Черный дом мироздания

Он проснулся в полной тишине, приподнял голову, проверяя, на месте ли панорама за окном, удовлетворенно улыбнулся и скинул одеяло. В последние две недели его словно бы накрыл один бесконечный день сурка: подъем, водные процедуры, завтрак, чтение, гитара, болтовня с приходящим уже только под вечер Аликом и снова сон. Такого спокойного сна у Вадима не было уже очень давно, еще со времен асбестовской мятежной юности. И черт с ним с этим розыгрышем, он хотя бы отдохнет и приведет мысли в порядок. Но, как назло, не думалось вообще ни о чем, он бесконечно концентрировал внимание на череде вещей, которые делал стабильно изо дня в день, а по вечерам они с Аликом травили анекдоты или просто молчали и смотрели в окно. Но именно позавчера, по истечении двух недель изоляции впервые Алик не пришел. Если эти галлюцинации были следствием стрессовой ситуации и клаустрофобии, то спустя несколько недель Вадим, успевший пообвыкнуться в новой обстановке, вероятно, и должен был от них избавиться. Вот только тягостные дни, проводимые на пятачке в 6 квадратных метров, можно было скрасить только общением, пусть даже и таким странным. А теперь он остался совершенно один. Вчера Алик тоже не появился, и Вадим поймал себя на мысли, что уже и не ждет его. Словно бы знает, что мозг исцелен и больше не станет плодить воображаемых друзей. Он как обычно умылся, съел привычную порцию омлета, выпил кофе и сразу же взялся за гитару. В последние несколько дней на языке у него вертелись строчки, и он хотел попробовать положить их на музыку. Здесь его никто не услышит, можно беспрепятственно экспериментировать – писать, рвать, швырять в мусор, петь во весь голос – его видит только молчаливая вселенная за стеклом. Для нее он экспонат, не более того. Ей безразлично, удастся ли ему очередная песня или нет. Вад промучился до обеда, подбирая рифмы. Умом хотелось написать что-то монументальное, выступить с проповедью ко всему человечеству, но на деле рождались совсем другие строчки. Об одиночестве и единении скитальцев. О величии и ужасных тайнах космоса, о благословенном крае, ждущем несчастных пилигримов. И о большой любви, родившейся в недрах вселенной. На память приходили лучшие творения Брэдбери и Саймака, Хайнлайна и Кларка. Вадим закрывал глаза, и от соприкосновения его пальцев со струнами рождалась какая-то неземная мелодия. Ему больших трудов стоило как-то оформить ее на бумаге, точно подобрать аккорды. Она лилась в него словно бы снаружи, из-за окна, откуда на него смотрела безмолвная вселенная. - Алику бы понравилось, - задумчиво протянул он, перечитывая спешно набросанный текст. А Глебу? – на секунду задумался было он. И горько усмехнулся. Для Глеба в последние годы существовал один только Глеб – его жизнь, его чувства, его творчество, его взгляды. Кроме самого Глеба этот Глеб не любил никого и никогда. Даже мать. Странная ирония судьбы. Вадим вспомнил, как клохтала она у постели температурившего младшего. А в это самое время еще сильнее температуривший старший на кухне сам себе заваривал чай с малиной. И когда Глеб решил завязать, наконец, с наркотой, с ним тоже сидела мама, держала его за руку, поила с ложечки куриным бульоном. А Вад переламывался один: хватался зубами за надорванные обои, кусками сдирал их со стены и выл, врубив на полную мощь Джудас Прист: переорать Хэлфорда у него вряд ли бы вышло в любом случае. А соседи пусть лучше думают, что он подсел на металл. Вад отставил гитару в сторону и удовлетворенно хмыкнул: если так и дальше пойдет, альбом он запишет куда раньше запланированного. За период изоляции от младшего он написал уже три песни: про таинственный белый город с взлетающими ввысь маковками, про печального дракона, взятого в плен жадными людишками; и вот эту - про космические глубины и непостижимые чувства. Перед тем, как лечь спать, он снова решил проверить шумоизоляцию – впервые после того, как включал ее в свой первый день взаперти. Глеб наверняка уже давно ушел, но там за стеной могло случиться еще что-то интересное. В конце концов, в дверь могли ломиться организаторы шоу и требовать покинуть место своего