Глава 7.
27 декабря 2020 г., 17:46
Данияр вырубается почти сразу. Убедившись, что ему стало легче, выдыхаю, чувствуя, как с плеч падают булыжники волнения. Ему было реально плохо, а если он столь быстро уснул, значит, действительно полегчало. Это хорошо. Скорей восстановится.
Он, закутавшись по самую макушку в одеяло, сладко сопит, а я, поначалу чувствуя себя чуть неловко в чужой квартире, нерешительно отправляюсь на кухню, сделать себе крепкий чай. Меня тянет на сладкое после стресса, так что я, порывшись в шкафчиках, не скуплюсь насыпать себе в кружку две ложки с горкой, щедро заливая кипятком и добавляя пакетик «Нури».
Плюхаюсь на стул, устало потирая переносицу. Телефон в кармане джинсов пиликает, и когда достаю его, прихожу в некоторое беспокойство, заметив, что зарядка почти на нуле. Я даже не отразил этого, когда вызывал такси. Меня так волновало состояние Данияра, что на мелочь в виде сдыхающего телефона я не посмотрел. Но это не страшно. На работе можно будет у кого-нибудь из медсестер попросить зарядник.
Отсутствие сообщений наталкивает на одну мысль — Юлиану все равно, где я.
Невольно скрипнув зубами, прикрываю глаза, чтобы успокоиться. Это мелочь. О таком не надо думать. То есть, не мелочь, само собой, но это то, о чем хочется размышлять в последнюю очередь. И, тем не менее, самые неприятнейшие мысли продолжают бередить мою душу, выворачивая подноготную и словно тыкая носом в настоящее положение дел.
Прикрываю глаза и на пару секунд задерживаю дыхание, приводя разрозненные думы в порядок, после чего выдыхаю и одним махом допиваю чай. Мою кружку и покидаю кухню, но прежде чем пройти в гостиную, задерживаюсь у спальни Данияра, решая проверить, как у него самочувствие.
Спит, свернувшись калачиком, одна голова выглядывает из-под однородной кучи одеяла и пледа. Подхожу ближе и присаживаюсь на корточки, почти боясь дышать. В полутьме едва могу рассмотреть черты лица парня, но мне это удается, и мягкая улыбка с чего-то расчерчивает губы. Он похож на ребенка. На малыша, который приболел. Взмокшие пряди прилипли ко лбу, губы чуть приоткрыты, веки слегка вздрагивают, и на щеках милый румянец.
У него, судя по всему, начался отходняк. Прикладываю ладонь к его лбу. Температура спала, не на много, но все же. Невольно перебираю темные прядки, улыбаясь чему-то своему, но очарование чужим видом мгновенно исчезает, стоит мне вспомнить, что кто-то подсыпал какое-то дерьмо Дару в бокал. Данияр знал об этом, да? Наверняка догадывался, но выпил. Почему? Показал свое доверие? Или решил, что его не унесет?
Еще пару секунд задаваясь тяжелыми вопросами, вздыхаю и убираю ладонь с его лба, поплотней подтыкая одеяло. Надеюсь, что к утру ему станет легче. Если он выпил не всю порцию, а только пару глотков с растворенным амфетамином, из-за которого Данияра скрутило мгновенно — эффект к утру должен испариться.
Застываю, окидываю взглядом ворох одеял, после чего ухожу в гостиную. Мне так лень расстилать постельное белье, что я кулем валюсь на мягкую обивку, зарываясь носом в брошенную небрежно диванную подушку. Я бы рад уснуть сразу, но изо рта вырывается лишь протяжно-приглушенный стон усталости. Закрываю глаза, считаю овечек-барашков-козликов, и где-то после двухсотого понимаю, как прислушиваюсь к возможным шорохам из соседней комнаты, ожидая, что Дару может что-то понадобиться или ему опять станет плохо. Но полнейшая тишина служит мне ответом, так что я позволяю себе расслабиться и отдаться на волю тревожному сновидению, полному каких-то смутных образов.
