Увечья на зеркале

Даже после того, как Вэй Ин проспал добрых десять часов, и после того, как лекарь перед уходом влил в него отменный успокоительный отвар, он не полностью пришёл в себя. Сначала он свалился с ложа, практически прямо на Лань Ванцзи, который морально устал и задремал, сидя на коленях возле постели, положив на неё тяжёлую голову. Почему он не лёг на свою кровать в полуторах метрах от его — остаётся загадкой. Потом он забился калачиком в самый тёмный угол, обхватил себя руками и что-то шептал так тихо, что даже отменный заклинательский слух не помог ничего разобрать. И, напоследок, глухо разрыдался, когда Лань Чжань бросился пытаться вытащить его оттуда, а в итоге просто сел рядом, сгрёб в охапку пискнувшее тело и принялся поглаживать по голове, как маленького ребёнка. Спустя несколько долгих часов, когда комната наполнилась предрассветной дымкой и угол перестал быть самым тёмным, Вэй Усянь отстранился, но ровно настолько, чтоб смотреть в медовую радужку и чуть громче шёпота, которым вёл с собой монолог, спросил: — Почему ты рассказал ему? Лань Чжань знал, что сказать правду будет правильнее, что это произошло случайно и не несёт за собой ничьей вины, но стоило вспомнить, когда именно это произошло, как в душе поселилось сомнение. Стальные глаза, которые, казалось, выплакали все слёзы и, вероятно, исторгли всю влагу из тела, вновь увлажнились. И пришлось рассказать. Вэй Усянь слушал внимательно, вопреки ожиданиям Ванцзи — успокоившись, и даже смог криво улыбнуться, а потом выпутался из сильных рук и пошёл в центр помещения. Лань Ванцзи ничего не оставалось, как последовать за ним, благо, что долго идти не пришлось — комната была небольшой. Вэй Ин остановился, повернулся к нему заплаканным лицом и упал на колени, склоняясь в глубоком поклоне, почти касаясь лбом половых досок. — Прости. — Нефрит опешил. За что ему приносить извинения? В том, что его психическое состояние достигло критической точки в своей нестабильности, его вины нет ни на цунь. — Я... Накричал на Лань Циженя, за то, что он посмел наказать тебя. Прости. Лань Чжань так и замер, как мраморное изваяние в честь самого себя. Он знал, что Вэй Усянь будет разгневан и его способность анализа происходящего собъётся с координат, когда узнает, что его наказали, но и помыслить не мог, что он пойдёт сразу же к его дяде. Лань Ванцзи виновным себя не считал, а от того и удары ферулой не ощущались ему от слова "совсем", но для Вэй Ина это, видимо, имело значение. Стало приятно, ведь он решил вступиться за него, но совсем немного. Беспокойство медленно разливалось внутри, обволакивая каждую хрупкую сердечную мышцу. Не потеряет ли самообладание из-за перепалки дядя и не отправит ли Вэй Усяня обратно, подкрепляя это аргументами, что ему уже не помочь? Ему ни за что нельзя возвращаться в Пристань Лотоса, если он на сводного брата, который в списке его кошмаров стоит всего лишь третьим, реагирует подобным образом. Что может стоять на первом месте, даже перед женой Главы Юньмена, и вовсе страшно предполагать. А Вэй Усянь, между тем, взахлёб, в самых мельчайших подробностях, вещал ему о своём проступке, ожидая соответствующего наказания, так и не поднявшись с пола. Ванцзи не мог видеть лица, но очень хорошо мог различить раскаяние, исходившее от него, буквально, клубами водяного пара. Он, стыдно признавать, увлёкся считыванием его эмоций, а потому в суть самого рассказа стал вслушиваться только под самый конец. И когда он стал не просто слушать, а слышать, лицо его, и без того неподвижное, окончательно окаменело, а меж бровей появилась складка, которую можно было узреть, только если в темноте подсвечивать сбоку свечкой. — Ты действительно считаешь, что твоя жизнь ничего не стоит? — Спросил он замогильным голосом, когда хрупкая речь оборвалась, без смысла на продолжение. Вэй Усянь, наконец, поднял на него взгляд. Всё негодование Второго нефрита рассыпалось, как рассыпается песок из разбитых часов. Вэй Усянь улыбался: нежно, легко, слегка смущённо и так искренне, что у самого свело скулы от желания вернуть ему улыбку, глаза были чисты настолько, что можно было разглядеть маленьких рыбок на дне и россыпь разноцветных камней, а его щёки всё ещё были в красных пятнах от слёз