заточения. Выпадать так надолго из внешнего мира Вадим просто не имел права. Он нажал кнопку, и в тишину каюты тут же ворвались чьи-то стоны и всхлипы. Его первой реакцией было отпереть дверь и проверить, что с Глебом, но пока он отошел от панели и сделал несколько шагов в направлении выхода, младший заговорил: - Ты меня не слышишь, я это уже понял. Тоже изучил свою чертову каюту и просек тему шумоизоляции. Ну конечно же. Будь я на твоем месте, я поступил бы точно так же. А впрочем… нет! Я бы никогда не стал запираться! Потому что это дерьмо! Это трусость! Ты всегда был трусом, Вадик! Вместо того, чтобы решать проблемы, ты всегда прятался от них в раковину! Все наши конфликты заканчивались именно так, все до одного! Ты всегда убегал и где-то запирался - дома, в студии, у мамы, теперь вот в каюте космического корабля. Да даже если нас с тобой запрут в клетке два на два, ты и там найдешь уголок, где окопаться без меня. И сделаешь вид, будто так и надо! Это жестоко, Вадик... - выдохнул Глеб напоследок и затих на несколько минут. Вадим вернулся на постель, стараясь производить как можно меньше шума и ничем не выдать того, что подслушивает. Отчего-то захотелось дослушать тираду размягчевшего за эти долгие недели одиночества младшего. - А помнишь, что случилось после Сашиных похорон? Прямо в тот же день прямо у мамы дома, благо она на смене была! Помнишь? Помнишь, как мы ввалились к ней в квартиру с пакетом, полным призывно звенящих бутылок. И я тогда отправился на кухню и встал у стола, вынимая их одну за другой. Пока не ощутил, как твое дыхание щекочет мне шею. Я хотел, чтобы ты взял меня прямо там – швырнул грудью на стол и не церемонился. Но тебе захотелось поговорить, поэтому ты развернул меня лицом, погладил по волосам и…мы проговорили всю ночь, помнишь? И не выпили при этом ни капли. Ты все рыдал и твердил, что это безумие, что нам надо лечиться, а потом хватал меня за руку, целовал мои пальцы, гладил ими себя по щеке и снова, и снова повторял, что любишь. Ты помнишь это?! - мощный удар кулаком в дверь. Вадим вздрогнул, отрывая голову от подушки и ощущая, что наволочка уже непозволительно промокла. - И тогда я понял, что ты был прав. Прав в этих разговорах. Прав в том, что предпочел их, а не грубый животный секс на кухне. Ты говорил, что все у нас должно быть не так, что мы не кролики и не павианы. Что даже если ничего не выйдет, ты все равно всегда будешь рядом, что бы ни случилось. Что ты сказал мне тогда, перед тем, как окончательно вырубился от слез и взрывной головной боли? Сказал, что не оставишь! Ты обещал мне это, Вадик! Но ты меня оставил!!! - крик Глеба сорвался на визг, затем послышались хрипы, сменившиеся всхлипами. Вадим медленно поднялся, подошел к панели и снова нажал кнопку. И в комнату вернулся безмолвный космос. Та сцена на полу в кухне почти стерлась у него из памяти. С тех пор миновало 20 лет, и больше 10 из них братья не общались ни как друзья, ни как хотя бы хорошие знакомые. Вспомнил бы лучше что-нибудь не столь сильно бьющее в солнечное сплетение. Но он надавил на самое больное, и Вадим уткнулся лицом в подушку, вцепился в нее зубами и завыл, не до конца, вероятно, доверяя волшебной системе шумоподавления. - Алик! Где ты, черт побери, когда ты так нужен? Ты приходил потравить анекдоты, но не хочешь поддержать меня сейчас? Вадим закрывал глаза, и тут же видел Глеба – каким тот был эти проклятые 20 лет назад – ласковым и кудрявым. Пальцы его запутались в волосах старшего, Вадим откинул голову, перехватывая другую руку младшего и едва касаясь ладони теплыми губами. Они не пытались подвинуться ближе, прижаться друг к другу, так и сидели на расстоянии чуть ближе вытянутой руки. Между ними больше не было Саши, в их крохотном агатовском мирке оставались лишь они двое – впрочем, так было всегда, с того самого 4 августа 1970 г. И Вадим говорил, говорил без остановки – быстро и взволнованно, словно боясь запутаться в лавине мыслей. А Глеб ловил каждое его слово, то усмехаясь, то растекаясь, перекатывал его на языке, пробовал на вкус и отвечал – язвительнее, циничнее, равнодушнее, словно бы стараясь