Черный дом мироздания

Сообщение Алика об агрессивном поведении Глеба в рубке не давало Вадиму покоя. Умом он понимал, что если все это – дурацкий розыгрыш, то младший вполне может разгромить хоть все декорации, а когда дотянется до чего-то реально важного и значимого, организаторы найдут способ его остановить. А если корабль существует в реальности, то наверняка защищен от дурака, тем более от неумехи вроде Глеба, неспособного в порыве гнева даже гитару об спину противника разбить. Эх, слабак… Мысль всплыла в голове Вадима, и он тепло улыбнулся – впервые за последние пять лет, вспоминая Глеба и его проделки. Младший не умел злиться по-мужски - бить морды, ломать кулак об косяки, предпочитая более действенный женский вариант – истерики с заламыванием рук и обиды. Умел бы он плакать, он бы точно стал подпускать слезу по любому поводу, но этим даром природа наградила исключительно более сильного и стабильного Вада. И вот уже ему бороться с тем «даром» было почти невозможно. В такие минуты слезы начинали катиться по его щекам просто помимо воли. Спасали длинные волосы: приходилось наклонять корпус вперед, пряди занавешивали лицо и частично стирали слезы. От недоуменных взглядов фанатья это уберегало. Но только не от проницательного Глеба, способного рассмотреть Вадову слабость даже со спины. Даже из соседней комнаты. Даже из другого города. Вот и сейчас – чувствует, поди, мерзавец, что Вад тут сходит с ума в одиночестве без Алика и теперь уже даже без уверенности в собственной правоте. Сидит и бездумно пялится в недра космоса не в силах уже больше ни читать, ни писать. Думая только об одном: что там сейчас с Глебом. Но выйдешь – и склоки снова захлестнут обоих с головой, и Вадим сжимал простыню в горстях, но голову в сторону двери не поворачивал. Алик дал ему невыполнимый совет: обдумать и решить, что же у них с братом не так. Но вместо мыслей, в голову лезли одни только воспоминания, мешая рассуждать трезво и логически. Воспоминания о тех давних посиделках на кухне, о признаниях, прикосновениях, о тяжелом сбивающемся дыхании, о красноречивых многообещающих взглядах. Воспоминания, ныне отдававшиеся болью в сердце и влагой на ресницах. Уснули они тогда на одной кровати, но в одежде и под разными одеялами. Уснули, так ни к чему и не придя, так и задержавшись на стадии обоюдных страхов. Но отвращения уже не было, оно начисто изгладилось из их сознания за те несколько поцелуев, что случились у братьев в эти пресловутые шесть лет. Вадим вспоминал, как проснулся в то утро раньше Глеба и долго наблюдал за тем, как мутный серый рассвет играл тенями на лице младшего, постепенно минута за минутой высвечивая его мягкие округлые черты, пока, наконец, золото, льющееся из незанавешенного окна, не затопило все его лицо. Глеб недовольно скривил губы, повернулся набок спиной к окну и снова засопел. И тогда Вадим решился: лег сзади, прижался всем существом, вливаясь в младшего каждым сантиметром тела и не стыдясь уже своего взволнованного состояния, сбивающегося дыхания, своей твердости, виной которой был он один. Вероятно, именно это и разбудило тогда Глеба. Он заворочался, шумно выдохнул и проворчал: - Доброе утро, пионер. Твоя готовность к труду и обороне весьма похвальна. И это была единственная произнесенная тогда фраза за следующий постыдный час сплетенных тел, мучительных стонов и скомканных простыней. А потом они опять говорили – много и долго. Глеб лежал, не двигаясь, чтобы не провоцировать очередной приступ резкой боли, лишь отвечал, устало прикрыв веки. Ему казалось, одна его готовность пойти на все случившееся уже была красноречивей любых слов, пустых обещаний и вечных клятв, которые бормотал ему тогда на ухо обезумевший от чувств Вадим. Глеб лишь распластался на кровати и внимал, изредка откликаясь: - И я тебя тоже, да… да… а если бы это было не так, разве написал бы я Вольно? Вадима тогда словно прорвало во всех смыслах. Сняв физическое напряжение, он почувствовал непреодолимое желание рассказать Глебу обо всем, что чувствует, чтобы и самому лучше понять природу происходящего. Но тогдашняя тирада не приблизила его ни на йоту к пониманию их отношений. Он пытался отследить переломный момент, когда Глеб перестал быть