Черный дом мироздания

Вадим долго возил омлет по тарелке, потом отшвырнул вдруг ее в сторону, поднялся и шарахнул кулаком по стойке выдачи: - А нормальная еда вообще будет? Долго нам этой дрянью питаться? Месяц запеканка, месяц овсянка… Глеб ел быстро и странным образом вообще никак не отреагировал на яростный выплеск брата. Дожевав, отнес тарелку к стойке и поспешил к выходу. Вадим проводил его тоскливым взглядом и медленно опустился на пол, созерцая пестрое крошево осколков и омлета, разбросанных по полу. - Ну и зачем ты это сделал? – Алик как всегда материализовался из ниоткуда и сразу на столе. – Самому же теперь и убирать. - А вот не буду, - Вадим отвернулся, старательно делая вид, будто его страх как заинтересовали изгибы стены все из того же мягкого металла. - Значит, все это протухнет. Рано или поздно кто-то из вас поранится, и убрать все равно придется. И ты прекрасно знаешь, что придется именно тебе. Даже если бы разбил это он, убирал бы все равно ты. - Сколько все это уже тянется? – Вад попытался отколупнуть ногтем тонкую обшивку, но она не поддалась. – Три месяца? Что-то слишком долго для реалити-шоу. - Значит, надо вновь заняться паролем и вернуться к тренажеру. Ты обленился в последнее время, - Алик не курил, но все равно при этом выглядел страшно довольным жизнью, что отчего-то неимоверно взбесило Вадима. - Как будто у меня нет причин, - Вадим по-прежнему не поворачивал головы, но голос его едва ощутимо дрогнул. - Причины есть, согласен, но сколько можно уже жевать тысячу раз пережеванное? Прекращай за ним бегать. Что там у него в мозгу после комы вывернулось, мы этого знать не можем. Что это за вирус такой – нам опять же неизвестно. Как действует лекарство – непонятно. Почему ты не заразился – вообще загадка. Наше уравнение состоит только из неизвестных. Я тебе уже не одну неделю предлагаю прекращать ломать над ним голову. Ну стал Глеб молчаливой тенью, так это только лучше для тебя же – никто не орет, никто нервы не мотает. Ты можешь спокойно засесть в рубке и продолжить работу, а вместо этого ты таскаешься за ним по всему кораблю и вымаливаешь прощение. А ему откровенно на тебя насрать, и он не стесняется открыто это отношение демонстрировать. Чего тебе еще нужно? Что он уже должен сказать или сделать, чтобы до тебя дошло, наконец: ему насрать, ты ему не нужен, он тебя даже не ненавидит, ему просто ПЛЕ-ВАТЬ. Неужели непонятно?! - Понятно, черт побери! – Вадим встал и принялся исступленно топтать осколки, поскальзываясь на омлете и едва не падая лицом в заляпанный пол. – Но за что?! ЗА ЧТО?! Что я ему такого сделал, что он так со мной поступает?! - Ты дурак, Вадик, - пожал плечами Алик. – Ты просто дурак, если не понял еще этого. Давай быстро убирай всю эту помойку и пошли в рубку. Мы через три месяца в кротовую нору будем входить, возможно, потребуется ручная корректировка, а ты все страдаешь и сохнешь по этому ублюдку. В руки себя возьми уже, наконец! Жаль, пинка тебе хорошего дать не могу. - Да понял я, понял, - буркнул Вадим и достал из угла швабру с совком. Через полчаса он снова сидел в кресле пилота, понимая, что забыл почти все из изученного на тренажерах. Открыл заново инструкцию, потом запустил симулятор и три часа честно прогонял на нем, восстанавливая навыки. Мысль о кротовой норе не отпускала его. Прежде он и не думал о ней, в видеонапутствии им ни слова не было сказано о необходимости ручной корректировки маршрута при попадании в нору, а ведь она действительно могла потребоваться. Насколько Вадим понимал, если допустить, что все происходящее реально, а не очень дорогой розыгрыш, то это первый полет человечества сквозь кротовую нору. Как поведет себя корабль, как отреагирует само пространство на вторжение чужеродного объекта, не мог знать никто. А он потратил три месяца на пустые и бессмысленные разборки с братом, который палец о палец не ударит ради спасения их жизней! А случись с ним что – первым обвинит старшего, что не спас, что втянул его во всю эту историю. Интернета под рукой не было, и Вад принялся копошиться в планшете в поисках научпопа про кротовые норы. Впрочем, это могли быть лишь теоретические