Черный дом мироздания

- Смотрю, это известие тебя нисколько не удручило, - протянул Алик, спрыгивая с микшерного пульта и отходя в сторону. - Потому что это бред! Ну, сам посуди, какие еще инопланетяне? Зачем мы им сдались? Никого получше они что ли отыскать не могли на всей планете? - Ну, может, у них дефицит с людьми искусства в их далекой—далекой галактике. - И для его восполнения они выбрали братьев Самойловых? Исписавшегося алкаша и… - Вадим осекся и умолк. - Ну? Продолжай. Про себя что скажешь? - …и полную бездарность? – в сердцах крикнул Вад и изо всех сил стукнул кулаком по пульту. - Ну, вот тут ты перегнул, - покачал головой Алик. – Какая же ты бездарность. Вон какой интересный у тебя выходит альбом. Все на концептуальность давно с прибором положили, а тебе хочется, чтобы все со смыслом выходило, выстраивалось в единую линию. Правда, я все-таки считаю, тебе бы умерить свой перфекционизм нужно. А то так до бесконечности можно полировать и так ничего и не выпустить. - Я и так ничего не выпущу! Я тут застрял на чертову вечность! Ты же слышал, что нам объявили по плазме этой дурацкой? Когда мы вернемся на Землю, там пройдет не одно столетие. Кто тогда про нас вообще вспомнит? Кому будет нужен мой новый альбом? - Тебе, - с какой-то почти даже нежностью в голосе изрек Алик. – И мне. Сделай его ради себя. Ради моей веры в тебя. Вот просто досведи его уже, наконец, и пусть он лежит как самая важная веха твоего пути, который ты теперь преодолеваешь в одиночку. - Никак не могу к этому привыкнуть… - Вад уронил голову на ладони, и плечи его слабо дернулись. - Десять лет уже, Вадик, - Алик подошел ближе, коснулся ладонью его макушки, и Ваду на мгновение почудилось, что он и в реальности ощутил это прикосновение. - Да хоть полсотни! – вскричал он. – К этому невозможно привыкнуть! У меня из сердца кусок выдрали! У меня все сердце выдрали! У меня дыра вот здесь, - он ткнул себя пальцем в грудь. – А он… он… - и снова опустил голову, подавляя вырывавшиеся наружу всхлипы. - Ну ты же сам развалил Агату. Ты же сам выставил его за порог. А теперь скорбишь, что он посмел выжить? Как-то это непоследовательно, нелогично, а? Тебе было бы легче, если бы он сразу приполз к тебе, умоляя взять его назад? Вад дернул плечом, но ничего не ответил. - Хотелось дать ему понять, что мир не крутится вокруг него, и чтобы выплыть в нем, необходимо держаться друг друга, а он… - А он ухватился за других, не за тебя? В этом твоя претензия к нему? - Ладно бы только это. Ты же сам знаешь, что у нас творится все эти пять лет. Ладно бы он просто жил сам по себе, это бы я проглотил, но он зачем-то изгадил всю добрую память о нем. Ведь я сейчас при воспоминании о Глебе, вижу перед глазами повестку в суд и его пьяную харю, вещающую о том, что черножопая гнида ему не брат. И только уже потом, много позже вспоминается красная пижамка, поцелуи и взаимные признания… - Но все-таки вспоминаются, да? Несмотря на суды и тонны ненависти, пижамка все равно жива в твоем сердце? - Алик, у меня все внутри раздвоилось. Для меня существуют сейчас два Глеба: один – мой, тот, с которым мы тоже ругались не на жизнь, а на смерть, но и мирились так же жарко и самозабвенно. Который меня любил и нуждался во мне. А второй – этот вот, нынешний, который только презирает и высмеивает, больше у него для меня никаких эмоций в арсенале нет. - А как же его желание снова быть тупым и счастливым? - А, это… ну показали мне ту его запись, да. Ну что тут скажешь, все просто: хочешь быть счастливым – будь им. Приди ко мне и скажи мне об этом прямо: Вадик, я хочу все вернуть. - И что ты ему на это скажешь? – Алик снова закурил да еще и любимые Вадовы вишневые сигары. Хотелось врезать ему, но то ли фантазия работала безотказно, то ли и вправду откуда-то потянуло привычным и таким родным дымом. Вад глубоко вдохнул его и прикрыл веки. - Скажу, чтобы бросил пить. И заканчивал нести всю эту ересь про долг и все остальное. Знает же прекрасно, что ему давно все выплачено. Знает, что выплачено несправедливо. Знает, что никто ему ничего не должен, но все никак не заткнет свой диарейный фонтан. - А раз знает, зачем же продолжает