и слегка блестели. Он выглядел так красиво в тот момент, что кончики пальцев неистово подрагивали в слепом желании прикоснуться, ощутить под ними солёную влажную кожу, убедиться, что он настоящий, живой, сидит прямо здесь и заставляет его сердце биться, каждый час, каждую минуту. Он стал таким открытым для него и Лань Чжань уверен, что сможет простить этой улыбке всё на свете. — Считал. — Отвечают ему. Этот голос, с лёгкой хрипотцой из-за переизбытка чувств на квадратный метр, отражается от стен, скачет по полу солнечными зайчиками, зависает на потолке. — Но теперь не считаю. Больше нет. Между ними расстояние — три ладони. Пытливый солнечный луч медленно пробирается по комнате, ползёт вверх по чёрным ученическим одеждам, задерживается на колокольчике с резьбой лотоса, пытается согреть сквозь ткань ожог на груди, ласково лижет обнажённую шею, задевает светом блестящий уголок глаза, смешивая в радужке сталь с золотом и играет с концом алой ленты, небрежно застрявшим около виска. Лань Ванцзи зачарованно смотрит на самое прекрасное зрелище в своей жизни и ни разу не жалеет, что влюбился в это недоразумение. Всё вокруг него такое волшебное, что он готов влюбиться снова хоть тысячу раз подряд. Руки приходится сжать в кулаки, чтоб не дать им воли совершить задуманнное, но в душе только и трепещет птицей желание немедля склониться, осторожно убрать торчащую прядь чёрных волос за ухо, провести легонько по линии подбородка и прикоснуться своими губами к его. Ощутить их вкус, попробовать тепло, узнать, мягкие ли они на ощупь в действительности, потому что на вид — да. Хочется поцеловать каждый шрам, забрать себе боль, разделить поровну все проблемы, гладить по волосам, распутывать вечерами в них узелки, брать в руки гребень, обязательно самый лучший, хотя и этого будет мало, и методично расчёсывать длинные волнистые пряди, пропускать между пальцами, зарываться в них лицом и дышать запахом лотосов у самого края пруда. Хочется сжать ладонями чужие плечи, встряхнуть, сказать, что он всегда будет рядом, что можно не бояться, а потом прижать к груди, к самому сердцу, дать почувствовать, как неистово оно бьётся и любить, как может, как хочет, любить, любить, любить... — Вэй Ин... — Выдыхает он, смаргивая наваждение. В глазах подозрительно покалывает, а в груди больно, но это ничего. Если человек перед ним будет счастлив, то он тоже будет. — Вставай. — Лань Чжань, — передразнивает Вэй Усянь. В нём одном находится целая вселенная и, может, чуть-чуть ещё. — Ты... Ты так много делаешь для меня, что я, впервые, не могу подобрать слов. Я не хочу больше этого, не хочу причинять себе вред, но не могу обещать, что не сделаю этого снова. Прости меня за это. Может, я слаб духом, что позволяю телу решать за меня, но я хочу стать сильнее. Хочу... Стать тебе достойным противником. — Зрение снова плывёт из-за непрошенных слёз, но дыхание такое же по счастливому-ровное и в горле больше не стоит ком прошлогодних цветов. Теперь это просто вода, вода перемен. — Прости. Я не могу перестать лить слёзы. Разве такое поведение достойно мужчины? Нефрит хочет сказать, что достойно, что выражать свои чувства сквозь призму влаги — нормально, что в этом нет ничего зазорного, что всё, касающееся Вэй Ина — прекрасно, но так и не размыкает губ, оставляя за собой право на безмолвие. Он не уверен, что уста его смогут правильно воспроизвести мысли. Лань Ванцзи наклоняется к нему, но стойко держит себя в руках, благодаря всех богов за дарованную ему выдержку. Он достаёт из рукава платок и осторожно вытирает солёные ручейки. Они подновляются и Второй нефрит проводит по очереди платком по щекам ещё раз, когда Вэй Ин накрывает его руку своей и не позволяет отстраниться. Сердце подскакивает от этого жеста и делает сальто, а от пылающих жаром ушей можно поджигать сухую рисовую бумагу. — Ты не злишься на меня? — На самом деле Вэй Усяню не нужен ответ. Он видит, что в золотых глазах нет злости — там только нежность и что-то ещё, такое, от чего хочется смеяться. Неизвестная эмоция, но очень сладкая. Нефрит качает головой. Он уверен, что Лань Хуань бы сейчас, как всегда легко прочитав его, бестолково открыл рот при всём своём воспитании. От этих мыслей начинает казаться, что у него