Черный дом мироздания

Девятнадцать знаков… Вадим уже полтора часа бездумно пялился в монитор. Так и не нажав ни на одну клавишу. Пожалуй, это станет самой серьезной проблемой из всех, стоящих теперь перед ним. Ну бог с ним, с выходом на орбиту, с посадкой этой – в конце концов, тут есть инструкции, есть симулятор… А вот попробуй подбери пароль из 19 символов, да чтобы он еще непременно что-то значил для него лично. Даже нет, для них с Глебом. Для их двух номеров телефонов недоставало одного символа, для названий улиц – и того больше. Дни рождения? Какие-то другие семейные даты? Вадим откинулся в кресле и утопил взгляд в несущемся ему навстречу космосе. По предварительным данным, зайти в кротовую нору они должны были через полгода. А потом еще полтора года нестись по ней на другой край вселенной, где есть точно такая же вторая Земля, которую почему-то предстоит исследовать именно им – двум наименее приспособленным для этой великой и амбициозной цели. Братья Самойловы – первые представители рода человеческого в далекой-далекой галактике… Что за жизнь проросла там, какими они покажутся перед аборигенами? Двумя злыми постаревшими и насмерть рассорившимися индивидами? Да что местное население подумает об их родной планете, познакомившись с такими ее обитателями? - Почему именно мы? – пробормотал Вадим, потирая ладонями горевшее от возбуждения лицо. И все равно сквозь все эти страхи и сомнения, недоумения и ярость пускала корни сумасшедшая и какая-то совсем детская при этом радость. Словно бы сбылась, наконец, мечта маленького Вадима и вместо того, чтобы заливать в себя крепкие напитки и быть легендой рока, он отправился покорять космические глубины. Пространство, просачивавшееся сквозь стекло – или что это был за прозрачный материал, позволявший пилоту ориентироваться и маневрировать среди метеоритов и прочих небесных тел – совсем не походило на фотографии телескопа Хаббл, к которому привык глаз Вадима. Здесь царила сплошная ночь, словно непроницаемым черным полотном обернувшаяся вокруг мчавшегося сквозь нее корабля. Маршрут их проложен был вдали от массивных объектов, лишь у входа в кротовую нору они должны были подойти ближе к Юпитеру, чтобы воспользоваться его гравитационным полем для следующего маневра. А потому даже солнце виделось Вадиму далеким ослепительным шаром, в отсутствии атмосферы никак не освещавшим окружающее пространство. Но маленькие яркие точки – почти такие же, какие виднеются на небе по ночам – напоминали о том, что это за грандиозное и прекрасное место, в которое они впервые в жизни вырвались со своей крошечной планеты-песчинки. Движения почти не ощущалось, что несколько смущало Вадима, вновь заставляя вспомнить о реалити-шоу, но взгляд тонул в темном бархате, поглотившем корабль, и Вадим гнал от себя эту неприятную мысль. Со стороны двери послышался натужный кашель, и Вадим вздрогнул и развернулся. - Мы хотели обсудить дежурство. Забыл что ли? – хмуро выдавил Глеб, пытаясь всем своим видом демонстрировать равнодушие к происходящему. Но и его взгляд тут же был захвачен этими крошечными светящимися точками, разрывавшими темное пространство на мириады лоскутов. Глеб и сам не заметил, как раскрылся его рот, а дыхание участилось. - Забыл, - поморщился Вадим. – На пароль этот полдня угрохал, да все без толку. - Пароль? – Глеб осторожно подошел ближе, в глазах его сверкнула тем не менее тщательно скрываемая заинтересованность. - Для разблокировки автопилота. Иначе через два года мы с тобой благополучно приземлимся в далекой-далекой галактике двумя обгоревшими трупиками. Мне