Черный дом мироздания

В последний раз они целовались вот так вот, по-настоящему, губы в губы, много лет назад. Вадим даже, наверное, и не вспомнил бы точно, когда именно. Это была одна из нахрапистых попыток Глеба вернуть себе право на тело брата после смерти Кормильцева. Попытка, которая, наконец, все же увенчалась призрачным успехом: на этот раз Вадим не отверг его, не схватил за ворот или за грудки, не устроил ему встряску, не прочитал лекцию, не наорал, наконец, а лишь устало выдохнул прямо ему в губы и ответил. Сказать откровенно – Вадим и сейчас не знал, зачем он это сделал. Нет, разумеется, он ни капли не жалел о той слабости, а скорее наоборот, но в тот момент его потребность в Глебе и в их запретных отношениях была минимальна, если вообще была. У него в голове царила Юля, новый сольный альбом, дружба с нужными людьми, попытки подпинать Агату и вновь вытащить ее на свет божий ради появления второй части Триллера… На тот момент он уже научился великолепно себя контролировать, и произошла трансформация количества в качество: искусственное сдерживание собственных греховных порывов, противостояние Глебовым попыткам вернуть их отношения в горизонтальную плоскость в итоге привели Вадима в пункт, где ему больше не приходилось сдерживаться. Он уже просто сам ничего не испытывал - без всякой внутренней борьбы, без мучительного преодоления. Поэтому отказываться от ласк брата стало просто и естественно. Именно на этом его и подловил тогда Глеб: поцеловал в момент, когда Вадим уже не боялся этого. Не боялся и не ожидал. И тело ответило. Само. По стародавней привычке, которая вырабатывалась годами и не могла быть выброшена и забыта просто по велению ее взошедшего на новую ступень морали носителя. Можно десятилетиями не садиться на велосипед, но если ты когда-то оседлывал его, то уже не сможешь заставить свои ноги забыть этот навык. Он врос в тебя и стал твоей частью. Губы же Вадима не касались Глебовых всего-то несколько лет. И вот, почувствовав на себе вновь знакомый вкус, знакомые прикосновения, они сами распахнулись, игнорируя зов разума. Распахнулись и впустили проворный язык вмиг обнаглевшего, обезумевшего от столь неожиданной покорности Глеба. Он вцепился в брата, вжался в него всем возбужденным телом – казалось, не только член его сейчас пульсировал, наливаясь твердостью и страстью, но все существо его обратилось в жажду продолжения. Но продолжения не случилось. Губы Вадима ответили, рот его распахнулся, ладонь легла на затылок младшего, и на минуту он выпал из окружающей действительности, провалившись в мир кокаина и запретных ласк. Но рука Глеба, бесцеремонно сжавшая его невозбужденный пах мигом отрезвила старшего. Он отстранился, вытирая губы и мотая головой, и ушел, не сказав ни слова. Все и так было понятно, они обсуждали их странные отношения сотни раз, и сотни раз Вадим повторял, что им должен быть положен конец. Поначалу не веря сам себе, а потом уже с рьяным упорством сельского лектора-атеиста, который и сам в прошлом бил поклоны и жег свечи. С братом они больше ни разу не заводили речь об их богатом на позы и оргазмы прошлом, словно бы этот поцелуй поставил окончательную точку во всей этой истории. Точку огромную и всепоглощающую, словно черная дыра. Вадим потом много раз вспоминал этот поцелуй – сначала со стыдом и укором для себя, дескать, как же так, опять не удержался, а еще из тьмы к свету ползу, и вот тебе – шаг вперед и два назад… Но со временем поцелуй тот стал отзываться на его губах фантомной болью. Он иногда даже просыпался по ночам с ощущением губ Глеба на своих и дергался в страхе, что брат пробрался к нему в квартиру. Вадим боялся этих воспоминаний и старался гнать их от себя: они сигнализировали о его слабости. О том, что в конечном итоге младший всегда побеждает. Что младший понимает куда больше него – мудрого и опытного старшего. И