Без шансов

— Прекращай давай! Вы что не видите, что она уже кровью харкает?       Взволнованный Юнги не мог устоять на месте и постоянно порывался пробраться ближе к рингу, но его держали Хосок и один из охранников. Я замечала всё это лишь краем сознания, пока усиленно пыталась поднять своё тело от матов. В последние недели я практически забила на тренировки по стрельбе и сосредоточила всё внимание на борьбе. Да, я прекрасно понимала, что это максимально глупо, ведь я была слабой, не было мышечной массы и соответственно силы удара тоже не было никакой, но я была упорной и достаточно гибкой. А ещё я бы никому и ни за что не призналась, что так сильно налегаю на борьбу лишь по той причине, что физическая боль заглушает моральную. Когда у тебя болит практически каждый участок твоей кожи, не остаётся времени на то, чтобы страдать из-за разбитого сердца и выжженной души. Не остаётся времени на то, чтобы думать, анализировать и в который раз приходит к выводу, что именно я во всём виновата, что если бы не я, то Чимин был бы жив сейчас. Я не рассказывала об этом никому, но Юнги и не нужно было услышать это от меня, чтобы понять. Поэтому я ничуть не удивлена тому факту, что именно лучший друг пытается меня вразумить. — Хосок, как ты можешь держать меня вместо того, чтобы поддержать? На ней блять, живого места нет!       Хосок мнётся на месте и смотрит на меня с такой жалостью, что удавиться хочется. Жалость — это последнее, что мне нужно. Я всё-таки заставляю себя подняться сначала на колени, а потом с большим трудом, на ноги. — Давай, я готова продолжать.       Со стороны я выгляжу наверняка весьма комично, стоит девица, ростом метр с кепкой, худая и пошатывается, ладони в кулаки сжимает и ставит в позицию. В глазах нашего тренера я не вижу жалости, зато вижу проблески гордости и возможно лёгкого восхищения. Именно поэтому мне так нравятся эти тренировки. На них я не только позволяю избивать себя и выбивать все суицидальные мысли, но и наконец-то отдыхаю от всеобщей жалости, с которой на меня начал посматривать даже Тэхён. Мы с ним по прежнему не общаемся и тот усиленно меня игнорирует, но хотя бы смотреть стал, о чём я в общем-то жалею. Лучше бы продолжал не замечать, чем это. — Хватит с тебя на сегодня, ты на ногах еле стоишь, — с доброй ухмылкой заявляет мне тренер и собирается вылезти между канатов с ринга, но я цепляюсь за его локоть и не даю уйти. — Я в норме, давай продолжать, — что-то в глазах тренера меняется от того, как требовательно и вместе с тем жалко, звучит мой голос, а потому он резким жестом скидывает мою ладонь со своей руки и окидывает меня строгим взглядом. — От тебя сейчас толка немного, а от мёртвой вообще никакого не будет. Если так хочется отомстить за смерть друга и освободить остальных, то прекращай подводить себя к грани, — он всё-таки отходит от меня, но прежде чем сойти с ринга, поворачивает голову в мою сторону и добавляет так, чтобы слышали все. — Твой паренёк умер не от рук убийц, он просто оказался слишком слабым и нашёл лёгкий выход, это в том случае, если это было самоубийство. А если он случайно утонул, то был слишком туп. В любом из этих вариантов — нет твоей вины. Ты ещё успеешь встретиться с ним, но не надо рваться к нему раньше времени. Подумай о тех, кого можешь потащить за собой.       От слов тренера в груди сначала поднимается буря ярости, а потом ей на смену приходит опустошение. Сначала я думаю о своих родителях и о том, что уже неделю не звонила им, а потом мой взгляд натыкается на Хосока и Юнги. У первого в глазах слёзы и я совсем не удивляюсь тому, что он быстро отпускает Юнги и залезает ко мне на ринг для того, чтобы упасть вместе со мной на колени и сжать в крепких объятиях. Я не плачу, хотя наверное очень хочется. Просто тело очень болит и внутри так пусто, как будто я высохла изнутри и превратилась в пустыню. А Хосок плачет, гладит по волосам и говорит, что всё обязательно будет хорошо, что мы есть друг у друга и что больше никто не умрёт. Он и правда чудо, слишком потрясающий для этого мира. Мне хочется молиться о том, чтобы он пережил эту бойню, чтобы был счастлив и больше никогда не испытывал горю утраты.       А потом мой взгляд натыкается на Юнги и что-то внутри моей пустыни сжимается, воздух становится настолько плотным, что невозможно вздохнуть. У друга в глазах нет слёз, зато есть укор, боль и чуть-ли не разочарование. Он никогда прежде не смотрел на меня таким взглядом и меня начинает затапливать чувство вины. Когда погиб Намджун, я не позволяла себе упасть в пучину собственного уничижения и старалась сосредоточится на ребятах, сейчас же я не думала ни о ком кроме себя и с ужасом осознала, что все эти два месяца, пока я медленно высушивала себя изнутри, я заставляла друга переживать не только смерть тонсэна, но наблюдать за тем, как я увядаю. Я возложила на его плечи непосильную ношу и он ни разу не сказал мне слова против. Он живет в этом аду уже почти шесть лет, а всего лишь полгода и какое я имела право, делать из себя главную жертву?       Я шепчу Юнги одними губами «прости» и крепче прижимаюсь к Хоби. Я обещаю себе, что с этого дня больше не позволю себе быть эгоистичной. Я могу жалеть себя сколько угодно, но лишь после того, как весь этот ад закончится и мы наконец-то будем свободны.