всё написано на лице, однако, оно по-прежнему невозмутимо. — Лань Чжань, тебе нужно поспать. В мешках под твоими глазами уже можно хранить приличный запас "Улыбки императора"! — Он отпускает его руку и немного откидывается назад, осознав, в каком неловком положении они оказались. — Хочешь, я побуду с тобой? Можешь взять меня за руку, если тебе страшно оставаться одному! — Вздор! — Не выдерживает, наконец, Лань Ванцзи, встаёт, отряхивает одежды от несуществующей пыли и уходит прочь под заливистый смех. Ему нужно ещё приготовить завтрак, а заодно и отвлечься. Если бы он обернулся, то увидел, что кожа на лице Вэй Усяня вернула себе прежнюю бледность, хоть и совсем скоро вновь потеплела, когда её обладатель оценил степень своего бесстыдства, оставшись безнаказанным за столь вопиющую выходку и снова сидел весь красный. Лань Чжань думает, что Вэй Ин поражает. Ещё вчера, ранним днём, ему своими руками пришлось ввести того в бессознательное состояние, чтобы уберечь от истерики катастрофических масштабов, а сегодняшним утром он уже освоился, успокоился, пригрелся в тёплых лучах и перестал жалеть о вчерашнем дне. На кухне его встречает Лань Цижень, к приятному удивлению, без искажённого ненавистью лица. Лань Чжань отвешивает ему почтительный поклон и, совершенно не стесняясь, закатывает рукава, принимаясь греметь кастрюлями. Он чувствует на себе пронзительный взгляд, не прерываясь ни на секунду, ощущает, как дядя разрывается между вековыми устоями и пониманием, что одному конкретному пациенту обычное лечение не поможет. Более того, в таком тяжёлом и запущеном случае сможет помочь лишь чудо. И если чудо всё же свершится, то это будет весьма заметной трещиной на его куполе привычной жизни. Он терпеливо ждёт, пока миру явится не в меру острая каша, от одного запаха которой слезятся глаза, ярко-красного цвета из-за специй и жасминовый чай. Когда еда уже стоит на подносе, готовая к применению, Старший учитель Лань принимает окончательное решение. — Ванцзи, признаюсь, я был несправедлив к тебе и молодому господину Вэю, поэтому даю тебе полную свободу действий. Если твои методы дают результат, и прогресс лечения заметен за такой короткий срок, то каковы они, не имеет значения. Пусть это будет исключением. — Он надеется, что не пожалеет о своём выборе. — Благодарю, дядя. На том и расходятся. Беспокойство отступает, оставляя место радости. Вэй Ин, даже после своей необдуманной выходки останется здесь, с ним, в Гусу. Но говорить ему об оправданных рисках не стоит, вдруг это войдёт в привычку? Так же, как и не стоит говорить, что в другом случае он был готов вступить в открытую конфронтацию с дядей, хотя никогда себе доселе не позволял даже помыслить о подобном. На самом деле Ванцзи надеется, что Вэй Усяню разрешат остаться в Облачных Глубинах дольше, чем на год. Прогресс лечения идёт вперёд огромными шагами, но снести старый дом, заложить новый фундамент и перестроить его по-другому не так просто. Вэй Усянь действительно способный во всём, даже в решении такой застарелой проблемы, однако это не значит, что он сможет скоро привыкнуть к мирному течению жизни и перестанет ожидать очередного удара. В такой ситуации, когда на протяжении многих лет он подвергался бесчеловечным наказаниям — как физическим, так и моральным — привыкая держать всё в себе, теперь, помимо всех стараний Второго нефрита, большую роль играет время. Время перестать закрывать себя на замок, перестать думать о худшем развитии событий, не мечтая о хорошем. Ему нужно время принять себя и жестокую реальность вокруг без страха быть осуждённым. Его травмы не только на коже, они ещё и глубоко в голове. И нужно много факторов и условий, чтоб их перебороть и заставить о них забыть. Вэй Ин резво встречает его в дверях, забирает поднос с едой, хватает за рукав и тащит на постель. Он ласково, но ощутимо заставляет его сесть, под ничего не понимающий взгляд и спешит объяснить: — Послушай, Лань Чжань, только не перебивай! Это очень важно! — Он дожидается коротенького кивка и продолжает. — Тебе в самом деле нужно отдохнуть. Из-за меня и моих проблем ты не спал уже почти две ночи! — Нет нужды. — Он не чувствует сильной усталости и забота в его сторону бессмысленна. Тем более, что пациенты не