что стоит ему только щелкнуть пальцами… И сейчас, впившись в губы Глеба спустя 13 долгих лет, Вадим снова вспомнил тот капитулирующий поцелуй. По сравнению с нынешним, в том еще оставалась капля гордости и самоуважения. Теперь же окончательно было потеряно и это: спустя 13 лет Вадим сам сжал брата в объятиях и сам поцеловал его. А Глеб ему не ответил. Вадим действовал нежно и аккуратно, пытаясь языком раздвинуть губы младшего, но тот не поддавался. Он не стискивал губы нарочно, но, проникнув за них, Вадим уперся в преграду в виде зубов, раздвинуть которые было уже невозможно. И тогда сосредоточился на одних лишь губах в надежде пробудить в брате воспоминания, распалить его страсть: в конце концов, они уже целых четыре месяца были совершенно одни и обходились без секса и ласк. Это стало последним отчаянным криком старшего младшему, последней попыткой достучаться до него, напомнить о себе, напомнить о них. О том времени, когда все было просто, когда любая ссора рушилась от одного лишь нечаянного прикосновения, когда взгляды прожигали насквозь, а поцелуями решался любой непримиримый конфликт. И ведь это были те самые губы, которые Вадим целовал сотни раз, он вспомнил их вкус, вспомнил их очертания, их округлость и податливость, но только теперь они не распахивались призывно от одного лишь невесомого прикосновения, словно бы принадлежали совсем другому человеку. Глеб не сопротивлялся, но плечи его оставались холодными и неподвижными, а в паху, где уже вовсю орудовала дрожавшая Вадова ладонь, по-прежнему царил полный штиль. Вадим не сдавался, приспустил на Глебе треники, скользнул пальцами под белье и слегка отстранился, чтобы посмотреть брату в глаза. И тут же замер, отдергивая руку. Лицо Глеба не выражало ничего, а в глазах плескалось отдаленное подобие презрительной насмешки, снисходительной, но непреклонной. Вадим отшатнулся и, не произнеся ни слова, выбежал из студии. Но не пробежал и нескольких шагов, развернулся, снова распахнул дверь и вдруг неожиданно для самого себя рухнул на колени: - Ну давай, ударь меня! Ты всегда боялся этого, знал, что схлопочешь в ответ, знал, что я сильнее и скручу тебя, не моргнув глазом. Но вот он я, пальцем больше не пошевелю, давай, выплесни на меня свою злобу! Надоело орать – так ударь, давай! И кроссовком можно, это не гриндера, переживу, авось без переломов обойдется. Давай! Ты ненавидишь меня, хочешь, чтобы меня не существовало? Ну прости, сам выпилиться я не смогу, так давай, покалечь хотя бы! Кто я для тебя сейчас? Более успешный конкурент, вырвавший из твоих когтей часть агатовской публики? И только? Я ведь тебе уже не только не партнер и не коллега, я и не брат уже для тебя! Так ударь! Я никто. Я твой враг. Ударь меня! Давай, сделай это уже, наконец. Помнишь, я в детстве держал твоим обидчикам руки за спиной, а ты лупил их? Вот считай, что теперь я держу сам себя за руки. Давай, Глебушка! Вадим отвел руки за спину, перед глазами мелькнуло детское лицо Глеба с взъерошенными вихрами, исступленно молотившего кулачками старшеклассника, которого Вадим придерживал буквально одной левой. - Давай, черт побери, ударь меня, наконец! Только не молчи уже! Я не могу так больше! Хочешь, чтобы я прощения попросил? За что? Скажи за что, и я попрошу! За то, что вернулся на сцену и Агату начал петь? Так это и моя группа! Эту вину за собой не признаю! За твои шесть личных песен? Глебушка, может, тебе напомнить, как именно они создавались? Кто всю партитуру с нуля прописывал, а? Благодаря кому они зазвучали именно так, что их вся страна полюбила?! За деньги? Ну так тут ты не хуже меня знаешь, что никто ничего у тебя в долг не брал. Так за что мне извиняться?! За что?! За то, что я не Кормильцев? Ну извини, братик! - Вадим вдруг вскочил с коленей, подошел к равнодушно взиравшему на все это действо Глебу и схватил его за грудки. Ему