Черный дом мироздания

Извлеченный из подмышки градусник показывал 41. Вадим тщательно стряхнул его и для сравнения поставил себе, чтобы убедиться, что градусник в рабочем состоянии и не барахлит. Глеба трясло еще сильнее, и Вадим выгреб из шкафа какие-то нелепые вязаные свитера, спортивные штаны с начесом, носки и шерстяные пледы, завернул младшего во все это великолепие, сверху накрыл пуховым одеялом и побежал назад в медблок. Выгреб из аптечки жаропонижающее, подошел к шкафу с разноцветными склянками, задумался на несколько секунд. Какую из жидкостей уколоть – розовую или желтую? Что это вообще за лекарства? Может, у Глеба банальный грипп? Стоп, а откуда тут вообще возьмется грипп, равно как и любая другая зараза? Здесь замкнутое помещение, в котором они прожили вдвоем больше месяца. Ни один инкубационный период не длится так долго. Пузырьков превеликое множество. Кто знает, что там? Может, это вакцина. Уколешь ее в ослабленный болезнью организм – и привет новое заболевание, которое на этот раз вообще непонятно, как и чем лечить. Вадим задержался у шкафа буквально на пару минут и тут же бросился назад. Заварил в кухне горячий чай. Свежих фруктов тут, разумеется, было не достать, но вот лимонный сок и сушеный имбирь имелись. Была и перетертая с сахаром малина. Вадим водрузил все найденные припасы на поднос, швырнул туда же и парацетамол, пошагал назад к младшему. Болезнь длилась никак не более часа, но Глеб уже страшно побледнел и словно бы осунулся. И без того изуродованные морщинами и образом жизни черты его заострились еще сильнее, очерчивая череп, словно бы подписывая смертный приговор его непутевому обладателю. - Глебушка, давай выпьем жаропонижающее, - Вадим подвинул к кровати стул, приподнял брату голову, с силой разжал стиснутые зубы и положил на язык таблетку, поднес к губам стакан с водой. Глеба по-прежнему трясло как под током, и он вряд ли соображал, что с ним вообще происходит, но парацетамол все же послушно проглотил, закашлявшись при этом. У него тут же начались рвотные позывы, и Вадим, в отчаянии не зная, что подставить, чтобы белье не запачкалось, поднес ко рту младшего сложенные горкой ладони. Вышло только несколько плевков дурно пахнувшей желчи. Старший сполоснул ладони в раковине, вернулся и заставил Глеба выпить еще воды, а затем и слегка остывший чай, накрыл его одеялом буквально с головой и опустился рядом на колени. Его затопило волной страха и беспомощности: если у Глеба что-то серьезное, он ничего не сможет сделать, кроме как бездумно колоть ему содержимое всех склянок подряд в надежде, что это вылечит младшего, а не убьет. Развлекательное шоу! Черта с два. Слишком походит на какой-то безумный эксперимент, где оба они играют роль лабораторных крыс. Только вот старшего свели с ума, а младшего решили извести физически. Аминазин и вправду помогал – Алик пропал почти сразу и не появлялся уже несколько часов, в течение которых Вадим упорно не отходил от кровати младшего, хотя того постепенно перестало колотить, и он все-таки смог заснуть. Но вместе с исчезновением галлюцинаций пришло кое-что похуже: Вада сильно мотало, с каждой минутой перед глазами сгущался туман, хотелось просто лечь и отключиться, но поскольку все это время он только и был занят лечением младшего, то о своем состоянии попросту не задумывался. Теперь же, свернувшись калачиком у чужой постели, он вдруг ощутил в мозгу какой-то чудовищный щелчок, за которым последовал оглушительный гул. Вад медленно пополз к выходу, а затем и в свою каюту. В глазах все двоилось, по стенам плыли фиолетовые тени, все кругом тряслось и гудело. Он медленно поднялся, прижался