должны ухаживать за смотрителями. — Но Лань Чжань! Не упрямся, ну же, я буду здесь. Я сейчас поем и сяду медитировать прямо тут, необязательно же делать это только в источнике, а потом разбужу тебя, ближе к обеду. — Вэй Ину действительно стыдно за себя. В последнее время он лишь принимает чужую заботу, ничего не отдавая взамен, потому что ситуации, в которых они оказывались, к этому не располагали. Но теперь он может дать Лань Чжаню отдохнуть. — Вэй Ин... — Нефрит не удерживается от вздоха. Вэй Усянь не должен беспокоиться о его состоянии. — Лань Чжань, ты невыносим. — Он не привык к тому, что не должен платить за добро стократную цену и его почти разрывает от этого чувства. Если Ванцзи ещё сомневался, и думал, что подобные доводы притянуты за уши, то обезоруживающая улыбка заставила его поднять белый флаг, не покидая баррикад. Второй нефрит только надеялся, что в этом заманчивом предложении не кроется никакого подвоха и по пробуждении он не найдёт возле ложа ещё не остывший труп Вэй Ина. Так же он надеялся, что его непутёвый товарищ не уйдёт искать правосудия и не подерётся со своим названным братом, потому что тогда, возможно, он найдёт уже два свежих трупа. Как бы то ни было, а засыпал он долго и беспокойно, что было ему совсем не свойственно. Он слышал, как Вэй Усянь поел, тихонько поблагодарив его за еду, убрал поднос с грязной посудой на специальный столик и плюхнулся рядом с ним на пол. Вэй Ин действительно захотел помедитировать. Его мысли были в смятении, а отвлечение лишь сыграло бы с ним злую шутку. Он должен расставить всё в алфавитном порядке по полкам. Вэй Усянь сел в позу лотоса, положил раскрытые вверх ладони себе на колени и прикрыл глаза. Если раньше в его жизни всё происходило по одному единственному сценарию, то теперь, с появлением Лань Ванцзи, всё пошло кувырком. Не то чтобы ему не нравились такие перемены, но принимать это за естественный ход вещей было тяжело. Ещё и Цзян Чен... То, что он теперь знает о его суицидальных настроениях, не отменяет вероятности возможной расправы. Вэй Ин, как бы это ни было, не представляет, чего ожидать от названного брата. Да, они выросли вместе и почти всё делали вместе, но обстоятельства так сложились, что узнать, кто есть кто, не представлялось возможным. Вэй Ин сперва адаптировался к смене обстановки, а потом привыкал к нему, потому что его невзлюбили с самого начала, хоть он и не понимает за что. Нужно было зрить в эпицентр ещё тогда, когда они были детьми, чтоб выяснить и разрешить причины всех недомолвок и пресечь будущее, в котором он варится сейчас, на корню. Сколько он помнит из тех дней — жалкие обрывки чернильных листов — они постоянно ссорились. Точнее, ссорился Цзян Чен, а он просто слушал и молчал. Так же с адептами, которые ненавидели его за врождённый заклинательский талант и быстро сформированное сильное золотое ядро. Они завидовали, злословили тому, что он первым смог встать на меч, но никто не видел, как больно ему было падать. Так же и с мадам Юй, которая предпочла слушать бестолковую людскую молву, не замечая любви в глазах мужа. Она кормила Вэй Ина с рук своей ненавистью, избивала, ломала, медленно, кость за костью, беспощадно, без права оспаривания. Эта женщина оставила от него один лишь скелет с обрывками гнилых мышц. И он стал зависим. Он демонстрировал тысячу эмоций в час, но не чувствовал из них ни одной, пока не оказался втоптан ногами соклановцев в грязь и не почувствовал боль. Она стала единственным выходом, спасением среди серых одинаково-горьких дней. Первый раз он исполосовал свою руку примерно тогда, когда и первые шрамы прижились на его спине. Ему было хорошо, до чёрных точек перед глазами, он мог чувствовать и это главное. А потом пришёл страх, сдавил горло, перекрыл лёгкие осознанием содеянного и не помешал остановиться. Так продолжалось день изо дня — боль от кнута и душевных травм резонировала с изодранной кожей ног и рук. Вэй Усянь впитывал в себя их гнев, принимал, запоминал каждое слово, а потом прикидывался дурачком, потому что был для них лишь игрушкой, а сломанные игрушки обычно бросают в утиль. Но он и сам был виноват, что не давал отпора, пока благодарность за спасение застилала глаза, а дальше было уже поздно что-то менять. Он