хотелось сказать еще очень многое, но холодный взгляд младшего убил все красноречие в один миг. Вадиму лишь хватило сил прошептать: - Что же с тобой происходит, а? Неужели это конец? - Конец давно уже наступил, Вадим, - откликнулся Глеб. – Просто ты заметил это только сейчас, - отложил наушники, взял со стола планшет. Вадим не стал его удерживать и даже взглядом не проводил удалившуюся сутулую фигуру брата, но стоило только двери хлопнуть, он тут же опустился на пол, вжался спиной в стену, закрыл ладонями лицо. - Все страдаешь? – язвительный голос Алика привычно разрезал тишину и пустоту студии. - Да-да-да, явилось мое второе я поучать меня жизни. Я все знаю, что ты хочешь мне сказать, можешь не повторяться. - А раз знаешь, иди в рубку и подбирай пароль, черт побери! – рявкнул Алик. - Иди к черту, - Вадим медленно поднялся и вышел из студии, но, не дойдя до рубки, свернул в столовую. Он не пил довольно давно, и первый же стакан обрушил его мозг в бездну хаоса, непонятных звуков и странных видений. Он пил, а перед глазами стоял Глеб, оравший во весь голос: - Да тебе Сурков твой проклятый все на свете заменил! Чем тебе уже «Под огнем» не угодила? Ну убери синтезаторы, наложи гитару, что с песней-то не так? Чем она для Триллера-2 не годится? - Годится, Глебка, - бормотал нынешний Вадим пересохшими коньячными губами, да только тот Глеб его не слышал, перед ним маячил тогдашний суровый и непреклонный старший. - Да потому что задолбал ты нытьем своим и депрессняками! Все тебе не так и не эдак! Бухло берешь не за одну штуку баксов и поишь им весь свой сброд, а потом сидишь в собственной блевотине и рассуждаешь, какой народец у нас нынче мерзкий пошел, и как тебе все это быдло противно. Аристократ бля недоделанный! Хочешь оплакивать Илюху своего ненаглядного? Делай это в своем сольном творчестве, а в Агату я твои нынешние высеры не допущу, так и знай! - Ну давай тогда, пиши для Агаты сам, а я посмотрю, что у тебя выйдет. Только Славочку твоего я тоже к группе не подпущу, выпускайте свои кисельные Полуострова где-нибудь подальше от Агаты! - Не уходи, Глебка, - бормотал нынешний Вадим, тянул к нему руки, но тот не слышал, ловил такси, от злости пинал сиденья и в итоге схлопотал от разъяренного водителя… Литр коньяка кончился подозрительно быстро, но у Вада ни оставалось ни сил, ни собранности, чтобы дойти до столовой и взять еще одну бутылку. Про автоподачу он и вовсе намертво забыл. - Печальное зрелище, - протянул Алик и, не задерживаясь в каюте, нырнул в окно. Наутро трещала голова и бил озноб. Выпив немного пива, Вадим забрался под одеяло и тут же отрубился. Однако, под вечер стало только хуже: все тело скрутила ломота, ничем не напоминающая обычное похмелье. Сидевший тут же Алик выразительно показал глазами на полку над кроватью, где прятались сигареты. Там же у Вадима лежал и градусник, оставленный здесь после перевода Глеба в медблок. И вот уже градуснику было действительно все равно: он безжалостно показал 40 градусов. * * * Ребята долго стояли на крыльце офисного центра и молчали. Обсуждать было и вправду нечего: их, как детей малых, обвели вокруг пальца, вытянули нужную информацию и бросили и дальше осознавать и глотать собственную никчемность. Марина Львовна наверняка была достаточно умна, чтобы понимать: рано или поздно ее раскусят. - Что она делала в том кабинете? – первым молчание как обычно нарушил Паша. - Не понял что ли? Она одна из них, из звездолетчиков этих. Может, дела закрывала или за документами какими-то оставленными пришла. А тут и мы вдруг нарисовались. Пришлось импровизировать на ходу. - Но это ведь она нам про Потапкина рассказала. Зачем? - Полуправда в таких случаях лучше откровенной лжи. Зато мы не заподозрили ее сразу. - Но заподозрили сейчас! - Пока подержим этот козырь в рукаве, доставать не будем. Она не должна знать, что мы все выяснили