казаться свободным и независимым художником, а сам не сводил взгляда с брата и гладил, гладил его по волосам, путаясь пальцами в потных прядях… Все это было словно в другой жизни, словно и не с ними. Выйди сейчас Вадим из каюты – как встретит его младший? Снова претензиями? Снова начнет плевать ядом в лицо? Откуда в нем вообще столько яда? Почему он вообще так относится к старшему брату? Почему, черт побери?! - Ты так этого и не понял? Хм, странно… - Алик вошел в комнату, сжимая в зубах сигарету. - Я уж думал, ты никогда не вернешься, – буркнул Вадим, поспешно вытирая лицо уголком одеяла. - Я хотел оставить тебя одного на некоторое время. Чтобы ты подумал, куда вы с ним оба пришли, куда вас завела ваша дурацкая гордость, ваше глупое соперничество. И я уйду и дам тебе возможность повариться, побродить немного в собственном соку. Это полезно сейчас вам обоим. - Он, что, все две недели проторчал под дверью? - Ну… практически. Уходил, потом опять возвращался. Ему тоже все это необходимо переварить, так что, посиди пока и подумай. Может, что-то и поймешь, наконец. - Да чего там понимать? – махнул рукой Вадим. - Типичные отношения младшего и старшего. - Вот именно. Вот и подумай, что с ними не так, можно ли это исправить и как. А я пока пойду. Не хочу исчезать, не попрощавшись. - Ты еще вернешься? - Возможно. Если понадоблюсь тебе. Кстати, песня потрясающая. Я полностью одобряю, записывай. И еще… Глеб тут рубку немного покрушил на днях. Стекло пытался разбить. Открытый космос манит всех, - и загадочно улыбнулся. - Компьютеры целы? – напрягся Вадим. – Наверное, мне стоит выйти. - Целы. Твой младший удивительным образом даже в порыве ярости умеет себя контролировать и лупит только по тому, что не может сломаться или разбиться. - Есть такое, - усмехнулся Вадим. - Ну, прощай, - махнул рукой Алик и протянул ему сигарету. Вадим только успел зажать ее между пальцами, как тот уже растворился в воздухе. А сигарета осталась. Он блаженно затянулся, выпуская дым в вытяжку над панелью управления, выбросил окурок и вернулся в постель. - Спокойной ночи… Глеб… - прошептал он, повернув ладонь в сторону двери, будто касаясь ей младшего издалека. И, накинув одеяло, погрузился в космос. * * * - Когда там они эфир обещали? – Егор быстро щелкал по вкладкам, просматривая одну за другой программы телеканалов. – Месяц уже прошел. Хоть пару выпусков должно было выйти. - Может, они планируют сперва отснять все, потом взять согласие испытуемых… - почесал в затылке Паша. - Да ты о чем вообще? Они липовые анализы от нас приняли, какое там согласие? Им как раз наоборот было бы выгоднее пустить трансляцию еще до освобождения Самойловых. Ну, допустим, по серии в неделю. Смонтировать, убрать там лишнее и продемонстрировать их склоки на всю страну. - Даже страшно представить, что у них там сейчас происходит. Может, они поубивали друг друга, и этим хреновым экспериментаторам приходится спешно заметать следы. - Ты вспомни, что там симулятор тогда смоделировал. Не только смерть подопытных, но и… - Фу, Егор, да ну тебя с твоими нездоровыми фантазиями! Уж лучше смерть! Кровь, кишки, расчлененка, мозги по стенам! А как еще может закончиться история Агаты Кристи? Только так. Оба лидера вспороли друг другу животы в результате психологического эксперимента, который решили провести над ними их же ненормальные фанаты! Да тут можно целый сериал запустить на эту тему. Ты только представь заголовки газет! - Да ладно тебе, народ поужасается да и привыкнет. А вот если в заголовках будет не расчлененка, а инцест… Если видео запечатлело не то, как Вадим лупит Глеба башкой об унитаз, а тот в этот момент исхитряется и вонзает брату нож под ребро, а то, как сам Вадим вонзается... - Да тьфу на тебя с твоими мечтами! И почему, кстати, вонзается Вадим, а не наоборот? – неожиданно для самого себя задумался Паша. - Это не мои мечты, это реальность. Симулятор не выдал бы того, чего не заложено в личностях наших испытуемых. Значит, они как минимум фантазировали о подобном. Ты только песни их вспомни. Соверши надо мной извращение! - Ну, это не о том, - махнул рукой Паша. - Ну, конечно же, конечно