для него одним только младшим братом и другом и стал объектом страстного желания, и не мог. - Иногда мне кажется, с твоим рождением в меня вселилась чужая сущность. Не помню, чтобы в те шесть лет без тебя я испытывал что-то подобное. - Я инопланетянин, Вадик? – улыбался Глеб, по-прежнему не открывая глаз. Что, если бы кто-нибудь рассказал тогда тому распластавшемуся в неге Глебу о бойне, которая произойдет пятнадцать лет спустя? Что ответит он этому человеку? О чем подумает? Или отмахнется как от очередной глупости и даже не попытается допустить мысль до сознания? А вот сам Вад боялся тогда всего. И, как показала жизнь, боялся оправданно. С того памятного утра тела их стали сплетаться куда чаще обычного, иногда Глеб неделями жил у брата, и тогда они не вылезали из постели. Во время гастролей же скорей спешили в гостиницу, и даже такая мелочь, как отсутствие горячей воды или душа, не останавливали их в ту пору. Вадим запрещал себе анализировать происходящее, давать ему оценку и тем более – задумываться о будущем. Оба были свободны и никому ничем не обязаны. Однако, захлестнувшая их волна страсти имела очень неприятные последствия – они перестали писать. Гормональные всплески душили вдохновение на корню, каждую свободную минуту они посвящали друг другу и плевали на Агату, на собственную карьеру, на реакцию фанатов. Группа катилась вниз по ступеням, звеня и подпрыгивая, а Самойловы видели лишь друг друга – карий и серый взоры слились воедино на три с лишним года тотального безумия, выжиравшего душу и мозг хуже любого героина. Когда Вадим в попытках хоть ненадолго обрести душевное равновесие, тащил в номер фанаток, той же ночью Глеб отказывался делить с ним постель, и обиды эти могли длиться неделями. Вадим хорошо усвоил, что проще обойтись без женских тел, чем расхлебывать впоследствии истерики младшего. В памяти и сейчас всплывали визги: - Кобель! И дня не можешь прожить без юбки! Ненавижу тебя! И близко ко мне не подходи! Иди у баб своих понимания и любви проси! Вадим каждый раз оправдывался – неумело и косноязычно, но вполне искренне. Это была Россия, только-только минули суровые 90-е, они легендарные рокеры, у всех на виду. Что с ними будет, если хоть капля информации об истинной природе их взаимоотношений просочится в прессу? Что если их застанут фанаты в тот миг, когда они в очередной раз забудут запереть номер изнутри? На карьере можно будет ставить даже не крест, а настоящий черный обелиск. Но Глеба гласность тогда волновала меньше всего. Он требовал от брата все больше внимания, стремился все больше времени проводить с ним, требовал включения в плейлист все более откровенных по содержанию песен уже без изменения «его» на «ее» и все в таком роде. Он уже без зазрения совести целовал Вадима как на камеру, так и без нее просто в присутствии Котова. Тот махал рукой, он всегда знал, что его коллеги слегка того – то героин нюхают и в отключке лежат, то на сцене засыпают, то целуются. Велика ли беда, все лучше, чем по вене бить. Вадим краем глаза наблюдал за тем, что творилось в лагере других рок-героев: те выпускали новые альбомы и поспешно нагоняли, а временами и обгоняли отцветших уже братьев, а они, совсем еще по сути молодые, только и знали, что катать старые хиты, а в промежутках зажимать друг друга в койках. Старший неоднократно пытался растрясти Глеба на новый репертуар, а тот только отмахивался и снова лез целоваться. Это было смутное время, и сейчас в ретроспективе Вадим даже не назвал бы его счастливым, хотя совершенно четко помнил, что тогда был бесстыдно счастлив. Дна они достигли к концу 2002, когда поняли, что не за горами их 15-летие, а ни один организатор не берется делать им шоу и давать площадку. Все только отмахиваются: «Агата? Их время давно прошло!» А праздновать юбилей в паршивом клубе Вадиму хотелось меньше всего. После очередной бурной ночи Вад схватил младшего за плечи и основательно его потряс: - Мы должны выпустить новый альбом к концу следующего года, слышишь меня? Надо немедленно сесть за написание нового материала! - Прямо сейчас? - лениво буркнул Глеб, затягиваясь очередной сигаретой. – Да и черт с ней со славой, Вадик, разве нам плохо так? Лично я счастлив, а ты? - Очнись! Это