Черный дом мироздания

Вадим устало откинулся к стене, растирая ноющие запястья и покрасневшие от беспрестанного набора цифр пальцы. Прошло, наверное, никак не меньше трех часов, прежде чем он понял бесплодность своих попыток: он ведь даже не представлял, каким количеством цифр закодирована та проклятая дверь. Алик все это время сидел рядом, поначалу пытался увещевать друга, уговорить бросить это бессмысленное занятие, потом просто молча смотрел, как Вад раз за разом ошибается, как раз за разом на панели загорается красная лампочка и раздается неприятный писк. Наконец, он изо всех сил шарахнул в металл кулаком и рухнул на колени рядом с дверью. - Там ведь выход, так? Алик молчал. - Ты не можешь знать, что там. Ты сидишь вот здесь! – Вадим постучал пальцем по виску. – И за этой дверью ты побывать просто не мог! Ты одна только моя фантазия! Плод моего больного разума. Моего отверженного разума, - Вадим спрятал лицо в ладонях и отчаянно замотал головой. - Пойдем отсюда, - Алик сел рядом, попытался обнять его. - Ты все равно ее не откроешь. Пойдем, тебе нужно поесть. - Да не хочу я есть! – оттолкнул его Вадим, поднялся на немеющих ногах, качнулся и, ухватившись за стену, побрел к выходу. В студию идти тоже не хотелось, но Вад буквально заставил себя свернуть чуть раньше, а не топать дальше в столовую и откупоривать коньяк: он хотел сохранить трезвый рассудок на все время комы. Студия плыла перед глазами, и Вадим плюхнулся на стул, поднял брошенную гитару, включил диктофон: сейчас музыка лилась из него постоянно, нельзя было пропускать такую удачу. В последний раз с ним такое случалось только перед Эпилогом, и было это так давно, что Вад уже успел забыть это странное ощущение, когда песни буквально рвутся из тебя наружу, и ты не в состоянии удержать их внутри. Не можешь ни спать, ни есть, только сидишь над листом бумаги, в правой руке – измусоленный карандаш, в левой – мертвой хваткой зажат гитарный гриф, и ты даже не сочиняешь, ты просто записываешь то, что тебе напевает кто-то прямо в болезненно пульсирующий муками творчества мозг. В ту пору он за несколько дней создал целый готовый альбом и радовался, словно всю жизнь проживший в клетке и вырвавшийся, наконец, на волю зверь. Вот только не был он уже приспособлен к дикой жизни на свободе, а потому попрыгал по прерии да и начал вновь коситься в сторону клетки. Слова закончились, закончились слова… Эта песня символично стала последней, написанной в ту благодатную пропитанную ароматом Музы эпоху. Тексты больше не рождались. С музыкой было чуть проще, но не будешь же просто мычать под записанную мелодию. А идти по пути Глеба, уже принявшего свою неспособность писать песни, а потому с горя сосредоточившегося на электронных экспериментах, совсем не хотелось. И поэтому Вад вымучивал, вымучивал, вымучивал… и вот плотину снова прорвало. Он смотрел на бледного Глеба с заостренными чертами и хватался за гитару. Наблюдал за тем, как едва заметно вздымается под простыней его грудь, и хватался за карандаш. Закрывал глаза, вспоминал их поцелуи и их ссоры и снова писал, писал, писал... Без устали, практически без сна. Прибегал с утра в медблок, проверял, все ли в порядке с братом, затем марш-бросок в столовую, безвкусная каша, студия – струны, клавиши, бормотание, обломанный карандаш, изорванная бумага… борщ, Глеб, проводки, катетеры, металлическая дверь с кодом, укоризненно качающий головой Алик, пюре с котлетой, вишневые сигариллы, Глеб, гитара, Глеб, Глеб, Глеб… космос, вселенная, подушка, темнота… Глеб… Когда 16 песен были, наконец, готовы, в межзвездном пространстве прошел еще один месяц, в течение которого самоизолировался теперь уже младший. Вадим долго и нудно работал над аранжировками – на это, на удивление, ушло гораздо больше времени, чем на написание. Под рукой не было СДК, которых можно было бы безответно шпынять, гонять, требовать сыграть лучше, еще лучше. Сложнее всех дались барабаны, на них Вад сам играл