***

      Мы сидим в кабинете Аризу и молчаливо ждём её решения. Мы пришли сюда по её зову, но стоило нам только переступить порог, как Чонгук сразу же выдал: — Мы уже слишком долго ждём, мама. Когда ты начнёшь приводить свой план в исполнение?       И меньше всего кто-либо из нас ожидал простого, но такого страшного ответа. — Уже начала.       Как выяснилось, Аризу еще три недели назад внедрила своих людей в клан бывшего мужа и теперь нам оставалось только одно — ждать. Опять. Этому не был рад никто, ведь жить в постоянном страхе устали все, но Аризу мало что могла сделать. Её людям требовалось время для того, чтобы проникнуть «внутрь» клана и открыть ходы для своего босса. Внутри меня что-то противно сжалось от того, что я понимала, эти люди не вернутся живыми. Они сделают свою работу и как только люди Аризу проникнут достаточно глубоко и якобы случайно раскроются, их тут же убьют. Они были не больше, чем пушечным мясом и никто от них этого не скрывал. Так почему же они так просто шли на это? Неужели их преданность была настолько велика? Юнги замечает моё потерянное состояние и подходит чуть ближе, аккуратно переплетая наши пальцы. Эта молчаливая поддержка много значит для меня и я встряхиваю головой, силясь прогнать ненужные мысли. — Что мы должны делать? — спрашивает Тэхён и я перевожу взгляд на него.       Сейчас, когда я наконец-то перестала себя жалеть, смотреть на друга было больнее, потому что осознание того, что возможно я потеряла его навсегда — било по самым уязвлённым местам. Казалось, что Тэхён стал больше и в этом не было ничего удивительного, ведь парень налегал на тренировки ничуть не меньше меня, вот только предпочтение он отдавал стрельбе и всё же, несмотря на то, что физически он стал больше, выглядел он ужасно. Плохая осанка, синяки под глазами, а в самих глазах пустота и какая-то плохо скрываемая агрессия. Мне бы очень не хотелось, чтобы он в таком состоянии рвался в бой. Боль и желание мести затопили его и он являлся сейчас лёгкой мишенью. — Продолжать тренироваться. Я думаю, что в скором времени я разошлю вас. — В каком смысле? — спрашивает удивлённый Хоуп и я замечаю, что удивлёнными выглядят все, кроме Чонгука. — В прямом. Когда Чве приедет в Японию, его люди первым делом заявятся в резиденцию и с моей стороны было бы непростительной глупостью, оставлять вас всех здесь, так что вы разделитесь… — Нет! — громкий возглас заставляет всех в комнате замереть и я не сразу осознаю, что именно я была той, кто закричал. — Каждый раз когда мы разделяемся, кто-то умирает. Больше такого не будет, мы будем вместе до конца. — Девочка моя, если вы будите вместе до конца, то боюсь, что этот конец для всех вас закончится в сырой земле, — Аризу недовольно цокает и переводит взгляд на Чонгука. — Мама права, будет безопаснее, если мы разделимся. — Ты ведь заранее об этом знал, так ведь? — недовольно замечаю я, на что Гук лишь пожимает плечами. — Это имеет значение? — Да, имеет! Мне надоело, что ты и твоя мама, решаете всё за нашими спинами. Ты думаешь, что если это твой отец охотится за нами, то только ты имеешь право голоса? Нет, Чонгук, это не так. Мы все в одной лодке и ты не можешь принимать решения самостоятельно. — Ты права, не могу, но уже принял. Мила, Джин еле дышит самостоятельно, от него точно не будет толка и мы не можем оставить его в особняке и спокойно ждать нападения. — Но… — Так же, как мы не можем отправить его в относительно безопасное место — одного. Если люди отца найдут его, то кто будет защищать его? Конечно, мы приставим охрану и отдадим приказ защищать его ценой своей жизни, но это не тоже самое, чем если бы рядом с ним были его близкие. — И как мы поделимся? — устало спрашивает Джин и я перевожу взгляд на него.       После «купания» в холодном море и полученных осложнений на лёгкие, Джин выглядел очень плохо и это пожалуй первый раз на моей памяти. Сейчас он сидел в инвалидной коляске и придерживал рукой кислородную маску, периодически убирая её от лица. Ему нужно в больницу, нужно пройти нормальное лечение, но мы не можем себе этого позволить в нынешних обстоятельствах. Это ещё одна причина, по которой хочется как можно скорее закончить всё это. — Джин, Хоби и Тэхён хёны, поедут вместе. Юнги, — Чонгук переводит какой-то странный взгляд на своего хёна и тот смотрит в ответ с интересом. — Ты будешь с Милой.       