***
Самое дерьмовое в раннем пробуждении — это чертово ощущение песка в глазах. Я не слышу привычного будильника, оповещающего о начале очередного рутинного дня. Сдох окончательно за ночь, видимо, но пробуждает меня, однако, за годы, привычный режим. Открываю глаза и понимаю, что снова хочу уснуть. Достало все. Однако работу никто не отменял, и денежки зарабатывать надо, чтобы хотя бы элементарный хлеб себе купить, не дергаясь, что не способен прокормиться. Мда, беда у меня с оптимизмом после ночных посиделок, и полнейшая катастрофа с мотивацией. Несколько раз моргаю и тру переносицу. Спал я адски неудобно, несмотря на относительно комфортный диван. Поза на животе не самая моя любимая, так еще и руки затекли, а на лице наверняка, вот сто процентов, остался след от подмятой под себя подушки. Сажусь и недовольно вздыхаю, взглядом окидывая комнату, наполненную слепящим солнечным светом. Взгляд натыкается на настенные часы, и я морщусь. Пять тридцать утра. Надо вставать. Провожу ладонями по лицу, сминаю кожу, чуть хлопаю себя по щекам, чтобы окончательно прийти в сознание, и буквально чувствую, как мышцы напрягаются, а мозг уговаривает прикорнуть еще на парочку часов. Но нельзя, иначе на работу вообще не выйду. С тихим стоном встаю и плетусь в комнату Данияра, в надежде, что тот хотя бы проснулся, но нет — он сопит, как и вчера, разве что скинул с себя одеяло. Видимо, посреди ночи ему стало жарко, оно и не удивительно, ведь на улице наступает самая жаркая пора. Его футболка, в которой он так и завалился спать после возвращения из клуба, задралась, оголив плоский живот с едва проступающими кубиками пресса. Я, сложив руки на груди, прислоняюсь боком к косяку двери, разглядывая подобную, умиротворяющую мой взгляд, картину. Зачем я вообще его рассматриваю, задерживаясь на темной дорожке волос, уходящей от пупка за кромку джинсов, зачем сглатываю, и отвожу глаза, думая о том, что совершаю что-то мерзкое? Впервые мне, что ли, видеть чужое тело? Разумеется, нет. Хватило и практики в личной жизни, и в рабочей стезе. Однако, все равно, возвращаю свое внимание к Дару, отмечая, что тот, слегка раскрасневшийся от сна, выглядит мило, по-детски невинно, очаровательно и очень маняще. Интересно, он с кем-то встречается? И когда вопрос жирным шрифтом отпечатывается в моей подкорке, я вздрагиваю, чувствуя, как внутри что-то резко сжимается. Мне не должно быть любопытно от слова совсем. Хотя бы потому, что мы знаем друг друга всего ничего, хотя бы потому, что его личная жизнь — это его личная жизнь, с кем бы он не мутил, с каким бы странным типом не встречался. А у меня есть Юлиан… Закашливаюсь, понимая, что во рту у меня неожиданно пересохло от собственных размышлений. Отмахиваюсь от возможных ошибочных предположений, подхожу к кровати, склоняюсь и тормошу Дара за ногу, даже не подумав о том, чтобы, как вчера, проверить его температуру, дабы убедиться, что ему не плохо. — Дар, — зову его по имени громче, чем шепотом, и он после третьего оклика вздрагивает, испуганно распахивая ресницы. Его взгляд после сна поначалу неосмысленный. Я выдернул его из лап Морфея достаточно резко, поэтому пару секунд он моргает, чтобы прийти в себя. Хмурится, трет глаза и снова смотрит на меня, но уже более понимающе, явно вспоминая, что вчера произошло. Поправляет футболку, а я делаю вид, что все в полном порядке, но Данияр неожиданно для меня заливается пунцовой краской и, приподнявшись, охает, искажая лицо гримасой. — Что, голова болит? — стараюсь спрятать ехидство, потому что так и хочется сказать, как он сам виноват в произошедшем, если догадывался, что ему подлили. Но сам я осознаю, что пытаюсь подавить свое беспокойство, прикрываясь другими эмоциями. — О вчерашнем помнишь? — Да, — отвечает сипло, а сам прячет взгляд, прикусывает губу и мнет лицо ладонями. — Что, да? — уточняю, не понимая, о чем он может говорить. — На все положительный ответ, — едва выдавливает из себя. — Голова ноет, и я помню, что было вчера. — Значит, не все так плохо, — усмехаюсь, когда Дар массирует виски, убирая пряди волос, упавшие на лоб. Его нос чуть морщится, и губы сжимаются, делая парня похожим на непослушного ребенка, которому так и хочется надавать по заднице за плохое поведение. Сдерживаю смех, кидая в продолжение своей речи: — Есть буде… Не успеваю закончить