очень редко, а тут с нуля пришлось писать все партии. Две недели угрохал только на эту часть ритм-секции. Уже готов был раскидать в сторону тарелки, наорать на терпеливо объясняющего технику шаффла Алика. - Я бы сыграл, честно, но я же даже палочку в руках не удержу, - виновато пожимал плечами он. - Сигарету у тебя зажимать прекрасно получается! - ворчал Вадим, понимая, что сам таскает пресловутые сигареты из собственной же каюты, не задумываясь о том, как они там вообще очутились. Просто нашел как-то раз их на полке над кроватью и позволял еще раньше обнаружившему заначку Алику продолжать ими пользоваться – в конце концов, тот курил лишь образ сигарет, никак не истощая реальные запасы.. Глеб на тот момент уже был в коме, и в этом плане совесть старшего не мучила. Хотя она не стала бы его мучить в любом случае. С басом и гитарами было проще, клавиши вообще записались за два дня, в некоторых случаях даже с первой же попытки. И вот он лежал перед Вадимом: третий в его жизни сольный альбом. Второй остался на Земле так и неизданным. А первый назывался Эпилогом. Над названием для второго Вад думал очень долго. В итоге остановился на «Взорванном блефе» - краткая эпитафия недолгой сольной творческой карьеры Вадима Самойлова. А вот третий назвал емко и хлестко – «Белый город». Слова пришли на ум моментально при мысли о названии – город с рвущимися ввысь маковками. Город, символизирующий будущее, которого у Вадима не было. Будущее в прошлом – совсем как в грамматике английского языка. Он даже поработал над обложкой: подыскал в библиотеке ноутбука подходящую картинку с изображением крутых гор со снежными шапкам, немного пошаманил над ней в фотошопе под чутким руководством Алика, прилепив к взмывающим в небо отрогам белые башенки и замки, по цвету сливавшиеся с ледяными вершинами и парящими над ними облаками. Вышло неидеально, но для начинающего фотошопера вполне сносно. Рука с запечатанным в прозрачную коробочку диском под кривоватой обложкой слегка подрагивала. Так он не волновался, даже когда держал в руках первую пластинку Агаты. Алик похлопал его по плечу и предложил в очередной – сотый, наверное, уже раз послушать то, что получилось. - Не здесь, - коротко бросил Вадим, взял ноутбук и пошагал в медблок. Сел рядом с шестиугольником – лишь едва ощутимое колыхание простыни выдавало наличие жизни в организме младшего – взъерошил волосы. - Ну, вот он и готов. Первый мой сольный альбом. Алик считает его третьим, правильнее было бы назвать его вторым, но фактически он первый. Первым и останется. Хочу, чтобы ты услышал его ну и... оценил, высказал свое мнение что ли. Ты, конечно, такое не любишь, я знаю, но все ж таки... все ж таки это мой первый альбом, а ты... ты мой соавтор...бывший. И брат... надеюсь, что не совсем еще бывший. - Меньше слов, больше дела, - прикрикнул на него Алик из угла, и Вадим нажал на воспроизведение плейлиста. Закрыл глаза, отвернулся, словно бы Глеб мог как-то реагировать на услышанное. Но Вадим все равно боялся посмотреть в лицо брату, даже лежавшему в коме. Альбом длился чудовищно долго для альбома – 75 минут. Песни вышли длинными, сочными, словно спелый инжир, какими-то даже трехмерными, занимающими все пространство вокруг себя, заполняющими все органы чувств разом. Музыка гремела в медблоке, отражаясь от стен, скользя вверх по манипуляторам и дальше вниз по вене, вливаясь в кровь, стуча в висках, беспокоя, пробуждая… А Вадим слушал ее и все никак не мог понять, стоит ли все это хоть чего-нибудь, будет ли это хоть кто-нибудь слушать. Когда песни ему приносил Глеб, старший всегда безошибочно определял, станут ли они хитами или закончат жизнь очередным проходняком, незаметной прокладкой между двумя другими шедеврами. Но на свое собственное творчество у Вадима включалась невиданная слепота и неслыханная глухота. Он слушал, но не слышал, не понимал, что из этого выйдет и стоит ли это вообще пытаться кому-либо показывать. Раньше Глеб мог