нужно посадить этот наш чертов звездолет, а для этого я должен отрубить автопилот. Пароль состоит из 19 символов, которые имеют какое-то особое личное значение для нас двоих. Я уже все перебрал - и телефоны, и дни рождения, имена... - 19 символов? – протянул задумчиво Глеб. – Как-то это многовато. Личное значение? Ну какое личное значение в телефонах или именах с датами? Мы же не кисейные барышни какие-то, - закатил Глеб глаза. - Серьезно? – усмехнулся Вадим и попытался спрятать улыбку. - Я думаю, это цитата из песни. Фраза или просто несколько слов. Если бы меня попросили придумать пароль с такими заданными условиями, я бы точно зашифровал песню. - Ладно, это уже кое-что, - Вадим закусил губу и принялся барабанить пальцами по панели. – Чего там у тебя? Ты график составил? И он, не задумываясь, выхватил из рук у Глеба миниатюрный ноутбук, который тот принес с собой. - Давай посмотрим, - но тут же замер, увидев на экране открытое окно программы для создания электронных композиций. – Хм, вдохновение накатило? – Вадим не удержался и запустил готовую запись. - Она еще не дописана! – попытался возразить Глеб, но сделал это так вяло и неуверенно, что Вадим даже не обратил внимания на его лепет. И тогда Глеб замер, непроизвольно вытянувшись в струну, а взгляд его невольно остановился на пальцах брата. Именно они всегда выдавали его эмоции, его реакцию. Годами Глеб замирал, принося в студию демо-записи и исподлобья наблюдая за тем, как ведут себя пальцы старшего при прослушивании. Если ему нравилось, если мелодия увлекала его за собой, а текст вызывал сопереживание, пальцы Вадима начинали хаотично двигаться по любой поверхности или даже просто в воздухе: они словно перебирали клавиши рояля или струны гитары, танцуя ведомый только старшему свой особый танец вдохновения. Вдохновения, которое с кончиков пальцев перетекало в грудь Вадима, и он тут же брал первый подвернувшийся ему под руку инструмент и принимался дописывать, наводить лоск, поправлять, придумывать свежие ходы, наполнять скелет Глебовой будущей песни плотью и кровью, вдыхать в нее жизнь. Если же, вот как сейчас, пальцы брата мирно покоились на коленях или где бы то ни было еще, то Глеб, даже не поднимая взгляда на лицо Вадима, уже заранее знал, с каким выражением он слушал его очередное творение, какой презрительной усмешкой искривились его губы, как старательно он прячет эту усмешку, но она сквозит в испепеляюще-карем взгляде, во всей его позе, в том, как он поправляет волосы и поднимает брови, как морщит лоб и смотрит на часы… А потом говорит: - Ну что ж, это интересно. Но давай-ка и вправду графиком займемся, - и возвращает ноутбук Глебу с явно скучающим выражением лица. - Не понял ничего, да? – язвительная реплика сорвалась с губ младшего почти помимо его воли. - Не дорос, - усмехнулся Вадим. – Как и большинство наших фанатов, впрочем. - Пффф! Чего они стоят, если не понимают элементарных вещей! – картинно махнул рукой Глеб. - А чего стою я, Глеб, если не понимаю этих же вещей? – и Вадим щелкнул языком. - А вот тут тебе виднее, братик, чего ты стоишь сам, без меня. Посчитай, сколько песен в твоем сетлисте написано мной, а сколько тобой – и прикинь свою цену, - в глазах Глеба сверкнула тупая ярость. - Ее уже давно прикинул суд, - в голосе Вадима звучала сталь, и только Глеб один во всем мире мог услышать легкое, едва ощутимое подрагивание гортани, еле пробивавшееся сквозь металлические интонации старшего. - Суд, хороший адвокат… это ты все умеешь, братик. А с совестью ты как договариваться собрался? – кривая усмешка, презрительный