Черный дом мироздания

Вадим положил градусник обратно на полку и тут же юркнул назад под одеяло: озноб усилился. Надо было встать и взять шерстяной плед. Надо было собрать волю в кулак и доковылять до медблока за парацетамолом и на кухню – за водкой для обтирания и горячим чаем. Но в голове все плыло, перед глазами висело мутное темное облако, сквозь которое трудно было различить даже собственную вытянутую руку с растопыренными дрожащими пальцами. Алик сидел рядом и бормотал на ухо слова утешения, но Вадим не разбирал ни единого звука, слышал лишь знакомый голос: «Даже в таком состоянии галлюцинация продолжает преследовать меня», - думал он задворками сознания. После выздоровления Глеб язвительно заметил, что Вадим сможет понять изменения, произошедшие в нем, только после того, как сам испытает эту болезнь на собственной шкуре. Пока по ощущениям вирус напоминал тяжелую форму гриппа. Вадим уже как-то раз болел чем-то подобным, вот только без завершающей всю эту историю, словно чудовищных размеров вишенка на крошечном кусочке торта, комы. - Я не смогу позвать Глеба, - откуда-то издалека звенел голос Алика, - тебе придется все делать самому. Он и не придет, - думал Вадим. Да и что толку пытаться сбить температуру, если все равно все это кончится комой? Чтобы не свернулась кровь? Вадим медленно сполз с кровати и, дрожа от навалившегося на него холода, словно бы он выбрался из теплой юрты в ледяные просторы тундры, на четвереньках пополз к столу, приподнялся, хватаясь за край. Через пару секунд панель отскочила, и в отверстии виднелась запотевшая бутылка. Вадим схватил ее и побрел назад к постели, откупорил дрожащими руками и принялся неуклюже растирать открытые части тела, проливая водку на простыню. Перед глазами по-прежнему колыхалось темное облако, мешая видеть отчетливо, но ему все же с грехом пополам удалось закончить процедуру. Он поставил бутылку на пол и снова залез под одеяло. А если я впаду в кому, - мелькнуло вдруг у него в сознании, - Глеб ведь не станет меня подключать к аппаратам жизнеобеспечения. Я так и подохну тут в одиночестве, а он и не вспомнит про мое существование… - Впрочем, как всегда, - гремел над головой голос Алика. - Хоть сейчас не поднимай эту тему, - вымучил Вадим, тщетно пытаясь завернуться в одеяло, подоткнуть его со всех сторон, чтобы адский холод перестал овевать его со всех сторон. Водка все же подействовала – через час температура упала до 37, но к вечеру снова стремительно поползла вверх. - Надо поговорить с ним сейчас, - гундосил на ухо Алик, - пока ты еще хоть что-то соображаешь и можешь двигаться. И надо идти в медблок самому, Глебушка твой туда тебя на своем горбу точно не потащит. Вадим снова поднялся, завернулся в одеяло и прямо босиком пошагал к студии: вряд ли Глеб торчал в каюте, его накрыло вдохновением, и в последнее время он выдавал электронную отрыжку чаще обыкновенного. Дверь распахнулась, едва стоявший на ногах Вадим привалился к косяку. - Глеб, - пробормотал он еле слышно, - я тоже заболел. - Поздравляю, - раздался голос из глубины студии. Мгла перед глазами мешала рассмотреть детали. Вадим вцепился в косяк, чтобы не упасть – за сутки болезнь выкачала из него остатки энергии, и он чувствовал, что еще минута полемики, и он рухнет на пол и никогда уже не сможет подняться. - Пока я сам…справляюсь, - через силу выдавливал из себя каждый звук старший, - но когда впаду в кому, меня нужно будет подключить к аппаратам, иначе…иначе тебе придется иметь дело с трупом, - ноги подкосились, исчерпав последние ресурсы, и Вадим неуклюже осел на пол, не успевая ни за что ухватиться. Мокрые пальцы скользнули по двери, рука бессильно повисла, и Вадим понял, что даже голову поднять уже не в состоянии. - До медблока я доползу сам, - шептал он, и