Юнги склоняет голову на бок и интерес в его глазах разжигается ещё сильнее, кажется, что эти двое ведут мысленный диалог, который не дано понять никому вокруг, но в итоге Юнги лишь утвердительно кивает и сжимает мою руку сильнее. — Подожди, а ты? — у меня начинает складываться ощущение, что я тут единственная, кто ничего не понимает. — Я останусь в особняке.

***

Несколькими днями ранее, Пусан

— Так ты хочешь мне сказать, что мальчонка просто утонул?       Мужчина сидящий за столом из массивного красного дуба, разражается смехом и стучит кулаком по вышеупомянутому столу. — Да, босс. Напился и полез в воду, унесло течением, спасти не успели.       Чон Чве довольно улыбается и задумчиво потирает подбородок, но довольная улыбка быстро сползает с его лица. Если дела пойдут так, то матушка природа всё сделает за него, а у него больно уж руки чешутся и хочется удавить щенков собственными руками. Его правая рука стоит перед его столом и нервно сглатывает накопившуюся слюну. Уже давно идут слухи о том, что их босс умом тронулся. Серьёзно, он последние пять лет настолько одержим идей того, чтобы убить друзей собственного сына, что даже на дела начал забивать. Никто не мог понять, почему он не может просто отпустить своего сына. Ну не хочет мальчишка жить по их законам, не хочет убивать и впускать в свою жизнь мафию, что тут поделать? Но Чве обезумел, сначала была его жена, которая стремительно охладела к мужу и души не чаяла в сыне, а потом сын, который на отца ни капельки похож не был. Чон Чве — был великим мафиози и всё, что он имеет, он имеет заслужено, но сейчас всё больше людей говорили о том, что не за горами тот час, когда он потеряет своё наследие. — Вы нашли то, что я приказывал? — Нашли, босс, но если честно… — Морок, правая рука Чве, неловко почесал затылок. — Я не понимаю, зачем вам это? — Ну как же, проще всего, убивать их по одному. Так даже интереснее, это ломает их и они становятся слабее. Знаешь, я всё понять никак не мог, почему я пять лет за ними носился и не одного не убил, а тут всего за полгода, сразу двоих? И понял, что моя правая рука начала брать на себя слишком много и от чего-то решила, что может не докладывать мне обо всём.       По спине правой руки начинает струиться холодный пот, но он уверенно держит холодную маску на лице. — О чём вы говорите, босс? — Та девчонка, которую я приказал выкрасть с места работы, это ведь та самая, с которой встречался мой сын перед тем, как всё бросить и сбежать со своими дружками, верно? — Да, босс. — Так почему я узнаю об этом только сейчас? — Я просто не думал, что это информация является важной для вас… — Морок прерывается, потому что босс резко ударяет кулаком по столу и в комнату врывается несколько наёмников, быстро скручивая руки приближенного к боссу, за его спиной. — Не пизди мне, — в глазах у Чве — чистое, ничем не разбавленное безумие и Морок понимает, что наверное пришло то время, когда ему придётся поверить в Бога, ведь ничего кроме молитв, в голову не приходит. И откуда он только их знает? — Ты прекрасно знал, что эта девчонка мне как кость в горле и что из-за её существования, я потерял крупную сумму и потрясающую сделку, почти шесть лет назад. Если бы её не было, то я бы свёл Чонгука с дочкой китайского магната, я бы расширил наши территории и ты это знал, но всё равно решил умолчать о том, что знаешь кто эта девчонка и что она сейчас скрывается вместе с моим сыном. Вопрос только в том, почему ты это скрывал? Давай, я даю тебе минуту на то, чтобы признаться самому.       