врать? Ты не думал об этом, а? Что у каждого поступка даже такого прожженного алкаша, как Глебсон, есть причина? Или ты кроме пьяного бреда ничем не можешь объяснить подобное? - Ну давай, Альберт Потапштейн, огласи свой вердикт. Чего гению не хватает, кроме ремня? – печально улыбнулся Вадим, наблюдая, как размытый силуэт Алика плавает в облаке вишневого дыма, заполнившего небольшую студию. - Возможно… тебя? - Меня? - Ну вот ты тут концептуальный альбом пишешь, поисками себя занимаешься, медитацией, погружением в собственные глубины, все ответы на какие-то вопросы ищешь, а он все это время сидит и ждет, когда же ты, наконец, заметишь его. Ну знаешь, как дети малые подчас орут, швыряют предметы, даже бьют родителей кулачками и кричат, что ненавидят их, когда им внимания не хватает? - Не хочу разрушать твою стройную концепцию, друг, но этому малому дитю скоро стукнет полтинник. Не такой уж он и маленький, чуток вырос все-таки из ползунков-то, - но улыбка тем не менее осветила лицо Вада. - Все взрослеют в разное время, - пожал тот плечами. – У Глеба сейчас окончание подросткового периода идет. Когда уже кое-какая самостоятельность появилась, но она слишком хлипкая и слишком неустойчивая, и без посильной помощи родителей такие дети рискуют скатиться на дно жизни. Что мы, собственно, и наблюдаем. Была деточка нежная до сорока лет, а папка выбросил ее на мороз. Деточка непривычная к морозу, как смогла, так и адаптировалась, шипы отрастила, зубы, когти, броню - сразу все разом. - Смею напомнить, эта деточка и раньше умела здорово кусаться. Когда мы Опиум записывали, чего я только от этой деточки не выслушал. И что я полный бездарь. И что я ни одного хита не написал, а туда же – лезу поучать великого гения. И что он без меня огого и эгегей, а я без него - всего только упс и бздынь. - И ты поверил? – Вадим опустил глаза, и Алик вздохнул. – Сам вижу, что поверил. Все-то ты в себе перековеркал, друг мой, ради этого гения нарцисса. Скажи, оно и вправду того стоило? Ну закопать в землю собственный талант ради того, чтобы Глебушкин расцвел в полную силу?.. - Видимо, да, - вздохнул Вадим и поморщился. – Он же реально потрясные песни писал, пока мы вместе были. Да и Матрица не самый худший материал выдавала. Его бы перезаписать в нормальном качестве, эх… - Предпочел бы работать сейчас над новым творчеством братца, а не со своим колупаться? А ведь у Агаты ни одного концептуального альбома не вышло. Ну кроме Эпилога, но его агатовским и не назовешь. Это твой первый полноценный сольный альбом, Вадик. Да, я так считаю. - Да куда там! – отмахнулся Вадим. - Ты на нем все сделал так, как сам считал нужным. Глеб уже от всего устранился. Кинул тебе шесть песен – костью голодной собаке – и свинтил в зеленый матричный туман. А какая разница, кто поставил материал, если дорабатывал его ты? Ты бы мог с тем же успехом взять стихи Пастернака, наложить их на музыку Рыбникова, сам записать все инструменты, сам спеть или позвать вокалиста и руководить им, и это был бы твой альбом, именно твой! А не Пастернака и не Рыбникова. Поэтому из всей Агаты мне так нравится именно Эпилог – потому что к Агате как таковой он никакого отношения вообще не имеет. Поэтому давай-ка вести сейчас речь о твоем ВТОРОМ сольном альбоме. Кстати, ты уже придумал ему название? - Ну… если тот был Эпилог, тогда этот – Пролог? Увертюра? Там я прощался с прошлым, а здесь приветствую будущее? - Поздновато его уже приветствовать, но все логично, да. И каким оно видится тебе? Ну, будущее твое? Каким ты хочешь, чтобы тебя воспринимал окружающий мир – как творца, как личность, в конце концов? - Боже, Алик, какие сложные вопросы ты мне задаешь. Вот ведь надо было очутиться здесь почти в полном одиночестве, чтобы начать прокручивать в голове это все и искать, наконец, ответы вместо того, чтобы судиться и собачиться… Мое будущее? Когда я думаю о нем, то почему-то представляю город. Огромный, простирающийся на сотни километров и абсолютно белый. Белый до невозможности взглянуть на него, до рези в глазах. Идеально белый. С точеными резными башенками. Взмывающий вверх на целые мили, прорастающий корнями в землю. И