Черный дом мироздания

Студенты сидели в тихом малолюдном кафе в подвале одного из жилых домов недалеко от центра столицы. Они пришли на встречу чуть раньше оговоренного срока, чтобы успеть еще раз все обсудить. Но и Марина Львовна предпочла не ждать шести часов и появилась на пороге заведения уже через пять минут после ребят. Окинула обоих изучающим взглядом, заказала чай с чабрецом. Егор прикидывал, как лучше начать: огорошить ее своей догадкой в лоб или подвести медленно, заставив ее во всем признаться самостоятельно. И пока он сомневался, не выдержал уже Паша и ляпнул едва ли не во всеуслышание: - Мы знаем, кто вы такая. - Хм, - промычала Марина, и ни один мускул не дрогнул на ее невозмутимом лице, - ну и кто же? - Как минимум, одна из сотрудниц «Ковра-звездолета»… - А как максимум? – она отхлебнула принесенный официантом обжигающий чай и даже не поморщилась, а в глазах ее плясали насмешливые искорки. - Как максимум, - не дал договорить Паше Егор, - вы и есть тот самый пресловутый Фердыщенко. И никакого мужа опера в природе не существует. Ну то есть, муж у вас, может быть, и имеется, да только ко всей этой истории никакого отношения он не имеет. Почему вы сразу не сказали нам, кто вы и какие цели преследуете? - А вы уверены, мальчики, что точно знаете, какие именно цели преследую я или «Ковер-звездолет»? – казалось, она издевалась над недоумевающими студентами. - Это и правда психологический эксперимент? Где вы их держите? – решил брать напором Егор. - Хм, ну то, что вы догадались о том, кто прячется за фасадом Фердыщенко, мне стало ясно, как только я получила от вас сообщение на Одноклассниках. - Не стоило так позорно палиться и вообще регистрировать этот злосчастный профиль, - буркнул Паша. – Тогда бы вас никто и не нашел. - Ну мы подстраховались и зарегистрировали целых три профиля, - улыбнулась Марина. – Нам нужна была правдоподобная легенда на случай, если всей этой историей кто-то заинтересуется. - Да, и именно поэтому вы взяли себе столь звучное ФИО, - закивал Егор. – Назовись вы каким-нибудь Егоровым Петром Васильевичем, никому бы и в голову не пришло пытаться найти вас в соцсетях. - Разве Фердыщенко не распространенная в России фамилия? – нахмурилась Марина. – Судя по классикам… вот в романе «Идиот»… - Вы иностранка что ли? – тут же перебил ее Паша. – Если о популярности фамилии судите не по телефонному справочнику, а по классической литературе. - Иностранка? – переспросила Марина. – Можно и так сказать. - Странно… - протянул с сомнением в голосе Егор. – Говорите вы на чистейшем русском без малейшего акцента. Значит, живете здесь уже давно. А соцсети наши даже не изучили, как и набор стандартных фамилий и имен. Сильвестр Онуфриевич! Да бьюсь об заклад, на свете сейчас нет ни одного человека с таким именем! - Мы не ставили такой цели, - выглядела Марина по-прежнему безмятежно, но в глаза ее тем не менее закралось легкое смущение, словно бы от осознания, что ее раскусили. - Из какой же вы страны? – поинтересовался Паша. – И где прячете Самойловых? Марина Львовна вдруг подняла к глазам часы, выждала пару минут, не сводя взгляда с циферблата. Потом шумно выдохнула. - Ну все. Теперь, пожалуй, можно. Они пересекли границы червоточины, и пути назад больше нет. Итак, что вы хотите узнать? - Червоточины? – насторожился Егор. – О какой еще червоточине речь? - Итак, что вы хотите узнать, мальчики? – повторила Марина, устроилась в кресле поудобнее и взяла обоих за руки. – Где сейчас Самойловы или кто я такая? - Поскольку одно неизбежно вытекает из другого, начните, пожалуй, с самого начала, - резонно заключил Егор. - Ну хорошо. Начну с того, что нам, вероятно, и вправду не хватало грамотных и думающих консультантов с вашей планеты. В противном случае мы бы не прокололись так жестоко с этим ФИО. Впрочем, справедливости ради, мы и не консультировались с землянами на этот счет, а они, вероятно, просто не решились указать нам на ошибку. - Наша планета? Земляне? Мы