огонек в глазах. - Кто мне это тут про совесть шарманку завел? – подрагивание гортани стало заметнее, и Глеб внутренне хохотал, предвкушая приближающуюся вспышку. – Ты сам-то какого хрена два года уже врешь публично про долг? Ты чего, твою мать, мелкий, добиваешься?! Но он все еще стоит в некотором отдалении, их все еще разделяют несколько шагов. Но это только первая вспышка. За ней последует другая, и тогда между ними не останется и сантиметра. - Ну а кто же тебе мешал все это время уличить меня, а? Заявил бы во всеуслышание, что вернул долг! Предъявил бы бумаги, исполнительным листом помахал бы у всех перед носом! Ты чего сам-то молчал эти два года? Стыдился признаться, что пришлось исполнять предыдущее решение суда? Боялся, что образ непобедимого мачо будет разрушен? Что девочки течь перестанут, если узнают, что Глеб одержал верх над их любимым кареглазиком?! - Одержал верх? Ну да, только об этом ты, мелкий, и мечтал всю свою жизнь – как бы тебе одержать верх над тем, кто был поставлен над тобой самой природой. Ведь ты у нас лидер, властитель умов и сердец, независимый мыслитель, свободный художник! А вынужден всю жизнь находиться под пятой серости, подчиняться его указаниям, во всем ему подражать… - Чего?! – Глеб ощутил покалывание в кончиках пальцев и постепенно нарастающий гул в ушах – именно так на него всегда накатывало цунами неконтролируемой истерики. – Подражать?! Да как ты… - задыхался он от возмущения. - Ну а кто давеча сам во всеуслышание заявил, что на выступление с оркестром его толкнуло исключительно нежелание уступать эту историю ненавистному брату? Ты вспомни, что ты в Агате всегда про оркестр вещал! Что терпеть не можешь такого рода симбиозы и в жизни подобным заниматься не станешь. Ну и? Очередное предательство себя в духе «назло кондуктору пойду пешком»? Ты думаешь, ты меня уел что ли таким образом? Да если я только захочу, я сам себе и симфонический оркестр подберу, и уж, будь уверен, он у меня сыграет как надо, а не выдаст какофонию вроде той, что демонстрирует ваша художественная самодеятельность деревни Ссанные матрасы! - Ты… ты… - Глеб бессильно сжимал кулаки не в состоянии сделать ни единого шага, а брат по-прежнему будто прирос к месту, не приближаясь ни на сантиметр, словно брезгуя касаться его. - Понедельник, среда, пятница и суббота твои, - прорычал Вадим. – В остальное время в студии работаю я. И если я увижу в эти дни хоть краешек твоей тени возле студии… - Мне твоя студия на хрен не уперлась! Забирай ее себе всю! – взвизгнул Глеб и пулей вылетел из рубки. Но через несколько секунд его помятая физиономия снова возникла в дверном проеме: - И да, кажется, я знаю пароль от этого автопилота. «Справа синяя змея»! Вадим на мгновение задумался, считая буквы. - Тут их всего пятнадцать, так что, иди думай дальше, - брезгливо отмахнулся он. А когда Глеб исчез, пошел и попытался ввести первый пришедший ему на ум вариант – «самый подлый человек». Одного символа не хватало. Счастье было так возможно! Вадим вернулся в каюту, достал из-за кровати недопитый накануне коньяк и снова приложился к горлышку. Если верить Глебу, запасов алкоголя на корабле хватит на все те же десять лет ежедневного применения. И цирроз можно благополучно схватить еще до разблокировки автопилота. Романтика, черт побери – по орбите двойника Земли будет вращаться космический корабль с двумя трупами алкашей. Просто новый сюжет для Брэдбери – бери и пользуйся. Вад вытер губы ладонью и прилег, уставившись в потолок. - О чем думаешь? – тут же послышался голос со стороны стола. Вадим прикрыл глаза. - Почему