дело всей нашей жизни! Пустить все эти годы коту под хвост? Остаться в истории временщиками середины 90х? Нам нужен новый альбом и точка! - Будет тебе новый альбом. А сейчас иди ко мне, я соскучился, - и Глеб придавил брата телом, затем сполз вниз и задержал лицо в области паха. Вадим закрыл глаза ладонью, закусил губу и протяжно застонал. - Ну вот, а то все альбом, альбом. Не убежит никуда твой альбом, - и продолжил свои порочные ласки. Но никакого альбома так и не появилось. Зато 15-летие, опозориться на котором подспудно так боялся Вад, прошло по высшему разряду – они были пьяны вином и любовью, а за кулисами их уже ждал новый поставщик наркоты – некто Борис. Этот человек сам каким-то образом вышел на них, позвонил за несколько дней до памятного 22-го февраля и предложил свой богатый ассортимент лучшего алхимика Подмосковья. Вадим решил ничего не говорить пока Глебу и пригласил Бориса за кулисы. Когда братья, потные и счастливые, скатились со сцены в гримерку, тот разложил уже таблетки на столе. Глеб не стал задавать лишних вопросов, схватил с края первую попавшуюся тонкую марку и положил на язык. - Традиционный ЛСД, - уважительно покачал головой Борис. – Хороший выбор для начинающего. - Начинающего? Ха! – Глеб устало закатил глаза и сложил руки на животе. - Забудьте все, что вы знали о наркотиках до сегодняшнего дня, - заговорщически прошептал Борис и, подзывая Вадима подойти ближе, ткнул в пятнистые неправильной формы таблеточки, - рекомендую. В нашем мире известны под названием Таумата, но мы в простонародье зовем их «крапчатыми колесами». - Прямо как у Шекли, - усмехнулся Вадим. - В честь его рассказа и названы, - выпятил грудь дилер. – Убойное средство. Одной дозы хватит на несколько часов первоклассных мозговых вывертов. Такого вы еще точно не ощущали! Ни один героин или кокс не подарит вам ничего похожего. С ними вам гарантирован только кайф и ничего более, а на крапчатых колесах вы отправитесь в путешествие по миру чудес и познаете все его глубокие и страшные тайны. Вадим осторожно взял одну таблетку, поднял ее, внимательно изучил на свет, а затем проглотил, запивая коньяком…В этот самый момент в гримерку осторожно постучали, дверь приоткрылась и как раз, когда Вад закинул в себя последнюю четвертую марку, в помещение ввалился Алик – тоже слегка навеселе. Бросился обнимать друга, поздравлять с успешным концертом, и Борис поспешно свернул импровизированный прилавок и тут же ретировался, а Глеб забился в угол с ненавистью взирая на невесть откуда выплывшего Потапкина. И только когда старший рухнул на пол спустя около получаса после приема таблеток, Глеб, на время забыв о ревности, бросился звонить в скорую, пока Алик пытался делать Вадиму искусственное дыхание. На волне успешного взятия братьями Лужников ценой тонн пота и крови Вадим снова расслабился на какое-то время и завис в койке младшего вновь без мыслей о будущем, без планов, без идей. Именно тогда случился звонок, с которого в некотором роде все и началось. Вадиму предложили записать альбом песен чьего-то очередного протеже. Намекнули, что если все получится как надо, Агате везде будет дан зеленый свет, о ней снова заговорят. В условиях отсутствия нового материала Вадим клыками вцепился в это предложение. Тексты местами были беспомощны, но кое-где их можно было подправить и подшлифовать. С мелодиями все обстояло значительно хуже, а аранжировку просили облегченную, без лишних гитарных наворотов. Вадиму предстояло пройти по канату, и он потащил с собой в студию Глеба. - Ты будешь записывать это дерьмо? Кто автор-то хоть? - Сурков какой-то, - пожал плечами Вадим. – У меня и самого пара песен завалялась. Для Агаты они совсем не годятся, а тут добавлю их в общий список. - Это потому что у меня творческий застой, так? Или потому что ты хочешь уйти из Агаты? – навис над ним Глеб. - Хотел бы уйти, не тащил бы в студию тебя. Так что скажешь по поводу текстов? Как их поправить можно? - Сам разбирайся, твой же альбом! Меня в это не вовлекай, у меня Агата! – и оглушительно хлопнул дверью. А вечером на выходе из студии Вадима ждала хрупкая девушка Юля и нервно курила. Они познакомились несколько недель назад, и Вад втайне от брата сводил ее на пару