воплощающий в себе концепцию счастья какой она видится большинству. Там нет болезней и смерти. Там нет разногласий и вражды. Там царит только мир и любовь, процветание и единение. И там живу я и передаю звуками своей музыки прекрасную мелодию этого города, потому что только искусство и способно изобразить его, простых человеческих слов не хватит. И весь окружающий мир видит во мне лишь его глашатая, его менестреля. - Да ты утопист, Вадик, - покачал головой Потапкин. – Глеб в этом плане куда прочнее стоит на земле. - И так было всегда, - печально выдохнул Вадим. – Помнишь это его «убей меня, убей себя, ты не изменишь ничего»? Думаешь, кому он это посвятил? Мне, - не дожидаясь ответа, тут же продолжил он. – Мы долго обкатывали текст Опиума и разругались в итоге так, что я заорал: «Мне проще убить тебя на хрен, чем что-либо тебе доказать! Ты же не слышишь ничего! Или самому вскрыться, раз компромисс недостижим!» Ну и на следующий день он выдал этот текст, который на удивление устроил всех нас. Это случилось через несколько недель после того памятного поцелуя. Мы с тех пор усиленно делали вид, будто ничего не произошло. Ну мало ли, кокс нас подначил, с кем не бывает. А тут как-то разом все навалилось – и ссора эта, и готовность расхреначить себе вены, раз мы никак не можем найти точки соприкосновения, а, значит, зачем это все, если меня в моей же группе ни во что не ставят?! Песню-то мы в итоге все равно записали худо-бедно, а вот осадок остался. Ныл, выедал мне нутро. И вот на одном из концертов, когда под занавес Глеб затянул Опиум, в памяти опять всплыли сцены нашей отчаянной ругани, Глебовых жестоких слов о том, что я никуда не гожусь, что я балласт, что я даже стоящую аранжировку не могу выдать. Что весь мой вклад в его гениальный альбом – это одна мелодия и одно соло… Иду я по сцене с гитарой и чувствую, что по щекам катятся слезы. Глеб крутит задом как ни в чем не бывало, а я прячу от него глаза, лишь бы только не заметил мою слабость, не сыграл на ней впоследствии. Смаргиваю ресницами остатки слез и вдруг вижу, как Глеб смотрит прямо на меня. Вероятно, он не сводил с меня глаз с самого начала, и бессмысленно было прятаться от него, но от осознания этого мне стало только еще паршивее. В памяти почему-то всплыл тот поцелуй, и слезы еще сильнее заструились. Я развернулся спиной к залу и пытался вытереть их рукавом, пока не пришла пора играть соло. А потом мы отправились за кулисы переодеваться и бухать, и я ждал, что младший как-нибудь подденет, потопчется по слабому месту – я ведь тоже во время той ссоры в выражениях не стеснялся, тоже приложил его по самое не могу, и Глеб имел право точить на меня зуб. Но он почему-то посмотрел на меня тогда очень странно, подошел близко-близко, щекоча кудрями мою шею, и я...снова не выдержал. Только на этот раз не было ни кокса, ни водки, были только он, я и наши губы. Теперь поцелуй получился самым настоящим - глубоким, влажным, многообещающим. Я проник языком в его рот и принялся медленно им двигать, словно бы намекая...и сам не знаю на что именно. Но Глеб, вероятно, понимал во всем происходящем куда больше меня, а потому языком не ограничился, а деловито и бесцеремонно запустил ладонь мне в штаны. Я и охнуть не успел, как понял, что окончательно спалился. Сам я его тогда тронуть не решился, но осознание неотвратимости всего происходящего накрыло меня уже в тот момент. Уже тогда я твердо усвоил, что это, вероятно, надолго. Возможно, навсегда... - И вы опять ничего не обсуждали? – хмыкнул Алик, посасывая сигару. - Мы не обсуждали ничего в течение нескольких лет. А чего там было обсуждать? Если такое начать обсуждать, придешь всего к одному закономерному выводу: надо этот Содом прекращать к чертям. Но мы уже летели в пропасть, и от разговоров удар об ее дно стал бы тем больнее. Поэтому мы предпочитали действовать. В этот самый миг со стороны двери раздался надсадный кашель. Вадим испуганно обернулся и отчаянно заморгал. - Ты где сигареты достал? Накурено тут у тебя, - замахал рукой Глеб. - Вытяжку здесь не поставили что ли? - В смысле накурено? – нахмурился Вадим. - Хоть топор вешай!