презрительно усмехнуться, дернуть плечом да и промолчать – все и без слов было ясно, песня – шлак. А потом прибегал вдруг режиссер, умолял дать ему хоть что-нибудь для саундтрека, Вадим, смущаясь и бледнея, протягивал ему тот самый шлак, шлак выстреливал и становился народным хитом, а Глеб снова молчал: невелика беда, все равно я пишу больше тебя раз в сто, ну подумаешь, ошибся. Юля всегда говорила, что ничего в музыке не понимает, и даже не пыталась критиковать или хвалить. СДК хвалили на все лады и голоса, но на лицах их недвусмысленно читалась лесть в чистом виде. Алик и хвалил, и ругал, добавлял конструктива, правил, спорил, и Вадим чувствовал, как в процессе этого спора что-то начинает проклевываться. Что-то, что снова было принесено к шестиугольнику: усмехнется? Промолчит? Со стороны стола вдруг раздаются хрипы, и внезапно пришедший в себя Глеб закашливается. Вадим быстро вырубает музыку, бежит к столу и хватает брата за руку, помогая ему освободиться от трубки в гортани. - Это полный шлак, - с трудом бормочет Глеб и морщится. - Как ты? Показатели приборов в норме. Глеб пролежал в коме ровно месяц и странным образом очнулся сам. - Порядок, - машет он рукой, пытаясь освободиться от катетеров. - Ты что, вздумал встать прямо сейчас? После месяца в коме?! – протестует Вадим. - Питаться и в туалет ходить точно смогу сам, - отмахивается Глеб. – Белье мое где? - Лежи, я все принесу, - суетится Вадим, не понимая еще, радоваться ему или изумляться. Когда он вернулся в медблок с чистой одеждой, Глеб сидел на столе, свесив ноги, и потирал виски. Взял протянутую ему одежду, даже не глядя в сторону брата, медленно натянул ее, спрыгнул на пол. Двигаться ему было еще трудно, но от помощи Вадима он отказался категорически и поковылял к выходу сам, цепляясь за все попадавшиеся ему на пути предметы. И ковылял он в сторону студии. Захлопнул за собой дверь и не выходил оттуда несколько часов, запершись изнутри. Вадим стучал, пытаясь узнать, что происходит, предложить какую-то помощь. Глеб ответил не сразу, лишь через пару часов бросил: - Уходи, мне ничего не нужно! – и за стеной вновь послышались странные электронные визги. Вадим пожимал плечами. Глеб не выглядел обиженным, да и перед комой у них вроде бы начало все налаживаться, и вот опять откат назад в пропасть. Вечером Глеб отправился к себе в каюту и поужинал наверняка там же. Весь его вид говорил о том, что его сейчас лучше не трогать, и Вадим решил дать ему несколько дней на адаптацию, а сам засел в медблоке изучать последствия комы для организма человека. Несколько дней прошли в таком вот странном режиме: утром Глеб выползал из каюты, шагал по стеночке в студию, под вечер возвращался и не обмолвился за все это время с братом ни единым словом. Вадим пытался идти на контакт, пытался пообщаться, узнать о самочувствии, но с каждым следующим днем Глеб становился все безучастнее, все равнодушнее, словно бы существовал на корабле в одиночестве, а Вадим был всего лишь его надоедливой галлюцинацией. По прошествии недели старший подкараулил, наконец, Глеба, выходившего из студии, схватил за локоть: - Может, объяснишься? В чем дело? Что-то не так? Ты на что-то обижен. Взгляд полоснул безразличием. Обиженный Глеб никогда не молчал: он оскорблял, выкрикивал в лицо что-нибудь особенно больно ранящее, но не выглядел равнодушным, как сейчас. - Я ужинать, - бросил он невпопад. - Ты можешь ответить на вопрос? – не отпускал его Вадим. – Что происходит? - А что происходит? – удивился Глеб. – Я пишу музыку, что еще нужно? - Ну… - Вадим растерялся. Он привык к постоянным многолетним претензиям и обвинениям. К оскорблениям и обидам. И впервые брат, находясь с ним лицом к лицу, никак на него не реагировал. Просто жил себе своей жизнью, словно бы Вадима не существовало. Глеб вырвался из цепкой хватки и пошагал к каюте. Но Вадим не сдавался. - То ты сутками орал на меня, оскорблял, донимал, а теперь молчишь неделю и в мою сторону