выкладки о явлении, само существование которого ставилось наукой под сомнение. Ваду не удалось найти ни одной книги, подробно разбирающей состояние материи внутри норы и предположительное поведение объекта, попадающего в нее. Одни только упоминания о самой вероятности ее существования. Он снова вернулся к панели, вызвал справку, вбил в поиск «кротовая нора» и, с удовольствием обнаружив несколько подробных инструкций, углубился в их чтение, попутно переходя по другим ссылкам. Он читал до глубокой ночи, забыв про ужин и про Глеба с его равнодушием и холодностью. И даже Алик исчез, оставив Вада в одиночестве разбираться со свалившимися ему на голову проблемами. Переночевал он прямо здесь в рубке на диване – перетащил из каюты белье и подушку с одеялом и отключился, как только тело его приняло горизонтальное положение. Проснулся рано, взял завтрак из окошка подачи здесь же на мостике и вернулся к чтению инструкций. Хоть и написаны они были весьма доступным языком, все же Вад прежде не сталкивался с настолько сложной техникой и такими серьезными научными выкладками. Приходилось во все вникать практически с нуля, что довольно сложно делать в 55 лет, когда разум предпочитает обрабатывать привычную для него информацию. Читал неделю. Практически сутками, прерываясь лишь на короткий сон. Читал, прихлебывая суп или компот, жуя макароны с сосисками. Сначала хотел делать пометки, потом бросил это занятие – сперва нужно было хотя бы понять, как все работает, а уже потом пытаться выделить главное. Первой хорошей новостью стало то, что автопилот способен самостоятельно корректировать маршрут внутри кротовой норы, и помощь человека в этом вопросе ему не требовалась. Но у этой истории была и обратная сторона: внутри червоточины давление увеличивалось в разы по сравнению с обычным пространством. Для сохранения целостности корабля на входе следовало активировать защитный экран, который в мирное время в полуактивном состоянии спасал корабль от метеоритов и прочих непредвиденных обстоятельств. Впрочем, автопилот и здесь хорошо знал свое дело и не допускал вмешательства человека. Опасность заключалась в том, что внутри этой самой червоточины кораблю предстояло провести чуть менее полутора лет. Несмотря на защитный экран, и сам корабль, и его пассажиры все это время будут испытывать чудовищную нагрузку. Революционными техническими средствами, суть которых отчего-то в инструкции не раскрывалась, невесомость была побеждена, даже магнитная обувь не требовалась, но вот давление энергии отрицательной плотности внутри кротовой норы – явление почти не изученное, в инструкции толком не давалось никаких рекомендаций и предлагалось действовать по обстоятельствам. Упор делался отчего-то именно на психологическую нагрузку, которая и так в условиях трехмесячного заключения была колоссальной. - Я понял одно, - изрек Вадим спустя пару недель тщательного изучения инструкций, - все, что от меня по сути требуется – это подобрать пароль к автопилоту. От всего остального нас полностью оградили, и повлиять я ни на что не могу. Даже если меня осенит с паролем именно сейчас, доступ к управлению я все равно не получу, компьютер запрограммирован на определенные сроки предоставления мне этого доступа. В червоточине этой дурацкой мы даже подохнуть можем, насколько я понял, в ней ведь еще никто ни разу не летал. И ничто нам не поможет. Но главная опасность там – это двинуться крышей. Мы испытаем колоссальные нагрузки от воздействия энергии с отрицательной плотностью, которая по сути будет стремиться разорвать нас на части. Это-то и может свести нас с ума. Я, правда, не особо понял, что это за энергия такая и как она воздействует на психику – вероятно, авторы инструкций и сами ничего не знают, так, предупредили подопытных крыс, чтобы те были минимально готовы. Вот только если у меня поедет крыша, как я махину эту посажу? - Значит, пароль нужно успеть подобрать до вхождения в нору, чтобы вспомнить его, как только мы оттуда выскочим, - Алик снова был рядом, на этот раз без сигареты. - Опять все упирается в гребаный пароль. И от Глеба толку никакого… - А когда от него был хоть какой-то толк, а? Ну