сам уже не слыша своих слов, - но…интубация, катетеры… - и сознание его провалилось в черноту. Очнулся он спустя час. Или прошел целый день? От холода, щекотавшего его оголенные ступни. Он по-прежнему лежал на полу возле студии, Глеб даже не потрудился выяснить, куда пропал брат. - Никакой интубации не будет, ты же понимаешь, - Алик сидел рядом на корточках и обеспокоенно смотрел на Вадима. - Да, - выдохнул Вадим. Надо было хотя бы попробовать вернуться в каюту, но ни одна часть тела не шевелилась, он не мог даже спрятать ступни под одеяло и так и лежал, ощущая, как в них впивается холод. - Вадик… - голос Алика отчего-то срывался, Вадиму даже на мгновение почудилось, что он слышит в нем слезы, - если бы я только мог тебе помочь сейчас. Если бы я только мог… Ты всегда всем жертвовал ради него, всю свою жизнь положил на алтарь его желаний, и вот чем это закончится? Подохнешь, как собака, под его дверью? А он заметит это, только когда труп начнет вонять! Вадик, скажи, разве оно того стоило? Темное облако перед глазами сгустилось и было теперь уже не просто мутным предгрозовым, а напоминало скорее столб плотного черного дыма, окутавшего Вадима со всех сторон. Он не видел сидевшего рядом Алика, лишь слышал, как голос его доносился до сознания, словно бы летел из солнечного мира вниз на дно глубокого каменного колодца, где и пребывал сейчас Вадим. На грудь навалилась чудовищная тяжесть – предвестник будущего кровавого кашля, но у него крутилась в голове всего одна мысль: Глеб не посадит корабль в одиночку. Он разобьется. Так или иначе своим равнодушием, своей ненавистью, своим презрением он погубит сам себя. Невероятным усилием воли Вадим вытянул руку и постучал в дверь студии: - Глеб, - прошептал он, - я же еще нужен тебе. Нам надо посадить эту посудину, ты с этой задачей не справишься… - Глеб! – заорал вдруг Алик. – Немедленно отнеси брата в медблок! Помрет он – ты и сам недолго протянешь. Врежешься в эту планету и поминай, как звали. А фанаты твои недоумки опять брата обвинят – не воскрес и не спас маленького беспомощного Глебушку! Хоть раз сделай что-нибудь не для себя! - Алик, он же не услышит, - беззвучно шевелил губами Вадим. - Не услышит, так почувствует, - и Алик продолжал колотить в дверь и кричать. – Он же и меня по твоей воле из Агаты тогда выкинул! Он все в своей жизни подчинял твоим интересам! А как только перестал это делать, так и полилось вдруг говно от тебя: ну как же, у старшего внезапно обнаружились собственные взгляды на жизнь, собственная жизнь вообще. Старший вдруг перестал целовать младшего в жопу и скакать на одной ноге по его воле! Старший вдруг сам стал решать, кого оставлять, а кого увольнять. Старший вдруг Агату решил распустить, поскольку устал постоянно стоять раком по воле Глебушки! А если бы не ты, мелкая мерзкая тварь, на барабанах в Агате мог бы сидеть я, и тогда Агата была бы совсем иной! И это есть во мне, - думал, Вадим, слушая вопли Алика. – И ненависть к Глебу за то, что задушил во мне меня, за то, что лишал меня моего личного круга общения. За его ревность, если я делал что-то без него, в обход него с кем-то еще. А ведь и вправду с Аликом было бы лучше. Алик и барабанщик классом повыше Котова. Алик – вообще мультиинструменталист, и в технике он сечет. С Аликом Агата зазвучала бы совсем иначе. Не к этому ли ревновал тогда Глеб? В памяти плавали туманные картинки и лопались, словно мыльные пузыри. Вот Алик приходит из армии. Наутилус на тот момент уже распался, и он бродит неприкаянный, а Вадиму как раз нужен новый барабанщик: игра Мая его совсем не устраивает. Глебу плевать, Глеб – тонкий и ранимый ботаник, его душу не нужно задевать мирскими проблемами. Прах бытия его не интересует ни в какой связи. В голове все плыло и качалось. Вадим