не сопротивлялся, когда его делали мишенью для стрел, терпеливо стоял, пока копья проходили насквозь и теперь, пытаясь собрать себя заново, за его спиной догорает зарево прошедшей войны и руки все в саже, и слёзы в копоти. Он мало что помнит с того момента, когда увидел на своей постели Цзян Чена, разве что голое чувство страха, ведь если он здесь, то знает о его нежелании жить. И панику. Она была везде, потому что он не мог предположить как поведёт себя его шиди, а незнание, как известно, уверенности суждениям не прибавляет. И он испугался, — испугался того, чего не знает и не понимает. Вэй Усянь открывает глаза и вздыхает так болезненно, что, кажется, будит этим Лань Ванцзи. Всё вокруг стало таким сложным и запутанным, да и было ему легко последний раз только до смерти своих родителей, хоть это и не точно, но если свежие полосы с минным полем смогут ему помочь — он готов попробовать. Потому что у него действительно большие проблемы с... Да со всем. Со всем этим миром у него проблемы. Вечером, когда Второй нефрит уже по обыкновению сворачивает в сторону тренировочной площадки, Вэй Ин мягко, едва ощутимо, тянет его за рукав. Он, почувствовав мимолётное натяжение ткани, останавливается и молча ждёт. Видит, как Вэй Усянь неловко мнётся, отпускает его одежду, закусывает губы. — Давай... Не будем сегодня сражаться на мечах? — Мгм. Чего хочет Вэй Ин? — Он легко соглашается, хоть и не понимает чем вызвана такая перемена, ведь этот непоседливый парень в любое время дня и ночи первым рвётся в бой, да с таким энтузиазмом, который вряд ли можно было разглядеть за напускной несерьёзностью. Вэй Ин как-то странно улыбается и проходит мимо их предыдущей цели. Лань Чжань видит, как напряжены мышцы его спины даже сквозь слои одежд, да и весь он выглядит как струна, что вот-вот порвётся, врежется в мышцы, оцарапает до крови. А как не видеть? Если всё внимание должно быть обязательно сосредоточено на нём одном, иначе можно поплатиться и такую цену нефрит платить не готов. Рядом с дёрганными шагами Вэй Ина его походка выглядит так, будто он плавно плывёт над землёй, но это не играет роли, потому что тишина между ними, прерываемая только хрустом камней под ногами, больше не такая обычная, она давит, гладит костлявыми конечностями беззащитное горло, жёстко, с нажимом бьётся набатом в висках. Через несколько минут они оказываются возле цзинши и Вэй Усянь ловит на себе пронзительный взгляд золотых глаз. Он видит, как на лице Лань Чжаня проступает видимое удивление и чувствует себя донельзя довольным, будто извалявшийся в валерьянке кот. Напряжение немного спадает, но не отпускает до конца, хоть искры уже не проскакивают в сгустившемся воздухе. Он долго решался на этот шаг, перебирал слова, не зная какие взять, а какие оставить, растягивал время, окунал его глубоко в песок, держал стрелки часов, не позволяя сдвинуться с места и, наконец, решился. Не бывает так, что жизнь меняется за одну ночь, но за одну ночь меняются мысли, а после остаётся дело за малым, — попробовать вымолвить их со всей серьёзностью, собрать по крупицам и бережно выпустить наружу. У него была не одна ночь, а почти три недели. Если он не может заставить плыть вселенную так, как ему хочется, то просто найдёт в ней своё течение и будет стараться не утопнуть от подводных камней, не разбиться о скалы и не содрать колени, если недалеко до дна. Вэй Ин открыто смотрит в ответ, теряет нить мыслей в солнечных омутах, внутри ещё сквозит неуверенность и данных себе обещаний, журавлиный клин кричит с недосягаемых вершин, но вот он здесь, пришёл по своей воле, чтоб стать другим. Чтоб взять лопату, вонзить глубоко в землю и похоронить прошлое, чтоб начать с малого. Тёмные дрожащие веки опустились, скрывая зрачок, окружённый серебряным диском, от дневного света. Не дать себе возможности малодушно сбежать, принять, стать сильнее. Вэй Ин на ощупь ищет руку Лань Ванцзи, идёт вниз до запястья, нарушает свои правила, а заодно, и чужие, касается обнажённой прохладной кожи ладони самыми кончиками пальцев. Вырисовывает на ней узоры, чтоб потом не дать опомниться, говорит чётко, ровно, делая паузу на каждом слове, которое даётся слишком нелегко для одного предложения: — Я хочу рассказать тебе всё.