и кое о чем догадались. Предлагаю вызвать ее на разговор под предлогом обмена информацией. А потом… - Потом? - Будем действовать по обстоятельствам. В любом случае нам фантастически повезло! Еще несколько дней назад мы и мечтать не могли о том, что выйдем на одного из этих подонков. А она сама засветилась и телефон нам свой дала. Самойловы к тому моменту уже были объявлены в федеральный розыск, к делу подключился и интерпол, но ни грамма информации не просочилось ни в одно СМИ. Некоторые издания туманно намекали, что якобы соседи краем глаза видели, как в день, когда пропали братья, кто-то тащил полубессознательную тушу к автомобилю, припаркованному возле дома Глеба. Ковровый опрос соседей больше не дал ничего: никто не заметил ни номер, ни марку машины. Никто даже не был уверен, что тащили именно Глеба. С Вадимом дело обстояло и того хуже: он жил за городом в отдельном доме, там соседи вообще не следят за жизнью, протекающей за их собственным забором. ДПС пытались отследить подозрительные машины по камерам, но тогда как раз был час пик, номера большинства авто были загорожены бортами других авто, а тех, что выцепляли из общей массы и пробивали, оказывались никоим образом непричастны к делу. Например, на камере засветился автомобиль инженера Кузнецова. Выяснилось, что в тот вечер на нем по доверенности катался его уже почти совершеннолетний сын Павел. У Павла было железобетонное алиби: он возвращался домой с тусовки, несколько друзей подтвердили, что видели его там. Пьяным он тогда сел за руль или нет выяснить уже было невозможно, да ДПС и не ставила себе такой цели: вряд ли бы вчерашний хилый подросток в принципе справился с громоздкой тушей старшего Самойлова, который и под веществами мог некисло заехать в физиономию любому, вдвое превышавшему габариты Павла. А придираться к возрасту подростка не стали – не до того было тогда доблестным органам правопорядка. О том, что он попал в разработку, Паша Егору пока не говорил. Менты удовлетворились его жалкими и неуверенными объяснениями, и он благодарил бога, что никто из соседей не заметил, как он едва ли не целый час волок тяжелое бесчувственное тело по двору, а затем заталкивал его на заднее сиденье. Машина Егора на камерах не засветилась, и это было только к лучшему, иначе факт того, что два лучших друга, выезжавших в одно и то же время с разных концов Москвы, где проживали Самойловы, однозначно поставил бы их под подозрение. Но для встречи с Мариной Львовной необходимо было придумать повод. И никакой новой информации, которой они могли бы с ней поделиться, кроме этой, Паше просто не приходило в голову. - Звони ей, - коротко бросил он. – Скажи, мы попали под подозрение. Меня менты на днях допрашивали. - Чтооо?! - Звони и назначай встречу. Подробности по дороге расскажу. Марина Львовна согласилась встретиться в тот же день: казалось, просочившаяся в органы информация о Паше, мелькавшем на авто возле дома Вадима в вечер его исчезновения, ее серьезно взволновала. Для встречи был выбран малолюдный велотрек на Крылатских холмах. Марина прибежала туда запыхавшаяся, даже немного растрепанная и одетая, вероятно, в первое, что попалось под руку. Егор с удовольствием отметил этот факт и даже внутренне порадовался находчивости приятеля и бдительности МВД. - Когда был допрос? – бросила она, увидев студентов, даже не удосужившись для начала просто поздороваться. - Да вот буквально несколько дней назад. Но не переживайте, ничего подозрительного в моей персоне они не обнаружили. И, насколько я понял, вообще опрашивали едва ли не всех водителей, чьи номера засветились на камерах возле домов Самойловых. - Вы же понимаете, мальчики, – спохватилась и принялась оправдываться она, - если вы попадете под подозрение, то утащите за собой и нас с мужем, а мне бы этого не хотелось. - А вам-то чего бояться? – с деланным равнодушием