вопрос, как Дар мгновенно понимает, о чем пойдет речь, и зеленеет буквально на глазах. Он с удивительной прытью срывается с места, летит в туалет, и буквально через пару секунд я слышу, как он здоровается с фаянсовым другом, расшаркиваясь перед ним глубокими реверансами. Ответ ясен, поэтому я, пожимая плечами, оставив раскуроченной постель, бреду на кухню, чтобы самому себе сделать кофе и хоть что-нибудь закинуть внутрь. Удивительно, но после вчерашних коктейлей меня совсем не мутит. То ли алкоголя для моего организма оказалось не достаточно, то ли ситуация с Данияром меня как следует отрезвила. Но я даже рад этому. По крайней мере, меня не будет шатать на работе, и вони перегарной тоже не будет. На кухне я уже по-хозяйски завариваю себе кофе, и жду возвращения Данияра, чтобы спросить, могу ли я нагло зарыться в его холодильник. Тот вползает в помещение бледный, какой-то осунувшийся, и старается не дышать, чтобы не дай бог ему снова не поплохело. — Я могу что-нибудь загрести у тебя в холодильнике? Иначе на работе без завтрака скопычусь, — интересуюсь, а Дар лишь коротко кивает, открывая окно на проветривание и почти высовываясь в него, жадно вдыхая наполненной утренней прохладой воздух. Тяжелый случай. Топаю в ванную, где полощу рот ополаскивателем, сожалея, что не могу полноценно почистить зубы, ведь запашок после выпитых вчера коктейлей все равно остался; совершаю свои дела в туалете, и снова двигаюсь на кухню, уже с разрешения открываю холодильник, не находя вообще ничего интересного. Достаю масло, пакетик малинового джема и взглядом ищу хлебницу, обнаруживая ее на кухонной тумбе. Дар наблюдает со стороны. Он успел приземлиться за стол, и теперь смотрит на меня задумчиво и как-то пристыженно. Вовремя опомнился, молодец. Я же давлю почти истерическую улыбочку, вспоминая, как вчера чуть не пересрался из-за его плохого состояния. Мы молчим, просто потому, что поговорить не о чем. Мы молчим просто потому, что никем не являемся друг другу, дабы поддерживать какое-то общение. — Прости, — раздается шепот, пока я методично намазываю на кусочки батона масло и поливаю джемом. Замираю, немного удивленно поворачиваюсь, видя пристыженный взгляд парня, который неловко умолкает, прикусывая губу. — Ты не обязан был мне помогать, — добавляет, сглатывая, словно сожалея обо всем, что произошло вчера и происходит прямо сейчас. — Брось, — отмахиваюсь, снова возвращаясь к своему делу. Не говорить же ему, что происшествие с ним помогло мне отвлечься от проблем с собственным любовником. — Я помог тебе, а в следующий раз ты поможешь с чем-нибудь мне. — Взаимовыгода? — хмыкает как-то совсем не весело, а довольно-таки грустно, словно понимая, что это максимум, что может быть. — Нет, просто дружеская поддержка, — отвечаю спокойно, поворачиваюсь к нему с готовыми бутербродами, которые ставлю на стол, но он едва ли на них смотрит, впечатываясь в меня непроницаемым взглядом, пробирающим до мурашек. Я не могу его понять, я не способен прочесть его эмоции и переживания в целом. Я смотрю в ответ, и осознаю, что разговор между нами — это самый странный разговор, что был в моей жизни за долгий промежуток времени. Нас не связывает ничего, кроме рабочих моментов и понимания, что оба посещаем «Тринити» не просто так. Нас не связывает ничего, кроме поддержки друг друга. Мимолетной поддержки, к слову. Никаких обязанностей и обещаний. И Дар это отцифровывает точно так же, как и я, от того и повисает неприятным комом молчание. Беру свою кружку с кофе и присаживаюсь напротив. Дар помятый, осунувшийся слегка, словно вместе с внутренним дискомфортом в животе он распрощался и с несколькими годами детской невинности, которую я наблюдал, пока он сладко спал. Он опускает взгляд. Нам надо поговорить о вчерашнем. Нас объединяет некое общее место, и хочешь или нет, а любопытство буквально заставляет кожу чесаться. — Что ты делал в «Тринити»? — вопрос сам срывается с моих губ, и я вижу, как Дар крупно вздрагивает, уставившись на меня. Он ежится, молчит, и я чувствую, что вопрос ему не нравится вообще. Но он мне должен за помощь. Парень это тоже прекрасно осознает, поэтому его губы чуть приоткрываются, но с них не слетает ни звука. Он словно подбирает слова, размышляет, как верней будет ответить. — Если ты задаешь мне вопрос, то могу я также задать