пытался сосредоточиться, чтобы отловить тот момент, когда Алик ушел, хлопнув дверью после очередной истерики Глеба. И не мог вспомнить. Тогда Вадим даже не придал этому уходу значения: в Агату выстроилась целая очередь из куда более сговорчивых барабанщиков. А Алик… значил ли он хоть что-нибудь для Вадима тогда? Неподходящее время, место и состояние для подобных размышлений, но раз его собственный измученный разум поднял эту тему в сознании именно сейчас: на космическом корабле, под дверью равнодушного Глеба, в состоянии медленно убивающей его непонятной болезни… Видимо, необходимо додумать эту мысль до конца, чтобы понять, а что же случилось тогда, почему же Алик ушел в никуда. Не в Наутилус, в никуда. Вадим лежал, тщетно кутаясь в тонкое одеяло, отворачивался от черного облака, которое, впрочем, настигало его повсюду, и прокручивал в голове события тех лет. Вот из армии вернулся Алик, и они случайно пересеклись на концерте. Он был юн, строен, носил широкую белую рубашку и обтягивающие брюки. У Вадима тогда дух захватило от его красоты. Глеб же окинул Алика угрюмым взглядом и тут же повернулся в сторону брата. Все в его осанке и выражении лица говорило об одном: его мы в группу не берем! Но Вадим еще помнил, как виртуозно Потапкин извлекал из ударной установки объемный звук, чем-то напоминающий не вполне пока осознавшего свое призвание Роджера Тейлора. Чуть доработать, подкрутить – и лучшего Агата вряд ли найдет. На следующий же день Алик стал членом их разномастного коллектива. Саша Козлов против ничего не имел, он и сам не был доволен слишком примитивной любительской игрой Пети Мая. Глеб вслух свои соображения не высказывал, лишь смотрел волком на то, как Вадим с Аликом возбужденно обсуждали запись нового альбома группы. Они вдвоем торчали на студии ночами, даже писать что-то начали вместе, но на утро появлялся Глеб, совал брату листок с новой песней, и Вадим неизбежно переключался на него. Алик лишь пожимал плечами: куда ему соревноваться с гением. Алик и не претендовал на какую-то особую роль в Агате, но проницательный Глеб продолжал смотреть гиеной. А потом раз за разом, пьянка за пьянкой начал намекать старшему, что от Алика толку не будет. Что с ним Агата не выстрелит. Что его барабаны звучат слишком традиционно, что гитара Вадима слишком похожа на Брайана Мэя, а вся группа в целом – это один сплошной закос под квинов. Поначалу Вадим спорил, и «Коварство и любовь» записали так, как хотелось Ваду с Аликом. Даже Саша не вмешивался в процесс и молча выполнял что от него требовалось. А потом Глеб просто взял, включил Вадиму «Аллергию», дал дослушать запись до конца, прочувствовать гитарное соло и следом за ним врубил что-то из квиновского раннего. Кажется, это была Stonecold Crazy. - Чуешь, да, за кем ты гитарные ходы повторяешь? Чьи ударные твой драгоценный Алик копирует? Может, еще и мне во Фредди переквалифицироваться, а? Как думаешь, у меня получится? – и Глеб вдруг распахнул рубаху на груди и запрыгал по студии, неуклюже копируя грациозную петушиную походку Меркьюри. Вадим тогда отмахнулся, но мысль засела в голове. И в следующий раз после очередного концерта он подошел к Алику и, хмурясь, спросил у него, кто его кумир в барабанном искусстве. Тот, не задумываясь, выдал Бадди Рича, но Вадима это не успокоило, тем более, что и Глеб не унимался, переключившись на своего любимого и самого эффективного конька: истерики. Это сейчас, лежа на холодном полу космического корабля под дверью холодного же Глеба, Вадим понимал, что то была банальная братская – а, возможно, уже и не только братская – ревность. А тогда он воспринимал каждое слово младшего всерьез. - Твой Алик ничего не пишет, но к нему ты прислушиваешься больше, чем к нам с Сашей! – и какой бы акцент Глеб не делал на