правильно вас поняли? - Именно так, - кивнула Марина Львовна. – Вы хотите знать, где сейчас братья Самойловы? Летят на скорости, максимально приближенной к световой, в направлении нашей планеты. Несколько минут назад они пересекли край червоточины, ведущей в нашу галактику на другом конце видимой части вселенной. - Паш, я не ослышался? – дернул того за рукав Егор. - И все-таки начните, пожалуйста, ваш рассказ с самого начала, - встрял Паша. И Марина Львовна начала. Точнее тот, кто говорил сейчас с ребятами, не был никакой Мариной Львовной. Он не был даже человеком. * * * Вадим проснулся в миг, когда корабль перестало трясти. В это же самое мгновение на жидкой панели компьютера высветилось наверняка нечто вроде «Траектория установлена, корабль следует заданным курсом. Время прохождения червоточины – 1 год 3 месяца». Ну что ж, по крайней мере, пока их не разорвало на части, и они могут поддерживать иллюзию относительно нормальной жизни. Вадим поднялся, обулся и отправился к каюте Глеба. Тот все еще шумно сопел, одеяло под ремнем сбилось и съехало набок, но холодостойкий младший даже не заметил этого. Вадим не стал будить брата, а пошел в рубку, проверить, что там происходит. В конце концов, следовало все-таки попробовать ввести пароль в автопилот. На капитанском мостике на первый взгляд не изменилось ровным счетом ничего. Кресла были намертво прикручены к полу, а потому не пострадали в безумной суточной тряске. Вадим плюхнулся в одно из них, вывел на экран окно запроса ручного режима управления, и автопилот снова потребовал пароль. Вадим ввел «черныйдоммироздания» сплошной строкой без пробелов и прописных букв. Окно ввода пароля, наконец-то, приятно зазеленело, однако внизу появилась предупреждающая надпись о том, что ручной режим возможен только после прохождения кораблем кротовой норы, а до той поры вы, конечно, молодец, что подобрали пароль, мы в вас и не сомневались, но все же отдыхайте и набирайтесь сил перед посадкой, автоматика все сделает за вас. Вадим откинулся на спинку и сложил пальцы перед собой. Странный все-таки им определили пароль. И не впади они оба в кому, никогда бы им не пришло в голову вбить именно эту строчку из «Чудес». - Отчего же, все логично, - продолжил его мысль материализовавшийся в соседнем кресле Алик. – Паролем для выхода из передоза становится литературное описание этого самого передоза. Хотя да, ты прав, логики в этом мало, - тут же поправил себя Алик. – Знал бы ты, как я переживал и скучал весь этот месяц… - Глеб все-таки оказался не такой свиньей, как мы полагали, - усмехнулся Вадим. - После того, как ты отрубился, он вышел из студии практически сразу, как будто и вправду что-то почувствовал. На руках дотащил тебя до медблока – очень старался, кряхтел и пыхтел. И имей я такую возможность, все равно не стал бы ему помогать, очень уж приятно было наблюдать за проявлением братской заботы у этого нарцисса. Он даже смог разобраться с противопролежневым матрасом и катетерами. Я тебе больше скажу, Вадик, перед уходом он поцеловал тебя в лоб. А потом воровато осмотрелся: не дай бог кто-то стал свидетелем его позора. - А у нас всю жизнь с ним так, - печально покачал головой Вадим, - на публику одно, с глазу на глаз – совершенно другое. На публику он весь из себя герой, боец, мачо, рыцарь без страха и упрека, готовый сразиться с коварным Каином. А стоит ему в глаза мне посмотреть, так весь запал тут же испаряется. Поэтому он тогда Снейка и притащил на переговоры: знал, чем они кончатся, если мы останемся одни… - Жалеешь, что все так произошло? Ну что не потерпел, когда можно было, навстречу ему не пошел? Выбрал нормальную жизнь без веществ и полоумного брата? - Не знаю, Алик. Ты говоришь, не любит он меня. Да ведь я и сам это чувствую, тогда еще почувствовал, поэтому и порвал все. Не любит и, наверное, никогда не любил. Пользовался, пока было чем и для чего. А потом у нас обоих появилось в жизни что-то еще помимо Агаты, и это