свиданий. Он буквально позвоночником ощущал необходимость отдохнуть от той бездны, в которой погряз без надежды на освобождение. И Юля, и Сурков давали ему крохотную, едва уловимую возможность снова ощутить себя творцом, музыкантом, мужчиной, а не одним лишь рабом всех кругов ада разом. Они просто гуляли с ней тогда по парку, держась за руки, Вадим прикрыл веки и на секунду представил, что так будет всегда: он будет писать кому-то альбомы, даже неважно кому, изредка добавлять туда и свои песни, а вечером идти к Юле и проводить с ней тихие и радостные ночи, столь сильно отличающиеся от полных больной страсти ночей с братом. С Юлей было комфортно, она хвалила его стихи, гладила по голове и беспрестанно целовала. Они болтали ночами напролет – о политике, о творчестве Куин, о квантовой физике и гражданской войне прошлого века… Они пили и смеялись. Они сидели голыми на подоконнике, пихали друг друга в бок. Юля цитировала наизусть Пастернака, глотая коньяк прямо из бутылки, а Вадим подбирал на гитаре арию Резанова из Юноны и Авось и пел ее Юле во весь голос. Они урывали недолгие часы счастья, пока Глеб думал, что Вадим пишет альбом. И все чаще старшему приходилось врать, что он засиживается в студии по ночам, а сам снова и снова бежал к Юле. С ней героин лишился своей прелести, и даже тело Глеба перестало возбуждать, и Вадим раз за разом вынужден был смущенно оправдываться перед братом и терпеть мучительный минет. Когда Полуострова были уже почти готовы, братья решили отпраздновать окончание записи на квартире у Глеба. Тот отправился по магазинам, а Вадим спешно потащил Юлю к себе. Секс с ней был единением не только тел, но и душ, они совпадали во всем, и на эти долгие минуты Вадим снова вспоминал, каково оно было – жить нормальным человеком, не скрываться, не сжирать себе мозг распилами совести, а неспешно вливаться в другое тело и знать - они вместе всегда, везде и во всем, не будет истерик, плача и заломанных рук, не будет ругани и претензий, будет одна лишь любовь и дружба, а только это и имеет смысл. После они как обычно сидели обнаженные на подоконнике, курили и лениво болтали, а на город медленно наползал закат. Встреча с Глебом была назначена на 9 вечера, оставался еще целый час, Вадим декламировал что-то глупое, Юля снова пила прямо из бутылки. - А выходи за меня, а, - брякнул вдруг он, придвигаясь ближе. В этот самый момент в прихожей раздался шорох, лязгнул дверной замок, и на пороге замер Глеб, явно собираясь проворчать что-то вроде: «Ну где ты там, я тебя уже заждался!» Вадим тут же соскочил с подоконника, закрывая обнаженную Юлю своим телом и нимало не стыдясь при этом. - Ты что тут делаешь? - Надеялся, ты придешь пораньше! – с вызовом бросил Глеб. – А ты, я смотрю, времени даром не теряешь. - Возвращайся домой, я приду, как и обещал – через час. Там и поговорим. - Да чего уж, не буду вам мешать, - Глеб сделал неуклюжий книксен, затем поклонился в пол, широко размахивая рукой, и выбежал из квартиры. Вадим принялся поспешно одеваться: - Прости, малыш, наверное, мне пора. Не пойду сейчас за ним – мне гарантирована истерика на всю ночь. - Интересный у тебя брат, - протянула Юля, сползая с подоконника и шагая в спальню. - Какой уж есть, - пожал тот плечами. – Другого не выписали. Но мне с ним проблемы сейчас не нужны, нам альбом писать надо. - Я поняла, Вад, - кивнула Юля, натягивая джинсы. – Ерунда. И да - я согласна. - Согласна на что? – не сразу сообразил Вадим. Она рассмеялась и поцеловала его в нос, растрепав темные пряди. - Беги к Глебу, потом поговорим, - и выскользнула из погрузившейся в сумрак квартиры. Вадим и задержался-то всего минут на пятнадцать, но Глеб уже встретил его мертвецки пьяным, словно бы еще по дороге успел где-то накидаться. Сидел на полу, кое-как по-турецки скрестив ноги, врубил на полную мощность Позорку и, словно воду, заливал в себя водку прямо из горла. Вадим, не разуваясь, прошел в комнату, выключил магнитофон, отобрал у брата бутылку, сел рядом на пол. - Значит, ты женишься, Вадик? – пьяно усмехнулся Глеб, раскачиваясь из стороны в сторону. - Женюсь. - Ну и как она тебе в постели? Лучше меня? - Глеб… - Да ладно, мне можешь не врать, я не обижусь. Я же все понимаю, ты боишься