к стене, сделал несколько неуверенных шагов, разделявших каюты братьев, и, едва рухнул на постель, как тут же провалился в темную бездну бессознательного. Вынырнул из нее он спустя несколько часов – по крайней мере, так показалось ему самому. Как только он открыл глаза, сразу увидел привычно сидящего на столе Алика. - Опять ты, - выдохнул Вадим. - Разве ты не рад меня видеть? - Хреново помогает этот ваш аминазин. - Так его курсами колоть надо, постепенно увеличивая дозировку, а не сразу лошадиную дозу хреначить. У тебя только давление чудовищно упало, вот и все. - Долго я тут валялся в таком состоянии? - Да что-то около суток, - Алик покрутил ладонью, морща лоб. - Сутки?! – Вадим вскочил, словно бы ощущая живительное и бодрящее действие кипятка. – Что там с Глебом?! Он упал в кровать прямо так – в одежде и даже в кроссовках, поэтому теперь хотя бы не требовались все эти отнимающие время процедуры одевания и обувания. Вадим помчался по коридору к каюте брата, а Алик – просто прошел несколько стенок насквозь и успел опередить обезумевшего родственника. Глеб лежал на кровати в той же позе скрюченного эмбриона, как и оставил его Вадим больше 20 часов назад. Дыхание его было шумным и слышалось прямо с порога, не потребовалось подбегать, прикладывать ухо к губам, а пальцы – к тонкой жилке на шее, проверяя, бьется ли сердце. Градусник показывал теперь уже 41,7. Вадим сбегал в медблок на этот раз за аспирином, снова повторил вчерашнюю процедуру с чаем и малиной. Глеб по-прежнему, несмотря на температуру, был страшно бледен. Кожа на его ладонях обвисала тонкими морщинистыми складками, словно бы за эти сутки он чудовищно похудел. Вадим не решался проверить этот факт, боясь раскрыть тщедушное мерзнувшее тело. Снова опустился на колени рядом с кроватью, сжал ставшую вдруг такой тонкой, почти невесомой ладонь, едва коснулся ее горячими губами, да так и замер, ощущая, как бьется под ними тонкая голубая венка, обтянутая странно холодной кожей. - Алик, он ледяной. А температура при этом такая высокая. Как такое вообще возможно? – бормотал Вадим, не отрывая губ от мелко дрожавшей ладони Глеба. – Обычно тело так только при передозе холодеет. Он у меня тогда пару лет назад под герычем валялся при смерти – такой же ледяной был… - Я думаю, надо уколоть его каким-нибудь из тех лекарств, - резонно заключил Потапкин. - Я боюсь, - отчаянно замотал головой Вад. – Боюсь, это может его убить. Боюсь последствий. Ну, неужели же здесь нет врача! – закричал вдруг он, задрав голову и обращаясь куда-то в потолок. – Вы что, не видите, как ему плохо? Жаропонижающие не помогают! Еще немного, и у него кровь свернется от такой температуры! - Вадик, я бы не стал надеяться на парацетамол с аспирином в таком случае. Хоть водкой его что ли разотри. Лед там под мышки положи. Ситуация-то критическая. А ты его укутал тут до самого носа. - Лед… где я лед-то возьму, тут и холодильника даже нет! Вадим побежал в столовую, приволок оттуда бутылку водки, скинул все нагроможденные на младшего одеяла и свитера, обнажив столь внезапно и страшно похудевшее тело. Трусы снимать не стал, хотя в голове мелькнула мысль, что неплохо было бы обмыть брата и поменять на нем белье. - Отвернись, - коротко бросил он Алику. - Ты издеваешься что ли? – хохотнул тот. - Или лучше вообще уйди. Дай мне сделать это одному, - поднял на друга тяжелый взгляд уставших карих глаз. Алик только развел руками и шагнул в окно, тут же растворившись и слившись со светом далеких звезд. Вадим стащил с Глеба мокрые от пота, а, возможно, и не только от пота, трусы, поднял слабое костлявое тело на руки, поволок его в душевую. Там