучше уйти. Вэй Ин не хочет говорить. — Да что с ним такое?! Он будто не меня увидел, а свой ночной кошмар! — Цзян Чэн упирается взглядом в стеклянные золотые глаза и, от шокирующей догадки, его рот сам собой раскрывается буквой "О". Совсем как две недели назад, когда он увидел бесчисленные порезы на теле брата. Тогда он не видел Вэй Усяня три дня и беспрестанно жаловался Не Хуайсану на то, что ему предпочли тошнотворное гусуланьское варево вместо еды. Хуайсан выпытал у местных адептов и узнал, где теперь находятся его с Лань Ванцзи комнаты. Цзян Чен поднялся ни свет ни заря и слетал за острым супом для Вэй Усяня в Цайи, а потом тысячу раз пожалел, что вообще проснулся в тот день. — Он боится? Меня? — Мгм. — Второй нефрит уже не обращает на него внимания, поворачиваясь к Вэй Ину. Он хочет притянуть паникующего парня к себе, но его больно толкают в солнечное сплетение. Благо, что без применения духовных сил, так что он остаётся, пусть и нетвёрдо, стоять на ногах. — Не подходи! Не трогай меня! — Вэй Ин переворачивается спиной вверх, но остаётся на четвереньках. Здравый смысл полностью отключился, его боевые инстинкты зашкаливают и в каждом человеке он сейчас видит угрозу. Из его глаз льются слёзы, а взгляд загнанный, дикий, брови сошлись на переносице и надломленая линия рта вздрагивает в уголке с каждым свистящим вздохом. — Вэй Ин... — Лань Чжань не может на это смотреть. Мог ли он помыслить когда-нибудь, что чужое отчаянье будет ощущаться ему физически? — Нет! Мне будет больно! Я не хочу! Не хочу! — Последние слова уже становится трудно разобрать, потому как они больше походят на скулёж. Только теперь Цзян Чен замечает, что его названный брат делает лишь такие движения, которые прикрывают спину. Он вопросительно смотрит на Второго нефрита, но тот занят тем, что пытается подобраться к Вэй Усяню ближе, чем на расстояние вытянутой руки и со стороны это выглядит, как приручение дикого зверя. Видя, что подобного рода борьба происходит явно не в его пользу, Ванцзи одним быстрым выпадом перемещается за спину, не ожидавшего такой прыти Вэй Ина, и бьёт ребром ладони в основание шеи, тут же подхватывая на руки бесчувственное, теперь, тело. Если бы он продолжил свои бессмысленные попытки, то Вэй Ин, и так балансируя на грани срыва, потерял бы себя окончательно. Уже в домике, когда Лань Чжань отлучился за лекарем, Цзян Чен бережно перевернул брата на бок и сдвинул вниз ворот его одежд. Не успел он даже мимолётно провести по открывшейся коже пальцами, как его сильно схватили за запястье, побуждая отвести руку. В любой другой ситуации Ваньинь тут же разразился бы всевозможными ругательствами и бранью на Юньменском диалекте, но не в этот раз. Шрамы. Конечно же он узнал оружие, которое могло их оставить. Цзян Чен больше остальных знал, как его матушка относится к приёмному сыну: наказывает за малейшие проступки, заставляет день и ночь учить книги в библиотеке и тренироваться до тех пор, пока не упадёт без сил. Все пеняли на распущенность Вэй Усяня и его пристрастие к алкоголю, когда видели его спящим в самых неподобающих благородному мужу местах, но правда была в том, что он отключался измождённый, не в состоянии дойти до комнаты. А любителям распустить сплетни и почесать языком это было на руку. Ещё он знал, как гневалась Юй Цзыюань, стоило её мужу покинуть Пристань Лотоса. Это, к слову, касалось не только Первого ученика, но и всех остальных. Однако Цзян Чен и предположить не мог, что её ненависть зайдёт так далеко. Внезапная боль отрезвила. Лань Чжань всё ещё держал его руку и, совершенно не совпадающим с внешним раздражением, спокойным голосом приказал не прикасаться к пациенту. Он так и не узнает, что это было не просто желание защитить, а вспышка ревности. В свою комнату, в ученическом городке, Цзян Чен шёл, не разбирая дороги. Что же они натворили?