что-то и убило ее. - А вот младший твой считает, что она все еще жива. - Белый город вне времени и пространства? - Или черный дом мироздания. Выбирай на свой вкус. - Я устал об этом думать, Алик. Я хочу отдохнуть от дум и просто насладиться последними днями счастья. В этот самый момент в рубку, шаркая, вполз Глеб и рухнул на соседнее кресло: - Ну что, из нас закончили делать коктейль? Теперь мы можем, наконец, отдохнуть? Он явно предварительно заглянул в столовую и теперь глотал запеканку, запивая ее остывающим чаем. Вад вдруг вспомнил, что не позавтракал, отобрал тарелку у младшего, и они принялись по очереди хвататься за вилку, деля на двоих небольшую порцию. - Сходил бы да взял себе, - добродушно проворчал младший, но сам тем временем протягивал вилку Ваду, позволяя взять еще один кусок приевшейся обоим запеканки. - Кстати, пароль подошел, - кивнул Вадим в сторону панели управления. – Давно хотел тебя спросить: почему такое название – черный дом мироздания? Слишком уж громкое и пафосное для банального передоза. - Помнишь, как ты мне впервые портвейна налил? - Я?! – деланно изумился Вадик, но на дне его карих глаз заплясали насмешливые огоньки. - Мне, кажется, тогда всего 15 было. Мама до сих пор не знает о том случае. - Ну спасибо, мелкий, не сдал, - Вадим облизнулся, роняя на футболку творожные крошки. - Ты меня в свою компашку стройотрядовцев лихих притащил… - Сам же попросился! – запротестовал Вад. - И вы там портвейн хреначили как квас. А я был домашний, тихий… - Ранимый ботаник, одним словом, - заключил Вадим, потянулся к Глебу, обнял его за шею и принялся покрывать поцелуями заросшее щетиной лицо. - И тебя твои дружки кинулись подначивать, дескать чего ты пасешь этого здорового лба, налей ему лучше в кружку, пусть отведает взрослой жизни. - Я плеснул на самое донышко! – засмеялся Вадим. - Да, дело довел до конца тот твой Серега – вырвал у тебя из рук кружку и наполнил ее до самых краев. Сунул мне. Ох и протестовал же ты тогда, братик! - Да, но пока я махал руками и пытался отобрать у тебя эту проклятущую кружку… - Да ты тогда еле на ногах держался! Сам уже к тому времени две таких уговорил, вот и рухнул чуть ли не в костер, когда боролся за мой трезвый образ жизни… А я в то время успел влить в себя весь портвейн – очень боялся, что когда ты все же поднимешься на ноги, то доберешься до меня, пока я глотаю эту гадость крошечными глотками. А это и вправду гадость ужасная оказалась. Я тогда поклялся, что в жизни больше алкоголь в рот не возьму! - Ох, - печально вздохнул Вадим и вернулся на свое кресло, выпуская брата из объятий. - Меня же тогда впервые в жизни опьянением накрыло. Ну поначалу вроде все как у всех: ватные ноги, расслабленность в мышцах, голова плывет. А потом произошло это… - Глеб откашлялся, прочищая горло, и продолжил. – Вот вы там сидели дружной шумной компанией, на гитарах играли, пели песни, запекали картошку в золе, девчонок лапали, потом вроде купаться поскакали, а меня словно бы отрезало от внешнего мира темными стенами этого самого опьянения. Меня будто бы заперли в черном доме, и я сижу в нем и лишь через крошечное окошко могу наблюдать за происходящим снаружи. И мне вроде бы хочется туда к вам – печь картошку, орать песни во все горло… а я не могу – дверей в доме нет, только окно, а оно слишком маленькое, мне сквозь него никак не протиснуться… И вот с тех пор каждая выпивка у меня этим домом заканчивалась. Потом, правда, попривык, научился вылезать из домика, и сейчас туда уже никакая водка меня не сможет отправить. А вот с наркотой все иначе. Первая же доза вернула меня в этот дом, правда, выглядел он тогда как-то не так, как в ту стройотрядовскую ночь портвейна. Он был явно просторнее, давешний-то больше коробку из-под телевизора напоминал. А тут уже можно было повернуться, изучить обстановку, поискать дверь и даже попытаться открыть ее. И окно тут было приличных размеров – я бы точно пролез, если бы решил выбраться. Но с