тебе потом? — уточняет неловко, стесняясь, и его щеки все еще продолжают пунцоветь, будто он собрался с силами и набрался смелости, чтобы что-то у меня спросить. Мне даже льстит, что я способен у кого-то вызвать столь сильное смущение, вогнать в краску одним взглядом или жестом. Он милый. Я прикусываю язык, чтобы не ляпнуть комплимент вслух, поэтому киваю на его вопрос, не разжимая губ. — Я пришел с другом, — отвечает, вижу, как теребит пальцы, сложенные на коленях, и вообще он выглядит, как нашкодивший первоклашка, который измазался в грязи, пока гулял, и теперь ему приходится отвечать за свой поступок перед грозным родителем. — Он часто посещает «Тринити», поэтому предложил мне сходить за компанию. Я согласился. — Если твой друг, — на последнем слове я специально акцентирую свое внимание, — часто посещает «Тринити», то он в курсе концепта заведения, и наверняка сказал тебе об этом, — я сдерживаю паузу, вздохнув. — И, видимо, хреновый это друг, если что-то сыпанул тебе в бокал с алкоголем. — Не тяни с тем самым вопросом, который хочешь задать, пожалуйста, — Дар прикрывает дрожащие веки и почти выстанывает эту просьбу с протяжным выдохом, словно я его веду прямо сейчас на словесную казнь, и он пытается собраться с духом. — Ты — гомосексуал? — спрашиваю ровно, потому что подобная мысль сразу пришла в голову, когда я нашел Данияра возле клуба, но утонула в беспокойстве за него, так что полноценным допросом не вылилась. — Ну, я скорее бисексуал, — вымученно выдает, прячет взгляд, смотрит на свои пальцы, на столешницу, на кружку моего кофе, но не мне в глаза. — Хотя последние годы встречаюсь только с парнями. — Ясно, — отвечаю спокойно, ни один мускул не дрогнул на моем лице. Дар кусает губу, я буквально вижу, как на его лбу отпечатывается морщинками встречное внимание к моим половым предпочтениям. Я отпиваю глоток кофе, молчу, не помогая с воспроизведением вопроса, и меня втайне веселит его такая смущенность. — Ты тоже… — запинаясь, Данияр все-таки спрашивает, вскидывая на меня прямой взгляд: — Ты тоже был в клубе не просто так, верно? Ты — гей? — Вот с моей ориентацией ты угадал, — киваю, хмыкаю, кривя губы, замечая, как взгляд парня скользит по моему лицу, словно не веря в услышанное. — Да, я — гей, и часто бываю в «Тринити». Меня не волнует, что Данияр — первый коллега, кому я рассказал о себе, о своей гомосексуальности, как важной части моей жизни. Единственное, что я не поведал — это о наличии у меня отношений. Я не хочу впутывать Дара в круговорот моих проблем, не хочу, чтобы он знал, что у меня есть Юлиан, и имеются какие-то проблемы с ним, что мои отношения зачастую приносят мне неконтролируемую боль, обрушивая в самые пучины ада. Но Данияру хватает обрывка информации о моих сексуальных предпочтениях. Он не допытывается. Кивает, сглатывает, и, вставая, подходит к кувшину, чтобы налить себе воды в стакан. Мы не продолжаем тему, ведь оба понимаем, что взаимный каминг-аут повиснет между нами некоторым бременем. Это общая тайна на двоих, хоть меня, на удивление, вовсе не тревожит тот факт, что я раскрылся, по сути, едва ли знакомому человеку. — Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю с толикой заботы и волнения, которые не стремлюсь скрыть. — Лучше. На работу пойду в любом случае, — отвечает, стоя ко мне спиной, словно прячась, закрываясь. — Только мне надо собраться. — Валяй, я пока поем. Данияр уходит из кухни, и вскоре я слышу, как в ванной включается душ. Откидываюсь на спинку стула и вздыхаю. Я даже не сообразил о том, что будет очень странно, когда мы вместе доберемся до работы, да явно не на автобусе, потому что по времени точно не успеем вовремя. Кстати, я мог бы попросить зарядник у него, чтобы не палиться лишний раз перед сотрудниками, но и об этом не подумал. И не стал докапываться о том, что за друзья у Данияра такие, которые спокойно могут подставить. Откровений и без того оказалось достаточно. Ощущаю, как губы неожиданно растягиваются в улыбке. В полной тишине, после неловкого короткого разговора, приходит странное успокоение, и я, наконец, ощущаю, как пережитые волнения отступают окончательно. Я не знаю, что будет дальше, но мне почему-то кажется, что тайна, разделенная с Даром, особым образом свяжет нас, даст толчок дружбе, посеянной столь странным и необычным способом.