А Морок не видит смысла в том, чтобы что-то говорить, по глазам босса и так ясно, что тот уже всё сам выяснил. Было глупо надеяться на то, что получится скрывать личность девчонки долго, но попытаться стоило. Когда люди слышат слово «мафия», то у них у всех в голове одна и та же картинка. Смерть, боль и люди без души и сердца, но нет, они же всё-таки люди, у них тоже есть семьи и есть те, кто дорог сердцу. Да, да, сердце и душа у них тоже есть. Просто у кого-то они каменеют с годами, потому что так проще, потому что нельзя людей пачками в землю зарывать, а потом спокойно приходить домой и целовать детей в лоб перед сном. Нельзя, но кто-то всё же умудряется. Морок вот к примеру семьёй так и не обзавёлся, да и родители его давно погибли. Автомобильная авария, никакого криминала и от этого ещё больнее. Он может даже в чём-то понимает тех детей, которые друга лишились так глупо. Когда человека убивает другой человек, то можно ненавидеть, можно жить ради мести, хоть она никогда и не приносит облегчения, потому что жизнь близкого этим не вернуть. И совсем другое, если человек умирает от рук природы, собственной глупости или несчастного случая. Кого тут винить, кого ненавидеть? Разве что — самого себя, потому что недоглядел, потому что не успел сказать главного и попрощаться скорее всего, тоже не успел. Все мы люди и какими бы каменными не были наши сердца, теряя близкого, мы чувствуем одно и тоже.       Та девчонка, Мила, Морок не был с ней знаком лично, но пытался защитить. Почему? О, причина до банального проста. Когда родители Морока (тогда он ещё жил под своим обычным именем, данным ему родителями — Сехун) погибли, ему было всего девятнадцать. Уже не ребёнок, но и взрослым не назвать. Потерянный, одинокий и не знающий, что ему делать и чем заняться в жизни. Не было ничего удивительного в том, что мальчишка попал в мафию. Сначала это казалось чем-то завораживающим, у него появились деньги, доступ к алкоголю и легкодоступным женщинам и даже какая-никакая — цель в жизни. Вот только, стоило ему прийти вечером в родительский дом, как всё это развеивалось как дымкой. Его жизнь была дерьмом, он собственноручно закапывал себя в могилу и что самое ужасное — он прекрасно это понимал. Единственные люди, которые вытаскивали его из этого дерьма, которые готовили ему, заботились и любили почти как родного сына — были родители Милы. Точнее, Милы у них тогда ещё не было.       Семейная пара Пак, были милейшими людьми. Они ладили со всеми соседями и в том числе с родителями Сехуна. У них было прекрасно всё и для счастья не хватало лишь одного элемента — детей. Судьба порой была жестокой и так уж вышло, что семья Пак не могла зачать ребёнка, но даже от этого они не унывали, одаривая любовью всех соседских детишек и полностью переключившись на Сехуна, когда его родителей не стало. Они считали мальчика замечательным человеком и продолжали так считать даже после того, как начали ползти слухи о его причастности к мафии. Сехун об этих слуха узнал, но тянул время, не хотел уезжать с родной улицы и бросать милую семейную пару, которая может и не заменила ему родителей, но определенно стала лучом света в беспроглядной тьме. Вот только, когда и до босса дошли эти слухи, он быстро приказал Сехуну переехать и выбора у него не было.       Сехун не попрощался с милой семейной парой, потому что очень боялся разбить сердце, нет, не им, самому себе. Напоследок он сделал им подарок, который они с благодарностью приняли, только благодарили они не Сехуна, а Бога, потому что о причастности Сехуна к этому подарку, они были не снов не духом.       Вообще-то, это была довольно грязная и кровавая история, которая даже спустя почти двадцать лет, не давала ему спать спокойно. Это было обычное дело, всего лишь одно «из», но всё-таки именно оно намертво въелось в память. А всё потому, что это было первое дело Сехуна, в котором он столкнулся с проблемой. Маленькой, живой, светловолосой и удивительно спокойной — проблемой. Когда родители этой самой «проблемы» были устранены, ребёнок сидел на полу в луже крови и непонимающе смотрел в глаза убийцы своей матери. Да, Сехун убил мать ребёнка, отца прихлопнул кто-то другой из их шайки, Сехун не то, чтобы особо смотрел. Вот только когда ребёнок как ни в чём не бывало вылез из своей кроватки и сел напротив Сехуна, у того внутри что-то оборвалось и разбилось вдребезги. Это была