этим домом проблема заключалась в другом – я не хотел выбираться. Мне понравилось в этом домике, и я постоянно стремился там оказаться. - Ты никогда мне об этом не рассказывал, - нахмурился Вадим, словно бы обидевшись на то, что в жизни брата были неизвестные ему прежде моменты, о которых он узнавал вот так вот исподволь, случайно. - А просто в этом доме ты всегда был вместе со мной. И мне грешным делом казалось, что ты тоже его видишь и знаешь о его существовании. Там еще пианино такое стояло – помнишь? Мы на нем в четыре руки играли. - В студии? – переспросил судорожно пытавшийся вспомнить Вадим. – Или у тебя дома на синтезаторе? - А какая разница? В студии или дома на синтезаторе… это было то самое пианино из нашего черного дома, где мы были только вдвоем. А еще там была кровать, где мы… - Глеб! Это же случилось много позже! – попытался отбиться смущенный старший. - В том доме это случилось в первое же наше попадание туда, как ты не помнишь! Ах, ну да, в этом доме и время течет как-то странно, вот этот самый корабль – лишнее тому свидетельство. Вадим не стал спорить. Он мало что понимал из речей младшего, но радовался, что тот спокоен и настроен на мирный лад. - И я просто не мог не написать про все это песню, Вадик. Я думал, ты тогда понял, о чем она, а ты после нашего распада вдруг погнал исполнять ее на фоне портретов покойников, а ведь она про жизнь, Вадик, а не про смерть. Про жизнь, про любовь и про счастье. - Знаю, - шептал ему в губы Вадим, хоть это и было наглой ложью. - Может, мы сперва все же заглянем в столовку и съедим еще порцию завтрака, а? Ты же объел меня, изверг, - заканючил Глеб, прекрасно понимая, к чему ведет брат. - И что же случилось с этим домом потом? – выдохнул Вадим куда-то Глебу в затылок, когда вторая тарелка запеканки была съедена, и братья, наконец, смогли уединиться в одной из кают. Глеб слабо застонал, вжимаемый телом брата в узкую койку, и хрипло выдавил: - А потом он пропал. Сначала из алкогольных видений исчез. Я просто бухал и не чувствовал при этом ничего. Пил водку как другие пьют колу – просто для сомнительного кайфа. Меня даже опьянение перестало посещать… - Серьезно? – в голосе Вадима слышалась издевка, а бедра его задергались чуть чаще, и Глеб вцепился зубами в подушку, вспоминая давно забытую боль присутствия в его жизни старшего – боль и физическую, и душевную. - Внешне да, я выгляжу бухим чертом, а внутри я трезв и печален. И мне никак не удается преодолеть этот барьер, что отгородил меня от того дома размером с коробку из-под телевизора. Куда изредка мог протолкнуться и ты. Но больше никто. А наркоты в моей жизни стало слишком мало – потому что и ты с нее слез. А какой смысл был торчать в том доме в полном одиночестве? Смотреть на покрывающееся пылью фортепиано и кормиться одними воспоминаниями? И я слез. В последний раз заглядывал туда лет десять назад. Зашел по белой дорожке, осмотрелся, увидел, что там все по-старому, а от тебя и запаха даже не осталось, даже пресловутых отпечатков на клавишах, да и завязал… А тут корабль этот чертов. Вадик, ты обратил внимание, что студия здесь обустроена в точности так же, как тот наш черный дом? Вадим остановился, замер, вспоминая, и Глеб не шевелился, молчал, понимал, что брату нужны эти минуты передышки, чтобы вновь вернуться мыслями туда. Так вот почему она показалась Ваду такой знакомой, когда он впервые пересек ее порог! Но, боже, как такое в принципе возможно? - Тебя оттуда за руки вывели – Юля с эзотерикой, Сурков – с жаждой политических достижений, - с обидой в голосе продолжил Глеб, когда брат возобновил ритмичные движения бедер. – Я смотрел тебе вслед и понимал, что это конец. - Глеб, мы могли быть вместе и без всяких черных домов, без всякой наркоты… - Ты так и не понял, - пробормотал Глеб, чувствуя, как теплая вязкая жидкость заполняет его нутро. – Этим домом была Агата, а не наркота. Вещества просто помогли мне построить его и понять, что он вообще существует