мне мерещишься именно ты, а? - произнес он и тут же расплылся в улыбке. - Нет бы Юля там явилась или Сашка. - Ты предпочел бы увидеть именно их? - Нет… - Ну вот ты и сам ответил на свой вопрос. - Черт побери, что я здесь вообще делаю? - Реализуешь детскую мечту. - Да какое там, Алик?! Кидалово это, я уверен. Сколько наукой увлекаюсь, везде пишут, межзвездные полеты – дело очень отдаленного будущего. А тут вдруг бац – и разворованный подчистую Роскосмос такой проект замутил. Ты сам-то в это веришь? Ну что все это реально? - Главное – это во что веришь ты сам. - Нет, ведь еще и соседа какого мне при этом подсунули! Точно кидалово очередное. Фуфлеалити-шоу Космодом-3! Отбивные по-самойловски! Смотрите на всех экранах страны! - А если даже и так, отнесись к этому иначе. - Иначе? - Как к возможности разрешить все ваши проблемы и помириться, наконец. - Пффф, Алик, душа моя, ты о чем вообще? Я с этим человеком 40 лет бок о бок провел. Ты думаешь, какая-то запертая комната способна что-то изменить в наших устаканенных, окаменевших сознаниях? - То-то и хреново, Вадик, - Алик сел поближе и постучал пальцем по виску друга, - что окостенели вы уж слишком. Что, вы раньше никогда не собачились разве? Конечно, собачились, я и сам это прекрасно помню. Пара стаканов водки, дорожка порошка – и вы снова лобызаетесь. - Сейчас даже если я бутылку выжру в одно рыло, лобызаться с ним точно не стану. Пошел он к черту. - А за вами тогда забавно было наблюдать. Оры, крики стоят, руками размахиваете... а потом вмиг он хватает тебя за горло, прижимает к стене... - Хватит! – бросил Вадик, отмахиваясь. – Я бы, конечно, начал переживать, что мы с ним плохо прятались и ты уж слишком много лишнего видел, если бы не понимал, что ты у меня вот здесь сидишь, - и Вад хлопнул себя ладонью по лбу. А ведь да, - добавил он после очередного глотка коньяка, - первый раз у нас именно так все и было – после памятной дорожки. Помню, как зажгло в носу, захотелось отмотать время на несколько секунд назад и не пробовать эту дрянь. А потом вдруг жжение это поползло выше и растеклось лавой в мозгу. Ощущение было, словно меня вдруг одарили фасеточными глазами мухи, и я мог видеть сразу все, что происходило вокруг меня, на 360 градусов. Видел, как дергалась сзади меня хлипкая дверь гримерки – очередная свора фанатов пыталась пробиться внутрь. Как Глеб наклонился над оставленной ему дорожкой, задевая ее спутанными светлыми прядями. Как охнул, ощущая, вероятно, то же жжение, что минуту назад выжгло мне мозг, откинулся к дверце шкафа и застонал как-то так… призывно что ли. В широком вырезе его красной рубахи обнажился участок бледной юношеской кожи, и воспаленный, возбужденный кокаином взгляд мой скользнул выше по оголенной шее к подбородку и расцветшей розовыми пятнами скуле. Я и сам не понял тогда, какие мысли зароились в моем исковерканном первой в жизни наркотой разуме. Поймал лишь на себе какой-то слишком задумчивый, слишком оценивающий взгляд Глеба, и сердце мое отчего-то испуганно заколотилось. Зачем-то встаю и медленно бреду к нему. Нас разделяет всего пара шагов, но на преодоление этого расстояния у меня уходит, казалось, целая вечность. Он усмехается, и меня посещает неприятная мысль, будто он уже знает, зачем я встал и направляюсь к нему. Я и сам еще не знаю этого, ноги просто несут меня помимо моей воли, будто подчиняясь требованию кокаина в моих венах, а он уже все знает и готов к этому. Снова бесстыдно запрокидывает голову, демонстрируя порозовевшее от наркотика горло. Я оглушительно глотаю и нависаю над ним, не понимая, что