посадил на пластиковый пол кабинки, включил душ, принялся раздеваться сам, чтобы не замочить одежду. Тщательно намылил брата везде, где только мог достать, стараясь не задумываться, что он сейчас проделывает и когда в последний раз видел младшего в таком виде. Будь Глеб просто пьян, наверное, Вадим не удержался бы – прижался губами к прозрачной коже шеи или плеча, скользнул бы ладонью чуть ниже живота и отнюдь не с гигиенической целью, а просто из желания воспользоваться беспомощностью, бессознательным состоянием младшего… Но сейчас, когда Глеб едва дышал, когда неизвестная зараза вытягивала из него все силы, за полтора дня превратив его в высохший овощ, Вадим не мог думать ни о чем другом, кроме как обмыть брата, поменять ему одежду и постельное белье, обтереть водкой и ждать, когда температура хоть немного спадет. Глеб вряд ли осознавал, что с ним происходит, не отворачивался от прохладных струй, не отплевывался от попадавшей в полуоткрытый рот воды, просто сидел сгорбившись, словно умирающий старик, и лишь движения грудной клетки давали понять, что он все еще жив. Тщательно намылив брата, Вадим снял лейку душа с крепления под потолком и принялся поливать его, водя ладонью по волосам, шее, плечам, груди. В спешке он совсем забыл про мочалку и теперь действовал по наитию. Сам он давно уже основательно намок, да и вокруг кабинки образовалась огромная лужа. Когда мыльная пена, наконец, полностью ушла в сток, Вадим выключил воду, стащил с себя промокшие насквозь боксеры, швырнул их в раковину прямо так, не выжимая, потянулся за полотенцем, поскользнулся на мокром кафеле и рухнул носом прямо в дрожащие колени младшего. Тот не издал ни звука, словно бы не ощутил, как горячие губы Вадима на мгновение сомкнулись на его бедре. Вадим поспешно поднялся, подхватил полотенце, накинул его на брата, кое-как обернул вокруг торса и подхватил тщедушное тело на руки. Осознал вдруг, что не поменял постельное белье, плюнул, посадил Глеба прямо на пол, побежал к шкафу, долго возился с пододеяльником, снова вернулся и принялся вытирать брата насухо. Почувствовав, что дрожь усилилась, он снова подхватил Глеба, сел на пол сам, вытягивая ноги, посадил его сверху, с ужасом отмечая про себя, что еще чуть-чуть, и он все-таки возбудится, невзирая на всю ненормальность ситуации. Глеб выглядел бледной марионеткой из сухого давно потрескавшегося дерева – неповоротливый, негнущийся, весь какой-то хрупкий, ломкий – одно неосторожное движение, и рассыплется в труху… Вадим осторожно водил полотенцем по основательно отросшим кудрям, по слегка порозовевшим щекам, обтирал руки и спину, спускаясь к тощим ягодицам и впалому животу. Промежность протереть нужно было тоже, и Вадим ни на секунду не засомневался, раздвигая младшему ноги и тщательно убирая остатки влаги везде, где мог достать. Закончив, он отбросил в сторону полотенце, взял заранее приготовленную водку, вылил немного на ладонь, разогрел ее в руках и начал быстрыми короткими движениями растирать брату руки, спину и грудь. Алик нашел на стеновой панели кнопку запроса охлажденных продуктов, но со льдом Вад решил пока не рисковать, понаблюдать, как сработает водка. Потом поднялся, кряхтя, отнес Глеба на кровать, натянул на него чистые трусы, затем футболку с трениками, на этот раз решив не кутать его, накинул сверху пару одеял, остальное потное и уже дурно пахнувшее белье отправил в стирку. За все это время Глеб не издал ни звука, лишь часто и тяжело дышал. Напоследок Вадим наклонился, поцеловал его в лоб, поправил одеяло и вернулся на стул. - А говоришь, не помиритесь никогда, - снова из ниоткуда выплыл Алик. – Стоило мелкому