и туда можно попасть, там можно жить. Но они не были им. - Выходит, ты мне мстил именно за это? – Вадим приподнялся, позволяя Глебу перевернуться на спину. Оба сели на койку спинами к стене, закурили где-то раздобытые Аликом сигареты. - Ты ушел первым. Ты предпочел жизнь без меня. - Я любил тебя, Глеб. Только тебя и никого кроме тебя. Но находиться рядом с тобой было невыносимо. И я, как зверь, попавший в силок, предпочел отгрызть себе лапу, чтобы остаться в живых. - Так вот я кто, значит, - усмехнулся Глеб, туша сигарету об стену. – Лапа. Ну хоть передняя правая, я надеюсь? Вадим промолчал, пуская дым в потолок. Что он мог сказать ему? Что Глеб был не лапой, а сердцем или и того хуже – полноценной половиной Вадима? Ни к чему ему такие откровенные признания. - Промолчишь? Так и не скажешь ему ничего? – Алик опять в который уже раз материализовался на столе и укоризненно покачал головой. – Не признаешься? Ну правильно, он ведь не поймет – после всего-то, что было за эти десять, да нет, наверное, даже уже 13 лет. Секс – одно, а душу выворачивать не перед всяким стоит. У его потребности в тебе названия нет. Но что это не любовь – так в этом я готов поручиться. А Вадим сидел, выкуривал в тишине сигарету за сигаретой и не думал. Не думал про тяжелый распад, про счастливую Матрицу, про пьяного Глеба и тяжелые Ностальгические. Про суды и окончательный разрыв. О каком еще доме вещает ему тут младший после всего-то?! - Брось, Глеб, - подал вдруг он голос спустя едва ли не час молчаливого сидения плечом к плечу. – Ты же был счастлив со своей Матрицей. Зачем сейчас-то заниматься самообманом и пытаться все повернуть так, словно это было просто чудовищной ошибкой – моей или твоей. Все было сделано правильно. Агата прожила свои 20 лет, а потом умерла. Хороший срок для группы. Достаточный для формирования устойчивой фанбазы, но недостаточный для полного вырождения и превращения в ходячих памятников самим себе по типу роллингов… - Счастье – такая штука, Вадик… редко она со мной случалась. Но да, начало Матрицы – как раз один из таких радужных периодов. - Бекрева, конечно, не вернешь, - продолжал проворачивать нож у себя в ране Вадим, - но это твой проект, ты можешь удовлетвориться им даже в одиночку, тебе для этого не нужны другие люди. Глеб долго молчал, потом вдруг повернулся в сторону брата. - Когда ты мне с предложением о Ностальгических позвонил, я подумал, что вот, подзаработаю денег, поднимусь, может, пару клипов хороших закажу или продюсера какого-нибудь для нового альбома найму… А потом увидел тебя в студии и… - Дом? – не глядя на него, догадался Вад. - Он самый. Стены сомкнулись в один миг, и я снова очутился там – без водки и кокса, сам по себе. И ты стоял там, бил по клавишам нашего старого пианино, а я вылупился на тебя и даже дышать боялся, чтобы не спугнуть мгновение. Но оно все равно растаяло, растворилось в вечном прошлом. А в настоящем не было ни тебя, ни меня. Был ты с политикой и Юлей, был я… - …с водкой, нарциссизмом и безответственностью, - закончил за него Вад. Глеб поморщился, но спорить не стал. - Какая-то дурацкая история любви с совершенно невозможным финалом. А ведь мы когда-то были братьями. - Были, - Вадим наморщил лоб. – А что вот это все такое тогда? – он ткнул пальцем в смятые простыни с подсыхающими пятнами. - Это дом, Вадик. Забыл? Нас отпустит, и не останется больше ни пианино, ни космоса. - Мы вернемся назад в наш вечно счастливый 2003, где нет ни Матрицы, ни судов? - В вечно депрессивный 2020-й. - Ты понимаешь, о чем он? – повернулся Вадим к по-прежнему сидевшему на столе Алику. - Даже не пытаюсь, - покачал тот головой. - Снова Алик, да? – угрюмо скосился в сторону пустующего стола Глеб. – Может, еще аминазина? - Проваливай-ка лучше к себе, - вдруг принялся выталкивать его Вадим. Глеб даже не попытался сопротивляться, словно бы этим первым за долгие годы сексом из него выбили всю агрессию, раздражительность, все обиды, все