давай по чесноку? Ну, помимо того, что он вашим основным автором был. - А этого мало что ли? – взвился Вадим. – Какая группа без автора просуществует хоть сутки? То, что у него характер такой, так и у меня он не сахар! У него Илья тогда умер, лучший друг, ему поддержка моя была нужна, а я… - А ты? Отказался с ним спать? И за это ты коришь себя все это время? – Алик даже не спрашивал, он словно знал все аргументы Вада наперед и не пытался уже их оспорить: спорить с самим собой – вообще самое бессмысленное занятие из всех возможных. – Я знаю все твои аргументы наперед. У бедного маленького Глебушки умер его гуру, единственный, кто способен был понять сложные хитросплетения внутреннего мира нашего малыша, ути-путеньки. Глебушке было так плохо, так плохо, что он несколько недель не просыхал, не вылезая из квартиры, так ведь оно было, да? - И да, и нет. Ему действительно тогда было хреново. И я вместо поддержки только пинал его, уничижал и оскорблял, принижал его страдания, принижал значение Ильи для него. Дескать, чего ты киснешь, не Илья первый, не Илья последний. Придет кто-нибудь еще, наматывай сопли на кулак и работать, работать, негры! Солнце еще в зените, тростник не ждет. Не братом был тогда, а надзирателем. - А кто с Сурковым договорился о перевозе тела на родину? Кто похороны организовал? Кто за все отвечал? Не ты что ли? Ты ему тогда не словом помог, а делом. - Это я не ему помог, а Алесе, если уж на то пошло. А с ним я должен был сидеть на прокуренной и залитой водкой кухне, обнимать его, отбирать бутылку и слушать его словесные излияния. Гладить по голове, целовать в висок, прижимать к себе, скользить ладонью вниз по спине, похлопывать и ласкать, спускаясь все ниже. Целовать его до одурения, довести до оргазма рукой, трахнуть, наконец, лишь бы он только забылся! Игнорировать его анархистские выпады в адрес меня и Славы, его давнюю, но все продолжающую отчего-то мучить ревность к тебе. Продолжать обнимать, продолжать быть просто старшим братом, продолжать защищать, а не стоять над ним воплощенной укоризною в самый трудный момент его жизни. Он тогда льнул ко мне, у него же никого не осталось... он поддержки просил, о помощи умолял... - …штаны на тебе расстегивал и совал туда свои шаловливые пальчики… - И это тоже, а что в этом плохого? Мы вообще-то из плоти и крови состоим, нам не только душевные разговоры для счастья нужны, но и касания, взаимодействие тел! А у нас на тот момент уже очень давно ничего не было, и я даже не возбудился от его прикосновений. Даже не возбудился! Это его тогда сильнее всего и обидело. Он был весь мой, весь распластался на мне, рубаху свою черную расстегнул, навалился на меня, руку в джинсы мне запустил, а я… я в тот момент только омерзение испытал от его неловких пьяных движений. Мне бы в душ его отправить, марганцовки дать выпить, а потом зацеловать до одури. Мне бы в ответ на его анархистские лозунги заткнуть ему рот поцелуем… - Вадик, какая это любовь, когда вы только телами и можете взаимодействовать? А как общаться начинаете, так ни одной точки соприкосновения у вас не находится. Вы даже в музыке настолько разного хотите, что и Агата у вас какая-то недоделанная получилась – и не рок, и не попса, и не электронщина, а так, середина на половину. Ты хард свой пытался продавить с самого начала, Саша на попсу упор делал, Глеб метался между вами и электронные опусы совал, а в итоге чудище какое-то получалось. Уж ты меня прости, но я по этой причине и свалил тогда от вас – осточертела мне твоя нерешительность, а эту попсу с закосом под рок я играть не собирался. Поэтому нет, я не жалею, что свинтил в Наутилус. Там и обстановка царила куда более здоровая, никто глотки друг другу не грыз, никто ко мне не ревновал на пустом месте… - Да что ты говоришь! То-то Нау после твоего прихода всего 7 лет просуществовал, а мы – целых 20! Это, наверное, из-за нездоровой атмосферы, царившей в наших рядах? - А, скажешь, она здоровой была? Вы с Глебом чуть не с его рождения хотели друг друга, ходили кругами друг вокруг друга, как две акулы - с каждым кругом все ближе и ближе. Поцелуи, ласки, мастурбация, минеты, трахнулись, наконец-то - ясен пень, это интересно, это волнующе. Плевать на ссоры, когда после каждой ссоры глаза горят, а руки так и тянутся к ширинке. Ссоры только страсть подогревали в то время. Кончилась страсть, а ссоры-то никуда не делись. И разрушили-таки Агату. И, слава богу, я не был свидетелем всего этого кошмара! Увидеть вас двоих в койке и сойти с ума - не самая завидная перспектива для скромного барабанщика. - А любовь, Алик, она всегда такая. Думаешь, мать всегда разделяет взгляды своего непутевого чадушки? Мать может со своими друзьями-подругами до хрипоты обсуждать, какой Путин – мерзавец или наоборот – импозантный мужчина, а вот с собственным ребенком ей совсем необязательно этим заниматься. За какие бы там высокие идеалы не шел бороться ее детка, она всегда его примет, обнимет, накормит и погладит по голове. - Но ты-то не мать! – в отчаянии вскинул Алик руки к потолку. – Тебе-то тоже хотелось понимания с его стороны. А в ответ одни тычки да затрещины прилетали. - Как от младенца, который в обиде лупит мать кулачками… - Ты не мать, Вадик! Прекращай это самобичевание. Его нынешнее охлаждение никак не связано с теми событиями! Дело в вирусе, в коме, в лекарствах – в чем угодно, но не в тебе и не в вашей с ним ссоре! - А вот мы сейчас это и узнаем, - Вадим вдруг решительно поднялся с кресла и потопал в сторону студии. - Нет, это невыносимо! – выдохнул Алик. – Он сведет с ума и доведет до бешенства даже собственную галлюцинацию! Вадим подошел к дверям студии, инстинктивно дернул за ручку и, предполагая, что Глеб заперся изнутри, готовился уже было начать молотить в стену кулаком, но дверь отчего-то подалась, ударив не ожидавшего такого поворота Вадима по лбу. Он охнул и заглянул внутрь. Глеб сидел в наушниках и снова колдовал над планшетом – за прошедшие в молчании недели он, наверное, успел накропать десятка два невнятных композиций без текста и мелодии. Шумов, как их про себя называл старший. - Как успехи? – он подошел и с как можно более бесцеремонным видом стащил с брата наушники. Глеб нахмурился, поднял голову, полоснул по Вадиму ничего не выражающим взглядом и протянул руку, ожидая, что в нее тут же будут вложены отобранные наушники. - Где-то месяца через два мы войдем в червоточину, - продолжал Вадим. - Надо подготовиться. Подобрать, наконец, этот чертов пароль. У тебя никаких мыслей на этот счет не появилось? - Наушники, - сухо бросил Глеб, шевеля пальцами. - Ты вообще слышишь, что я тебе говорю?! - Слышу. Вадим, я не знаю, что там за пароль. Если нам суждено разбиться, значит, мы разобьемся. Наушники, – он даже не поднял взгляда. - Вадим?! Хм, давно ли я стал для тебя Вадимом? - Наушники, - Глеб не повышал голоса и вообще ничем не выказывал раздражения, но выражение лица его становилось все более скучающим. - Глеб, что с тобой вообще произошло?! – Вадим дернул провод наушников, тот лопнул, обнажив порванные металлические контакты, затем он швырнул их на пол и принялся исступленно топтать. - Тебе наушники дороже брата? Пусть и ненавистного? Что эта кома с тобой сотворила? До нее же все шло нормально, как обычно, а теперь тебя словно подменили. Это не мой Глеб! В твое тело как будто подселили кого-то абсолютно чужого! Глеб окинул уничтоженные наушники взглядом, полным печали, встал, подошел к шкафу, достал из него новые и, водрузив их на голову, вернулся к планшету. Вадим не выдержал, сорвал с него и эти, и их также постигла участь их товарищей - они тоже через пару секунд валялись растоптанными на полу. - У нас не так много наушников, - совершенно спокойно изрек Глеб. – Если ты растопчешь их все, мы не сможем работать. - Да что, черт побери, происходит?! Где мой младший брат?! - Вадим, - в голосе Глеба звенел многовековой лед, - мне надо дописать композицию, извини, пожалуйста. С паролем я вряд ли смогу тебе помочь, мне ничего не приходит в голову. Если тебе нужна студия, мы можем возобновить работу по графику. Вадим схватил его за плечи, встряхнул, но лицо младшего по-прежнему не выражало никаких эмоций, кроме тотального безразличия. И тогда Вад решился, притянул его к себе и прижался губами к вытянутому в нитку рту Глеба.