свалиться с гриппом, тут как тут заботливый старший делает все для спасения его жизни. - Не думаю, что это грипп, - помотал головой Вадим. – И… пожалуйста, Алик, еще раз прошу тебя, оставь меня с ним наедине. И не приходи, пока он не оклемается. Пожалуйста! - Ну, если тебе так будет легче, - пожал тот плечами. – Если что, зови. Я буду рядом, - и исчез без лишних слов. Вадим обнял брата поверх одеял, прижался к нему грудью, уткнулся подбородком в плечо, зашептал на ухо горячо и часто: - Глебка, все будет хорошо, ты только борись, не сдавайся, не позволяй этой заразе победить. Помнишь, как тебе паршиво во время передозов было? Выкарабкался же, справился, победил. Борись, любимый… я не смогу без тебя. Ты все, что у меня есть. Все, что у меня когда-либо было. Хочешь в Матрице своей играть – играй на здоровье, слова тебе не скажу, что хочешь, то и играй. Хочешь – даже продюсировать альбомы ваши буду. Как скажете – так и сделаю все, только живи, пожалуйста! Ты прости меня, идиота, что отказался тогда от тебя. Я все думал, что поступаю правильно, что нельзя так вести себя с младшим братом, что мерзко это. А на твою боль плюнул, своей жизнью занимался. И еще поражался, чего это ты так к Кормильцеву душой прикипел. А ведь ты один совсем у меня остался. Я был с Юлей, а тебе Аня не могла заменить меня. И ты нашел…нашел его – такого большого, сильного, умного. Такого настоящего. Единомышленника, учителя… И сразу же бросился к нему, будто в бездонную пропасть. А у него был Слава… Я помню, как тебя тогда все это мучило, как ты пить пытался начать уже тогда, но печень еще бунтовала, еще не принимала, еще боролась. Помню, как Анька твоя ночами звонила мне и рыдала, что ты опять приполз домой ночью и мертвецки пьяный, а ты ходил по квартире голый и читал ей стихи Кормильцева. Ты ведь давно на него запал, еще в 90е, да только тогда подружиться вам все никак не удавалось, а тут сбылась мечта ранимого ботаника… Я один раз так не выдержал, вызвал такси, примчался, и мы пили на кухне вдвоем. Ты сидел на табурете такой хрупкий, такой беззащитный, абсолютно обнаженный... я смотрел на тебя, вспоминал, что мы не были вместе уже, наверное, на тот момент года два или даже больше. И ощутил вдруг, как сильно хочу тебя, мальчик мой. Но тебе в тот момент этого уже не требовалось. Ты вскарабкался на подоконник, декламировал стихи Ильи, а я стоял внизу, заливал в себя водку и понимал, что проиграл эту битву, что не смог избавиться от наваждения. Потом ты сполз на пол и заплакал – так горько, совсем по-детски. Ты плакал и говорил, говорил… что тебе плохо, что тебя никто не понимает. Что даже Илья не воспринимает тебя всерьез, а продолжает бороться с призраком Бутусова в своей голове. Что ты бесконечно одинок и всю жизнь был одинок. Что жизнь ужасна и ты хотел бы уйти из нее. И что даже самый твой близкий человек на самом деле для тебя чужой. - Мама? – выдохнул тогда я, еще не догадываясь ни о чем. - Ты! – крикнул ты и тут же полез целоваться. Боже, случись это года на два раньше, я бы отбился, я бы устоял. Да ты и пытался, бог знает, сколько раз ты пытался – и после нашей с Юлей свадьбы, и после вашей с Анькой. Ты использовал любую возможность, чтобы снова раздразнить меня, снова разбудить былые чувства. А я… я был так самонадеян, так убежден в своей правоте, так непоколебим, что меня не трогали твои ласки, не соблазняли твои губы. Но теперь, спустя два года... я застонал в голос, стоило только твоему языку скользнуть мне в рот. И на мгновение все готово было вернуться на круги своя: вот он ты, обнаженный, в моих объятиях. За стеной сопит твоя жена, а ты льнешь ко мне, бесстыдно