девочка и на тот момент я не знал сколько ей было лет, но выглядела совсем уж мелкой, не больше двух лет, уже потом я выяснил, что оказался прав, ей было почти три года. Девочку звали Мила, как я тоже потом выяснил и эта самая Мила смотрела на меня так, что хотелось на колени встать и прощения вымаливать. Не плакала, не кричала и напуганной не выглядела, только в детских маленьких глазках был какой-то немой вопрос «почему» и осуждение лютое. Сехун прекрасно понимал, что он всё это надумал, ребёнок в её возрасте еще не понимает ничего и надо было бы просто радоваться тому, что не ревёт и шумиху не поднимает, иначе её бы быстро «успокоили», вот только даже не смотря на её спокойствие, делать с ней что-то надо было. Ребята с которыми он тогда на дело пошёл, сразу предложили её к родителям отправить, но Сехун натянул на лицо гаденькую улыбку и соврал, сказал, что знает куда её можно сдать и хорошо получить за это, ребята согласились с условием, что тот поделит с ними сумму за продажу ребёнка. Сехун согласился и уже через неделю отдавал им крупные суммы, вот только никто из ребят не знал, что ради этих сумм ему пришлось продать родительский дом.       Это был первый раз, когда он обманул босса и свою мафиозную «семью». Девочку он отдал туда, где точно знал, что о неё позаботятся и вырастят в любви. Подстроил всё очень красиво и семья Пак даже не догадывалась, что Сехун как-то причастен к тому, что им предложили удочерить девочку иностранку. Гораздо сложнее оказалось провернуть всё так, чтобы девочке не меняли имя. Сехун и сам не знал почему, но ему было важно оставить у девочки имя, данное ей родителями. Он вообще ощущал, что должен ей, вот и присматривал аккуратно и издалека. Всё было хорошо ровно до того момента, пока сын босса не влюбился в того самого ребёнка, которого Сехун так старался уберечь от мафии. Пути Господни неисповедимы, а судьба та ещё сука. Уже тогда Сехун точно знал, что до глубокой старости не проживёт, так и не заведёт семью и детей у него не будет.       Так что, стоя сейчас здесь и смотря в глаза своей смерти, а он точно был уверен в том, что именно Чон Чве станет его погибелью, он лишь надеялся на то, что девочка всё-таки выживет и что его последняя веточка помощи, всё-таки дотянется до них. — В чём признаваться то, босс? Раз спрашиваете, значит и сами уже знаете достаточно. Мои слова ничего не изменят. — Ну что ты, я знаю лишь о том, что ты защищал девчонку, а вот почему ты это делал — остаётся для меня загадкой. — А вам правда интересно знать? — Морок, нет, Сехун задорно улыбается, так, как не улыбался уже давно. Это его конец, но он улыбается, потому что устал и потому ничего его здесь и не держит. Он не был хорошим человеком и на рай рассчитывать не приходится, да и не верит он в Бога, но какая разница? — Вообще-то, — босс делает вид, что задумался и в излюбленном и жесте, потирает подбородок рукой, а потом переводит ледяной и безразличный взгляд на свою правую руку. — Нет.       Выстрел не разрывает тишину комнаты, потому что босс не любил шум и всегда использовал глушитель. Тело тоже не падает на пол, потому что его поддерживают два человека. Получается, что человек вроде бы умер, но тишина такая, как будто и не произошло ничего. — Уберите это из моего кабинета, — морщится от отвращения Чве и откидывает пистолет на стол, предварительно поставив его на предохранитель.       Потерять правую руку в разгар охоты — это конечно не очень приятно, но не смертельно, для Чон Чве конечно же. Несмотря ни на что, он был сейчас более чем доволен, ведь нашел новый рычажок давления на собственного сына. Он помнит и досконально изучил каждого из его дружков, так что он точно знает по кому можно ударить, чтобы это точно коснулось Чонгука. Чве прекрасно помнит любимого хёна своего сына и так же он помнит, как однажды уже пытался запугать мальчишку и столкнул мотоцикл того с обрыва. Не умер, жаль, но то лишь вопрос времени. А сейчас игра приобретает новые краски, ведь у Юнги есть горячо любимые мама с сестрой и он не озадачился вопросом их поиска, а вот Чон Чве озадачился и уже нашёл.