—продолжал сокрушаться Глеб. – А с кем ты тут так увлеченно болтал, что даже не услышал, как я дверью хлопнул? А я ей хлопнул! Вадим обернулся: Алик вполне ожидаемо исчез. Но в воздухе продолжал ощущаться терпкий вишневый аромат. - Да так. Сам с собой. А ты чего тут? Сегодня не твоя очередь, иди в рубке симулятор погоняй, делом займись. Пароль поподбирай, наконец. - Сам с собой, говоришь? Я минут пять твои сентенции слушал. Такое впечатление, что у тебя, Вадик, был собеседник. Ты без меня на борт ЛСД протащил что ли? Чего тебя плющит так? В воспоминания о славном прошлом ударился с чего-то вдруг. И после этого ты будешь вещать, что брежу именно я? Что именно меня нужно в наркодиспансере запереть? Жаль, мы не на земле сейчас, я бы записал тебя на телефон и выложил бы это в сеть. Представляю реакцию фанатов. И альбома не нужно было бы, чтобы произвести форменный фурор! - и Глеб неистово зааплодировал, скорчив презрительную гримасу. Вадим закрыл ладонями уши, стараясь не вслушиваться в словесный поток младшего, но его вопли прорывались и били в солнечное сплетение. - Раз ты мое пьяное творчество оценил, давай-ка и я твое оценю, а? Ну-ка, посмотрим, что у нас тут такое, - Глеб подошел к ноутбуку нажал кнопку проигрывания и в течение минуты внимательно вслушивался в текст: Быть людьми, новый мир без крови. Прости, не отомсти, на волю жизнь. С креста сними и отпусти на волю. - Это что еще за турусы на колесах? Это что еще за в огороде бузина, а в Киеве дядька? И ты это собрался в альбом включать? - на лице Глеба отражалась смесь возмущения и какого-то глубинного злорадства. - Не в твой же, - устало пробормотал Вадим. - Ну ты же меня беспрестанно тычешь тем, что я якобы исписался. Что я алкаш с дислексией или как там? А сам что за хрень городишь? Кому это надо, Вадик? Кому твои проповеди эзотерические сдались? Ты хоть бы для начала мысль поучился грамотно выражать, а не потрясал умы дивным косноязычием. О как завернул, - восхитился он вдруг сам себе. - Я тебе свои взгляды не навязываю, - процедил Вадим сквозь зубы, вырывая ноутбук у младшего. – Хочешь воевать с мельницами – ради бога, воюй. Меня только не трогай. Я все равно буду жить так, как считаю нужным. - Ах так! Мне, значит, нужно и пить бросить, и взгляды поменять, а ты в себе менять ничего не планируешь?! - Хм, - улыбнулся Вадим, ощущая, что дым постепенно рассеивается. - Так ведь ты можешь продолжать жить как жил. Только не жди, что я снова сделаю тебя тупым и счастливым при этом. Нельзя стать счастливым без условий, Глебушка. - А на какие условия готов пойти при этом ты, а? Мне нужно бросить пить и заткнуться, а чем ответишь мне ты? - Я? Я просто приму тебя назад. Если тебе так уж этого хочется, - Вадим чувствовал, как чудовищная радостная волна адреналина затопляла его изнутри. - Я никогда, слышишь, никогда не вернусь к сурковской пропутинской подстилке. Ты, Вадик, проститутка. Флюгер. С кем выгодно, тому зад и подставляешь. А у самого ни взглядов, ни убеждений, клоунада одна. Цирк уехал, а клоун остался. Еще речи какие в песнях своих толкаешь… Тебе сколько подкинули за этот косноязычный бред? Заплатили, наверное, неплохо, да? Только разродился ты отчего-то за эти десять лет всего крохотной горсткой песен. Все новыми их называешь, когда каждой из них лет уже по пять или даже и того больше? Совсем все плохо, братик, раз новьем песни пятилетней давности считаешь? - Глеб, чего тебе от меня нужно? – устало выдохнул Вадим, захлопывая ноутбук. - Да так. Решил посмотреть, каких творческих высот достигает тот, что меня голым королем зовет. Так у меня хоть фиговый листок имеется, братик, а у тебя и того нет, - и Глеб рассмеялся. - Высказался? Молодец. А теперь так: корабль сажать будешь сам, студией пользуйся сколько влезет. Коньяком хоть до смерти упейся, а меня ты здесь больше не увидишь, - и Вадим стремительным шагом вышел из студии и буквально через минуту дверь каюты за ним оглушительно захлопнулась. - В каком это смысле сажать корабль? – крикнул Глеб из коридора, дергая за ручку уже запертой изнутри двери. – Ты чего это вздумал? Вадик, погоди, ты можешь объяснить вообще хоть что-нибудь?! Но Вадим его уже не слышал.