раздвигая ноги, умоляя взять тебя здесь же на холодном предрассветном полу... Тогда меня остановила только спавшая в соседней комнате Аня. И ничто другое. Если бы ее там не было, я бы... я бы... Но ты и так довел меня до оргазма движениями ловких пальцев, а когда я едва не заорал, изливаясь прямо в джинсы, ты зажал мне рот ладонью и хищно ухмыльнулся: ты понял, что победил. Ты всегда побеждал, Глебка. Слышишь? Ты победил даже меня, твоего главного врага. Так что тебе стоит победить эту мерзкую заразу?.. - он шептал и шептал в розовеющее ухо младшего. - Вадик, - одними губами произнес вдруг Глеб, и через мгновение его тело прошила судорога. Затем еще и еще одна, и вот он бился на кровати, раскидывая в стороны одеяла, словно через него пропускали разряды тока. Вадим пытался придавить его телом, гладил по волосам, в ужасе наблюдая за происходящим. Но припадок не прекращался. Глаза Глеба закатились, на губах выступила розоватая пена. Он вдруг резко закашлялся, и старший приподнял его и чуть наклонил корпус вперед. Глеб кашлял все сильнее, на одеяле расплывались ярко-красные пятна, да и весь Вадим был забрызган кровью. - Что происходит? – беспомощно бормотал он. – Алик, что это?! Что мне делать?! Кашлял Глеб долго и очень тяжело, словно бы выхаркивая легкие. Все это время Вадим поддерживал его в сидячем положении, чтобы ничего лишнего не попало в дыхательные пути, а сам просто сидел и бессильно наблюдал за тем, как одеяло постепенно приобретало багровый оттенок. В голове было звеняще пусто, лишь одна мысль курсировала от виска к виску: «Держи ему спину, не позволяй задохнуться». Алик сидел рядом и мотал головой: - Мы тут вряд ли чем-то поможем. Это что-то серьезное. Но я все-таки предлагаю уколоть что-то из тех пузырьков. - Да-да, - Вадим перевернул Глеба на живот и побежал в медблок. Сперва хотел взять с полки первую попавшуюся склянку, но потом все же задумался. Для чего может понадобиться несколько разных лекарств, исцеляющих по сути от одной и той же болезни? Разные штаммы? Разные стадии развития болезни? Вадим достал пузырек со светло-желтой жидкостью, потом еще один с розовой. А что если уколоть их оба? Хуже наверняка уже не будет. И раз они стоят на одной полке под одной по сути запиской, если нет никакой подробной инструкции, значит, лекарства наверняка безопасны. А даже если это и не так…вероятно, Глеб в любом случае обречен. А так он попытается хоть что-то сделать для его спасения… Вадим набрал два шприца, смочил ватку в спирте и вернулся в комнату к брату. Кашлять тот перестал, но дышал тяжелее прежнего. На уколы никак не отреагировал, даже не вздрогнул – вероятно, они были безболезненными. Вадим отбросил шприцы в сторону, приподнял брата, прижал его к себе, пригладил влажные от пота волосы. Белье пришлось менять по второму кругу. Он намочил футболку, обтер Глебу лицо и грудь, снова переодел его, снова уложил. Через несколько минут дыхание младшего постепенно выровнялось. - Кажется, действует, - прошептал Вадим, озираясь на Алика. – Давно надо было тебя послушать и уколоть его этим лекарством. Вадим сгреб все испачканное в крови белье, снова понес его к стиральной машине, вернулся, глотнул водки и разрыдался. События последних часов окончательно вывели его из равновесия, он больше не мог продолжать носить эту почти уже приросшую к лицу маску непрошибаемого старшего брата. Он был слаб и тоже нуждался в защите. Алик сел рядом, обнял его, прижал к себе: - Все образуется, - шептал он ему, а сам не сводил взгляда с почти уже не вздымавшейся груди Глеба. И боялся сказать Вадиму, что не замечает шевеления одеяла, словно бы жизнь под ним замерла.