***

      Дожидаюсь пока все выйдут из кабинета и тенью следую за Чоном. Юнги чувствует мой настрой и пытается как-то притормозить, но я лишь отмахиваюсь от друга и нагнав несносного мужчину в коридоре, пихаю его со всей своей силы в плечо, хотя кажется, что себе я сделала гораздо больнее, чем ему. — Ну что ещё? — Чон выглядит откровенно заебавшимся и даже не пытается сделать вид, что расположен на беседу со мной, но мне как-то плевать. — Ты не останешься один в особняке! Совсем что-ли спятил? — Я не буду один, здесь будет чёртова куча охраны и мои родители, просто поужинаем вместе и разойдёмся, — с ядовитой улыбкой отвечает парень и разворачивается, чтобы уйти, но я цепляюсь за рукава его толстовки. — Чон, мать твою, Чон Гук! Не смей так поступать, это не только твоя война, она наша общая и я не оставлю тебя! Совсем с ума сошёл, да я же изведусь от страха! — А я изведусь от страха за тебя, если буду знать, что ты в этом особняке! — Чонгук не выдерживает и тоже повышает голос. У него взгляд загнанного зверя и я подхожу к нему ближе, соприкасаясь лбами и не давая себя оттолкнуть. — Ты не можешь вновь и вновь поступать так. Не можешь постоянно решать за меня. Я тебя тут не оставлю. Либо уезжаем вместе, либо вместе остаёмся, — мой голос опускается до шёпота и в глаза я не решаюсь посмотреть. — Любишь что-ли? — с усмешкой спрашивает парень. — Люблю, — просто отвечаю я и чувствую, как чужое дыхание сбивается. — Но это ничего не меняет между нами, — не вопрос, утверждение. — Нет. — Иногда я думаю, что мне было бы гораздо проще, если бы тебя не было в моей жизни, — приближается ближе, заправляет прядь волос за ухо, оставляет еле ощутимый поцелуй на лбу. — Но тут же понимаю, что живу ради тебя.       Это не пресное «люблю» — это гораздо больше и от этого дышать сложно. Я сама не знаю, как мы загнали себя во всё это, но нам вместе точно никак. Нам бы просто знать, что живы, что дышим и что счастливы. Одной любви мало во взрослой жизни, слишком много дерьма пережили, слишком много боли причинили, слишком запутались и не распутать уже. — Не уедешь значит? — так же шёпотом спрашивает Чонгук. — Только если с тобой, но ты ведь не уедешь?       Мягкая улыбка и опущенная вниз голова. Он оставит меня здесь, он сдается и я это вижу. Хорошо, значит пройдём через это вместе, вот только… — Мила, Юнги, вы не могли бы зайти в мой кабинет?       Я резко поворачиваюсь на голос Аризу и впервые вижу эту женщину такой растерянной. Она стоит в дверях своего кабинета и мимолётно посмотрев на Юнги, переводит взгляд на меня. Я если честно даже и не знала, что друг всё ещё стоят в коридоре и ждал меня. Не знаю, сколько он слышал из нашего разговора, но щёки начинают пылать. То, что было сейчас между мной и Чоном — слишком лично, никто не должен был видеть и слышать. — Почему именно мы? — Юнги находится первым и задаёт логичный вопрос. — Нам пришло послание для Милы, — Аризу видит, как её сын порывается что-то сказать и поднимает руку вверх, в предупреждающем жесте. — Нет, Чонгук, пока что это тебя не касается. — Ты сказала, что пришло послание для Милы. Почему Юнги это касается, а меня нет? — холодно уточняет Чонгук. — Потому что… — Аризу вновь бросает взгляд на Юнги, но теперь в её взгляде плещется какая-то жалость и мне сразу становится не по себе. — Послание для Милы, но оно напрямую связано с Юнги.