же, не о том. Конечно же, это о религии. Как же еще писать о религии, как не приплетая к теме садо-мазо… - Думаешь, они это самое…ну, пожестче любили? – заговорщическим тоном прошептал вдруг Паша. - Глеб-то да, типичный же мазохист. Глеб Венерович Самойлов в мехах, - и Егор громко расхохотался. - А Вадим вроде на доминанта не особо-то и тянет. - Ого, какую терминологию мы знаем. Да какой Вадим – доминант? По моим прикидкам доминировать там должен был бы Глеб, если бы… - Чего?! – перебил его Паша. - Если бы он родился старшим! Вот тогда все в их жизнях вообще было бы иначе. Ну, ты представь: человек, призванный быть доминантом, рождается в семье младшеньким болезненным гением, которому все дуют в попку, целуют во все места и поют дифирамбы, но при этом не позволяют принять в жизни ни одного решения. Ибо – это же Глебушка, вдруг с ним что-нибудь случится! И вместо доминанта вырастает эдакий капризный розанчик, который, вырасти он в других условиях, мог бы все устроить по-своему, а теперь вынужден только стучать кулачком по столу и орать от бессилия – и это все, на что он способен. А мягкотелого старшего брата жизнь заставила сгрести себя в кулак, окончить универ, создать группу и тащить ее 20 лет на своем горбу, хотя, родись он младшим, он бы с удовольствием прогнулся под решения Глеба, он ему и так-то слишком много по жизни уступал. А вот родись вообще Вадим девочкой да еще и в другой семье… - Так, стоп! Тебя унесло уже куда-то в другую степь. Вадим - девочка? Мягкая, покладистая и готовая подчиняться доминанту Глебу? Это мы сейчас точно о Самойловых? - Паша, им просто при рождении изначально были присвоены неправильные роли, в которые они вынуждены были втиснуться за неимением других ролей и ковылять в них по жизни. Пока еще эти роли были им великоваты, они худо-бедно умудрялись находить общий язык, вылезая временами за рамки этих ролей и расправляя плечи. Но с годами оба матерели, роли сели на них как влитые, маски приросли намертво, и теперь совершенно невозможно представить Вадима скромной и послушной девочкой, а Глеба – сильным и доминирующим мальчиком. Но только при таком раскладе обоим было бы комфортно, и только при таком раскладе они могли бы… ну… быть вместе во всех смыслах. - Может, смоделируем в симуляторе, а? – заинтересовался вдруг Паша. - Непременно. А пока давай позвоним в эту контору и выясним, что там с эфиром. Телефон, еще месяц назад радостно приветствовавший студентов, теперь оповестил их, что данный номер заблокирован и более не используется. И тогда ребята решили съездить в контору лично. Обоих терзали логичные подозрения, которые, к их сожалению и изумлению, оправдались: дверь памятного офиса была заперта. Они вернулись на вахту, сунули охраннику флаер и поинтересовались, работает ли данная организация. Тот нахмурился. - Съехали они. Офис пока пустует, но его выставили на аренду. Желаете снять? - Давно съехали? – голос Егора предательски дрогнул. - Да с месяц уже. Они недолго у нас просидели. Что-то около пары месяцев. Администрация ругалась сильно – такие ненадежные клиенты нам даром не сдались. - А кто они вообще такие? Вы видели документы об их деятельности? - Администрация не интересовалась, лишь бы звонкую монету платили. Они внесли задаток за два месяца вперед. Вот по истечении этого срока и съехали. Да вы можете у их соседей поспрашивать, все-таки через стенку сидели. Может, и слышали чего. А в чем дело, ребят? - Кажется, они нас обманули… - протянул Паша. - И не только нас, - добавил Егор и потащил друга за собой назад по коридору к соседним офисам. - Ты хоть понимаешь, что это значит? – возбужденно шептал Паша по дороге. - Это какие-то мошенники. Похитители людей! Если потом вскроется, что мы сдали им двух знаменитых музыкантов... нам хана! - Так, стоп, не мельтеши. Давай сперва разберемся, кто это такие и зачем они распространяли эти листовки. - К ментам надо идти с поличным! - продолжал причитать Паша. - Никаких ментов! – зашипел Егор. – Сами будем выяснять, тебе понятно? А теперь возьми себя в руки, соберись и пошли побеседуем с их соседями! – и Егор дернул за ручку дверь справа.