Саше, Вадиму было понятно, что имеет он в виду только одного лишь себя, а на Сашу ему плевать. - Нас вообще-то четверо в коллективе! - Глеб, вероятно, хотел добавить, кто является основным автором Агаты, но тогда, к его сожалению, им был еще не он. Вадим держал на руках все козыри. - Я не буду это играть! – орал Глеб, отбрасывая в сторону бас. Вадим подходил, наклонялся над ним, гладил по голове, целовал в щеку, и Алик замечал, как пунцовел тут же младший, как учащалось его дыхание. - Ты уже тогда замечал, что между нами что-то происходит? – бормотал Вадим, упираясь лбом в пол. - Он ревновал, просто ревновал, - шептал Алик, сидя рядом на корточках. – Ему хотелось иметь тебя в безраздельном пользовании. А тут влез кто-то, с кем ты тоже мог сочинять, не привлекая Глеба, с кем тусил, не приглашая его. Чьего общества тебе хватало. И он таки добился своего. Ты лежишь под его дверью, а ему плевать. По-настоящему плевать. Вадик, оно того стоило? Стоило ли оно того? Терять друга, единомышленника ради того, чтобы сохранить рядом вечно нестабильного и истерившего младшего брата? Как вообще возможно ответить на подобный вопрос? С каждым годом восприятие менялось. Тогда Вадим разрывался на две части, но все же сделал выбор в пользу Глеба и еще лет десять не жалел об этом, а напротив – совершенно забыл об Алике как о том, с кем Агата могла бы стать совсем другой. Они иногда работали вместе, и в такие дни Алику казалось, что Вад, наконец-то, становился самим собой. И сам Вад это чувствовал: никто не сжимал пальцы у него на горле, никто не требовал добавить звучанию попсовости, никто не орал, не стучал кулаком по столу, не истерил, что он главный автор группы. И все шло гладко, как хотелось, они не спорили, не перебивали друг друга, а будто бы наоборот дополняли, будто мыслили вместе, а не в противовес. Не за это ли так невзлюбил Алика Глеб? После смерти Саши с Глебом стало работать еще труднее, и иногда Вадим вспоминал Алика. Даже на памятном 15-летии он, взмокший, бегал по сцене, пожирал брата самым голодным из всех взглядов, а сам прикидывал, а как бы звучали сейчас ударные, если бы за их спиной сидел не Андрей, а Алик. И тут же поделился этой мыслью с Глебом, когда очередная крапчатая таблетка Тауматы таяла у него на языке, окончательно развязывая его, наделяя Вада поразительной дерзостью. У Глеба тогда как-то странно сверкнули глаза, но он промолчал. Потом грянул распад и Эпилог, и абсолютно все отошло на задний план. Музыка умерла в Вадиме – так же бурно и поспешно, как родилась когда-то в 80х. Жалел ли он вот сейчас, именно сейчас, лежа на пороге студии космического корабля, что когда-то в угоду Глебу урезал участие Алика в Агате, вынудив его тем самым уйти? Он до сих пор не знал ответа на этот вопрос, но, боясь обидеть друга, отчаянно замотал головой. Не стоило мол оно того. Поверил ли ему Алик, если он был лишь обратной стороной Вадима? Вадим не думал об этом. Он снова попытался постучать в дверь. А, может, Глеб давно уже ушел? Перешагнул через его тело и вернулся к себе в каюту. Боже, неужели и сам Вадим станет точно таким же, пережив кому? Она убивает какие-то участки мозга, отвечающие за эмпатию? Оставляет лишь звериные инстинкты и потребности? - Глебка… - шептал Вадим, скребя ногтями по металлической обшивке двери. - Не оставляй меня умирать. Я от всего отказался ради тебя и отказался бы еще раз, а ты... ты... - Глеб твою мать! – не унимался Алик. А потом Вадим почувствовал, как в груди его движется большой влажный комок – вверх сантиметр за сантиметром. Достигнув гортани, он вызвал чудовищный кашель, и через несколько долгих болезненных минут Вадим лежал в луже собственной выкашлянной темной венозной крови. - Кажется, все, - одними губами произнес он и провалился в черноту.