не смотришь? У тебя мозг после комы что ли отшибло?! – Вадим, казалось, намеренно провоцировал брата на ответную агрессию. Но тот лишь медленно развернулся и совершенно спокойно и тихо произнес: - Когда побываешь там, где я был все это время, пока лежал в коме, тогда и поговорим. - В каком смысле? – нахмурился Вадим. - Это эпидемия. И тебе ее тоже не миновать. А сейчас, извини, я хочу есть, - и он закрыл дверь прямо перед носом старшего. * * * Охранник долго не открывал дверь, пытаясь добиться от двух непутевых студентов причины их появления здесь в выходной день. Его явно оторвали от сна, разгадывания кроссвордов или другого не менее увлекательного занятия, он зевал, чертыхался, но ребята настаивали, а когда Паша под конец что-то пискнул в громкую связь про прокуратуру и уголовное дело, дверь, наконец, распахнулась, и над ними попытался нависнуть пузатый человечек, который, впрочем, в силу своих габаритов нависнуть мог разве что над ребенком младшего школьного возраста. А здесь, сурово склонив голову и согнув корпус, он лишь уткнулся носом в животы студентов. Хмыкнул, разогнулся и гаркнул: - Чего надо?! - Мы по поводу Марины Львовны, - бодро начал Егор, - из ООО «Чудеса», что по соседству с ООО «Ковер-звездолет» располагается. - Какие еще чудеса? – нахмурился охранник, что на его круглой красной физиономии выглядело скорее смешно, нежели грозно – лицо его в тот миг напоминало небольшое румяное печеное яблочко. Егор закатил глаза, вкратце напомнил охраннику про «Ковер-звездолет», который снял у них офис всего на два месяца, а потом таинственно исчез. А также про совет того же самого охранника пообщаться с сотрудниками соседних офисов на предмет того, куда могли подеваться эти ковро-звездолетчики. Охранник долго чесал затылок, потом чесал ладонь, потом чесал носком ботинка голень другой ноги, потом вспомнил, наконец, и печеное яблочко разгладилось, вновь наливаясь цветом и соком. - Ааа! Так это вы! Припоминаю, да. Вы с кем-то уже поговорили? Удалось что-то узнать? - В том-то и дело! – затараторил Егор, обрадовавшись обретенному, наконец-то, взаимопониманию. – Мы пообщались с их соседями справа. ООО «Чудеса» они называются. Там заправляет всем некая Марина Львовна, так вот она… - но Егор не успел договорить, охранник тут же покачал головой. - Никаких ООО «Чудес» в нашем здании нет. Если хотите, я вам полный список арендаторов покажу. Да и, кроме того, комната справа от вашего звездолета на данный момент тоже сдается в аренду, но ее никто пока не снял. Ранее она принадлежала все вашему же «Ковру». Он арендовал у нас два соседних кабинета. - Может, мы ошиблись дверью? – попытался найти объяснение всему Паша. – А правее от кабинета справа кто сидит? - ООО «Парусник». Теплоходные туры продают. Но никакой Марины Львовны у них нет. Там моя дочка работает, я эту контору хорошо знаю, - радостно закивал охранник. - Рыжая такая, в очках, - не сдавался Паша. - Не знаю, - пожал плечами охранник. – Только если подменить кого-то пришла. Если хотите – узнаю у дочки. У вас есть ее фотография? Те лишь развели руками. Охранник тут же набрал телефон дочери, задал ей несколько вопросов и покачал головой. - Нет, ребята. Никакой Марины Львовны она не знает. Нет у них таких сотрудников и никогда не было. Даже на замену никто с таким именем не выходил. С рыжими волосами тоже, - поспешил он ответить на незаданный вопрос Паши. – Сотрудников соседних офисов она знает плохо. Поэтому скорее всего Марина ваша из какого-то другого кабинета. Хотите – пройдем, и вы мне покажете, где вы были в прошлый раз. Студенты бодро зашагали к двери «Ковра-звездолета», и Егор безошибочно ткнул пальцем в дверь кабинета справа. Он запомнил ее по облупившейся белой краске и трещине на прозрачной зеленой ручке. Когда дверь распахнули, студенты недоумевающее переглянулись: в кабинете было пусто. Никакой мебели, ни намека на то, что еще неделю назад здесь за столом восседала рыжеволосая Марина Львовна.