огласки. Черт побери, ты трус, Вадик! - Даже если и так, что с того? - Давай убьем любовь, не привыкай ко мне, - писклявым голоском протянул Глеб. – Пока я тебя тут ждал, песню вот написал, как видишь. Дело с альбомом сдвинулось с давно уже похороненной точки. - Давай поговорим, Глеб. Нам и вправду пора завязывать. Мы же не подростки какие-то. Мне скоро сорок, а у меня ни семьи, ни жизни нормальной, один двинутый младший брат. - На тебе, между прочим, двинутый, - хохотнул Глеб, стуча пальцем по виску Вадима. - Ты на мне, я на тебе, у нас все взаимно. Но… пора заканчивать. Это уже завело нас на самое дно ада. Мы перестали писать, мы каждую свободную минуту только и делаем, что трахаемся. - А с ней все не так, да? - С ней у меня будет семья. Ее я смогу открыто держать за руку. Ей я смогу открыто посвящать песни. - Ну так вперед. Я тебя благословляю, братик. Пусть она тебе и альбом пишет тогда. - Глеб… - Что Глеб? Ну что Глеб? Она настолько лучше меня? Сосет тоже лучше, да? Или она уже? Ну вот тут вряд ли, да? – Глеб вдруг принялся судорожно расстегивать рубашку, затем джинсы, и через минуту сидел на полу абсолютно голый с твердым и уверенным стояком. – Давай проверим, а? Кто делает это лучше? Ну же! Он положил ладонь на пах старшему и впился взглядом в его глаза. Вадим даже не пытался сопротивляться, зная, что это бессмысленно, младший все равно возьмет свое. Занятия сексом с Глебом иссушали его, лишали, разума, воли и сил, словно бы в процессе младший выпивал из него все соки, взамен даруя такое острое наслаждение, которое все женщины мира дать ему не могли. С Юлей было слияние и единение, а здесь был ураган, шквал, цунами, большой взрыв, сингулярность, наконец... И сейчас, едва только губы младшего коснулись уже возбужденной плоти, Вадим понял, как сложно ему будет отказаться от брата. Несколько умелых движений языком, и Вад взревел, одним резким рывком стащил с себя джинсы и швырнул хитро усмехнувшегося Глеба лицом в пол. Тот с готовностью пошло раздвинул ноги и призывно застонал. - Выбирай, братик, либо я, либо она, - выдавил Глеб, как только старший вошел в него. - Нет! – крикнул Вадим, замирая. - Тебе придется выбрать. Или ты проваливаешь прямо сейчас, или ты звонишь ей и шлешь ее к черту. Решай. Остановиться Вадим уже не мог, а Глеб громко хохотал, ощущая, как чудовищная боль разрывает его сознание. - Выбирай! – визжал он. - Ее. Я выбираю ее, - простонал Вадим, изливаясь в младшего и на мгновение замирая в нем. Глеб медленно перекатывается на бок, закуривает и смотрит куда-то в пустоту. Сейчас начнется истерика, - думает Вадим, - посыплются угрозы, полетят на пол тарелки. Но Глеб лежит тихо, почти не шевелясь, лишь рыжий огонек сигареты мелькает в темноте. Вадим наклоняется, гладит его по волосам. - Я люблю тебя, правда, но… это просто невыносимо, это разрушает меня, слышишь? Я и так не знаю, как мне дальше жить с осознанием того, что я спал с тобой, с тем, кого должен защищать и оберегать. А вместо этого всего… - он прижимается губами к горячему виску и чувствует, что что-то не так. Плечи Глеба трясутся, он тушит сигарету прямо об пол и отворачивается. Вадим прижимает брата к себе, гладит руками по лицу и только сейчас чувствует мокрые дорожки на щеках и стекающие по шее капли. - Глеб! – бормочет он, не зная, как реагировать на такое. - Уйди, Вадик. Просто уйди. Вадим вышел во двор, закурил и сел на лавочку на детской площадке прямо напротив подъезда. Окна старой Глебовой квартиры выходили как раз на этот двор. Вадим не сводил взгляда с четвертого этажа. Свет там так больше и не загорелся. Но на подоконник вскарабкалась неясная темная тень, зажегся знакомый рыжий огонек… Вадим просидел на лавочке до самого утра, словно приросший, всю ночь наблюдая за тем, как один огонек в окне сменялся другим, а фигура почти неподвижно замерла на подоконнике, прижавшись лбом к стеклу и выпуская дым в открытую створку. Уже под утро, когда небо высветило серебром, Вадим швырнул в урну пустую мятую пачку и поднялся, растирая затекшие ноги. Фигура в окне так и не двинулась, но Вадиму на мгновение почудилось, будто она смотрит прямо на него. - Алик, я выхожу, - пробормотал Вадим и протянул руку к панели управления над столом.