заметил Егор. – Нас-то точно упекут за похищение, а вы-то тут причем? - Пришьют соучастие. Если опер знал информацию по делу, но намеренно скрыл ее, никто за такое по головке не погладит. И увольнение с волчьим билетом – это меньшее, что нам грозит в такой ситуации. - Да, ведь нам тогда придется сообщить властям и тот факт, что вы сидели в офисе по соседству с «Ковром-звездолетом», - самым жалостливым голосом без малейшего намека на что-либо большее прогундосил Паша. – Вас замучают таскать по очным ставкам, вы же станете самым главным свидетелем по делу, раз два месяца каждый день созерцали деятельность этой конторы. Охраннику тоже достанется, даже жаль его, такой дружелюбный дядька, - брякнул Паша и тут же осекся, понимая, что сболтнул лишнее. Марина Львовна остановилась, рука ее, поправлявшая рыжие локоны, замерла в воздухе. Ей едва удалось сдержаться от нечаянного вопроса, который уже заклокотал было у нее в гортани. Егор хотел было дернуть друга за рукав, да тот и сам спохватился и вовремя прикусил язык. - Вам удалось пробить, чем занимался этот Звездолет? – резко перевел он разговор в другое русло. - Обычная туристическая фирма, коих сотни, - пожала та плечами, и друзья переглянулись, вспомнив про ООО «Парусник». - То есть они организовывали туры? Выходит, они могли отправить братьев куда угодно, в том числе и за границу? Их никогда не найдут, - отчаяние накатило на Пашу, и он замотал головой. - В том-то и дело! – подхватил Егор. – Может, они лежат сейчас, зарытые по горло в землю где-нибудь на Острове Пасхи, там и сгниют! О боже, как мы могли согласиться на эту авантюру! Никогда не прощу себе, что сам погубил собственных кумиров! Паш, ты как хочешь, я хочу сдаться ментам. Рассказать им все про Звездолет – может, они по банковским счетам вычислят, где сейчас пребывает этот Фердыщенко. Может, братьев еще можно спасти… - и Егор картинно вскинул руки и застонал, едва заметно косясь в сторону опешившей от этой сцены Марины. И в своем порыве он даже почти был искренен, хотя нельзя сказать, что решился бы пойти и сдаться властям даже ради спасения непутевых братьев. Марина заметно занервничала, но отговаривать Егора от неразумного поступка отчего-то не стала, лишь пожала плечами. - Счета этой конторы мы уже пробили, они исключительно российские. Денег там было с гулькин нос, и перед ликвидацией их просто сняли без перевода. - А адресок Фердыщенко этого не пробили случайно? - С этим сложнее, но мы работаем над этим. - Если узнаете, сообщите. Я бы лично хотел прижать этого Сильвестра к стенке, - угрожающе прорычал Паша, чувствуя себя не вполне уверенно в подобном амплуа. Когда ребята уже брели к метро, распрощавшись с Мариной, Егора вдруг осенило: - Слушай-ка, а ведь я, кажется, знаю, как нам выяснить, что это за Сильвестр такой! - Ну? – насторожился Паша. - Я уже говорил тебе, что в Одноклассниках нашел нескольких его полных тезок. Ну сам подумай, как обычному человеку придет на ум взять именно такое ФИО? Да никак! Случайно увидел у кого-то точно такое же и решил воспользоваться! Может, ничего оригинальнее самому на ум не пришло, а, может, решил в трех соснах затеряться… В любом случае предлагаю пообщаться с этими Фердыщенками из одноклассников, расспросить их на предмет недавних интернет-знакомств и просто гостей их профилей. Думаю, мы найдем нашего Сильвестра именно там, - и Егор буквально просиял. - Это если поверить ей на слово, что человек реально взял такое ФИО, а не звался так изначально. - Даже если это и так, - парировал Егор, - ФИО слишком редкое. Уверен, его полные тезки должны были каким-то образом пересечься хотя бы раз в жизни. С такими редчайшими входными данными любой пойдет искать родственную душу на просторах сети. Давай ко мне. С меня бутеры, с тебя - готовность написать парочке Фердыщенок с компрометирующим вопросом, - и Егор хитро усмехнулся.