мне делать дальше. И самое главное – как мне это сделать. Кажется, он чувствует мою нерешительность, мой страх и на короткое время перехватывает инициативу: вальяжно поднимается со стула, пальцы его смыкаются чуть выше моего расстегнутого ворота, и он прижимает меня спиной к шкафу. И смотрит, просто смотрит, не двигаясь, почти даже не дыша. Поцеловать его в тот миг показалось мне отчего-то самым естественным и благоразумным шагом. Словно бы он не был моим младшим братом. Не был мужчиной, в конце концов – я ведь до сих пор не понимаю, что из этого тогда терзало меня сильнее. Я не знаю, хотел ли я поцеловать его тогда. Не знаю, хотел ли этого до первой дозы кокаина. Но почему-то именно эта мысль посетила мой разум, лишь только его коснулись наркотические пары. Словно бы и вправду она всегда там сидела, запертая в клетке сдержанности, морали и правильного воспитания. Клетке, которую в один миг взорвал кокаин. Я вцепился в него словно насильник в жертву, а он не просто не сопротивлялся – наоборот лишь сильнее сдавил пальцы на моем горле, будто боясь, что я в любую секунду передумаю, протрезвею и улизну. Губы пересохли, и мы просто терлись ими друг об друга, пытаясь выдавить хоть каплю влаги. Языки были сухими и шершавыми, во рту горел огонь. Я сдавливал его плечи и вгрызался в его пахнущие водкой губы. Водка с кокаином – адская смесь, никому не посоветую. А он стонал и прижимался ко мне, елозил по мне свободной рукой, вжимался в меня пахом. Хотел ли я чего-то в тот момент? А черт его знает. Мною тогда даже не инстинкты двигали, а какие-то совершенно неумолимые, жестокие законы природы. Ну вот если камень отпустить, он же упадет, так? Не потому что у него инстинкт такой – падать, а просто потому что он не может не упасть. - Ну отчего же, в состоянии невесомости… - Какая к черту невесомость! Я тогда твердо обеими ногами стоял на планете Земля и, как тот падающий по законам физики камень, целовался со своим родным братом – тоже по каким-то там законам, которые я с тех пор так и не смог сформулировать. - А что потом? Ну, когда вас отпустило. - Страшно хотелось пить, дико болела голова, и ломило все тело. Я даже не сразу вспомнил, что случилось накануне. Вспомнил только, когда снова горло его над вырезом рубахи увидел, и меня прошило до пяток. Вспышками перед глазами мелькнули сцены наших поцелуев, как он вжимал меня в шкаф, терся об меня бедрами, и как я кончил тогда – впервые с подростковых лет без всякой стимуляции, просто от богатой фантазии. Наверное. О чем я там фантазировал, вспомнить я уже не мог, но засохшее пятно на белье выглядело чересчур красноречиво. Да и у Глеба на шее красовался вполне себе безапелляционный алый засос. Ни в тот день, ни даже через неделю произошедшее мы не обсуждали. Но оно стало свершившимся фактом. Забили гвоздь в доску – и все, он уже там. Вошел по самую шляпку, никакой гвоздодер не спасет. А даже если и сумеешь расковырять древесину и извлечь-таки его, дыра-то все равно останется, - Вадим развел руками и снова хлебнул коньяка. - Поэтому вы сейчас и судитесь, - резонно изрек Алик. - Не вижу связи, - нахмурился Вадим. - Вы ведь сейчас в космосе, так? А невесомости между вами по-прежнему как не было, так и нет. Говоришь, камень всегда вниз падает? Закон природы, говоришь? - Он мне омерзителен, Алик, вот веришь ли… - Вадим поморщился, насупился, в глазах осела коньячная мгла. - Верю. Оттого ты и пошел штурмовать вершины цирроза, - и отобрал бутылку. – Проспись иди лучше, тебе еще альбом записывать и корабль сажать, – и, вздохнув, беззвучно покинул каюту, минуя дверь.