самолюбие… Когда дверь за младшим закрылась, Вадим выдохнул и принялся одеваться. - Пойду на симуляторе погоняю, - произнес он вслух, не обращаясь ни к кому конкретному. - Что, мерзко стало? Разбудил он в тебе того старого заботливого и любящего брата? – язвительно усмехнулся Алик. – До гаврилово-сурковского периода? - Не желаешь ли и ты проследовать к черту, а? – Вадим впервые за все время пребывания на корабле не хотел обсуждать произошедшее с Аликом. Управлять трехмерным изображением корабля было забавно, интересно и почти даже легко. Вадим никогда прежде не увлекался компьютерными играми и только сейчас ощутил на себе прелесть виртуальной реальности, когда ты царь и бог, сидя в кресле и сжимая в руках пульт или джойстик. - За просто так, за просто так, За не за деньги, не за флаг, Просто очень интересно, Как они себе летят, - бормотал себе под нос Вадим, лавируя в поясе астероидов, окружавшем искомую планету. Нигде в инструкциях он так и не смог найти ее названия, даже цифрового обозначения и про себя прозвал ее просто белым городом. Когда-то давно, лет 15 назад, в тогда еще медленном модемном интернете он натыкался на явно отредактированное в фотошопе изображение галактики Сомбреро – совершенно дивного скопления звезд, со стороны и впрямь напоминавшего широкополую шляпу. Фотошопер от бога разрисовал плоскость галактики прямоугольными башенками белого цвета, а прямо в центре ее разместил здание, издалека чем-то напоминавшее Большой театр. Тогда в ту дикую эпоху люди, плохо знакомые с возможностями фотошопа, поверили в этот «город бога», как окрестил его шутник, и восхитились, что где-то там в глубинах космоса плавает это величественное сооружение исполинских масштабов, и населяют его если и не боги с ангелами, то уж наверняка какая-то высокоразвитая цивилизация. Но прошли годы, шутника-фотошопера разоблачили, галактику Сомбреро очистили от башенок и крыш, однако, воспоминание о циклопическом городе, обители бога, так и осталось в памяти Вадима, хоть он уже тогда, 15 лет назад, будучи человеком науки, прекрасно понимал, что это попросту разводка и вброс. И когда здесь на корабле услышал про новую планету, исследовать которую они и мчатся сквозь бесприютный космос, ему вновь представился тот несокрушимый белый город с башенками и Большим театром, парящий, словно на крыльях, на полях галактики Сомбреро… - Тебе нравится эта песня? – кто-то вдруг прервал его бормотание. Ожидая вновь увидеть назойливого Алика, Вадим отложил пульт и хотел уже было выругаться, но рядом в кресле сидел и ухмылялся Глеб. - Ты же так усиленно рвался тогда править ее текст и долго обижался, что я не позволил тебе поменять «облака» на «города». Но хоть сейчас-то ты согласен, что эти «города» твои были бы тут ни к селу ни к городу! – удивительный произнесенный им каламбур заставил самого Глеба тут же расхохотаться. - Где-то далеко на краю Земли Лепят города в небе короли, - пропел Вадим. - Да почему города-то? – беззлобно рассмеялся Глеб. - В них есть смысл и жизнь, в них есть люди, страдающие и любящие. А вот зачем лепить облака? Тем более из своей крови. Но еще больней из своей крови Делать города на краю Земли. Перед глазами вновь возникло изображение «обители бога», парящий в небе белый город с башенками и Большим театром, бороздящим просторы вселенной. Хотелось отчего-то плакать и хохотать одновременно от таких нелепых совпадений. - Сдались тебе эти города, - проворчал Глеб. - Короли – это ведь мы с тобой? – не слушал его старший. – Тогда ты можешь лепить облако, а я рядом буду строить город. - Белый? Ну, как название твоего альбома, - Глеб не пытался делать вид, будто не слышал нового творения брата. - Пока ты прятался от мира в черном доме, я летал над ним в белом городе. И, знаешь… там тоже было фортепиано и кушетка и… - Ладно, пусть будут города, - примирительно согласился Глеб. – Продолжай гонять на симуляторе, больше я тебя не отвлекаю, - и уткнулся в блокнот с какими-то текстами.