Одержимость звездами

2 марта 1981 Потепление воздуха со сменой времени года беспокоит Дану. Ее бледное лицо любит краснеть на жаре, а кожа, как сорока, охотящаяся за украшениями, собирать капельки пота под тяжелой завесой волос, в ложбинках ладоней и под скромной одеждой, слишком теплой для весны. Она всегда боялась, что, если снимет ее слишком рано, отец узнает, что она никогда и не хотела ее носить. Потребность, словно змея, сбросить с себя кожу и быть чем-то большим будет ясна, как день, если тщательно не скрыть ее под покровами одежды. Список маленьких непослушаний и преступлений против воли Божьей, находящихся под четким бдением отца, должно быть, выцарапан на обнаженной коже и очевиден его взору: вот здесь она упомянула Его имя всуе, а здесь она не захотела стать послушной женой, а здесь впервые прикоснулась к себе и заплакала в подушку от стыда из-за запретного чувства. Вот тут она не исповедовалась и несла свой грех, как драгоценную тайну, столько раз, что не сосчитать. Коридоры местной старшей школы никогда не бывали достаточно прохладными в это время года. Как будто нарастающая жара коварно и настойчиво подкрадывается к ней, пока проклятый крестик не прилипнет к груди. Чем благоприятнее становится погода, тем буйнее становятся ее одноклассники, а она — молчаливее в ожидании спасительного января, пока они пробегают хохочущими стадами, заставляя ее прятаться у своего шкафчика. Зима всегда занимала особое место в сердце Даны, холод как преграда между воздухом и бегущей по венам кровью. Тишина застыла у нее во рту, крепко обосновавшись на губах. Вот она заснула во время мессы, когда ей было семь, и ее мать ущипнула ее так сильно, что остался синяк, чтобы Он не заметил ее малодушия и не разочаровался, и вот она сидит прямо и спокойно, вытянувшись по стойке смирно, но Он все равно разочарован. — Они будто не замечают меня, — подмечает голос, прерывая ее мысли, и она оборачивается, — Наверное, ты думаешь, что за столько времени я мог бы уже привыкнуть. Это он, мальчишка, приехавший с севера, инородный объект, вшитый в их маленький пригородный мирок застоявшихся привычек. Малдер, кажется. Когда его семья прибыла сюда, это имя разнеслось по всему городу, от дома к дому, и оно становилось все тяжелее, обрастая грузом сплетен и скандалов, разразившихся после того, как они не появились на мессе в то воскресенье, пропустив и последующие. С тех пор она слышала всевозможные россказни: о происхождении его семьи, о его богатых родителях, о том, что его сестру отправили в школу-интернат за океан сразу же после переезда в город — то ли из-за якобы плохого поведения, то ли потому, что Малдеры с их самодовольным отношением ко всему, посчитали ее слишком умной для скромных школ Провиденса в штате Канзас. Слухи о последнем предположении не совсем однозначны, но людская молва осуждающе относится к обеим версиям. Оставшемуся здесь ребенку Малдеров, судя по тому, что слышала Дана — не то, что бы она очень внимательно прислушивалась к сплетням — уже восемнадцать, и он совсем не ребенок. И сейчас он стоит перед ней, опираясь плечом о шкафчик, в который врезался из-за шумно пробегающей толпы. Линия его носа выглядит строго и элегантно, а линия челюсти — еще строже. Дана не может оторвать глаз от того, как двигается его кадык, когда он сглатывает. — Они не знают тебя, — произносит она наконец тихо, теребя рукав свитера. После долгого молчания ее собственный голос кажется ей чужим. — Должно быть, тебя тоже. — Я на это и рассчитываю. Она не собиралась быть такой откровенной. На миг она подумала, что это все ошибка, но затем его полные губы расплылись в улыбке, а блеск его светлых глазах стал ярче солнца. Ее щеки, наверное, покраснели, но в кои-то веки она не против ни этого чувства, ни того, как по ее груди медленно разливается тепло. — Ты ведь местная, — подмечает он, как будто это не относится ни к кому другому, кроме него самого. — А ты нет. — Уже да, — пожимает он плечами, не проявляя особого восторга от этого факта, — Думаешь, они примут меня через пару недель? — Сомневаюсь, — не колеблясь отвечает она, — Ты другой. Чересчур другой. По ощущениям он не похож на другого, по крайне мере для нее. И это ощущение кажется странным. Она старается сильно не думать об этом, не говоря уже о том, чтобы озвучить вслух. Тем не менее, неизбежность того, что люди в этом здании, да и во всем городе продолжат воспринимать его непостижимо и неоправданно другим, вполне реальна. В конце концов, ее личного мнения он не спрашивает. — Спасибо, — если он и догадывается, что она что-то от него скрывает, то не подает виду, и на его лице появляется лукавая улыбка. — Пусть лучше не принимают. Все равно оно того не стоит, — говорит Дана, пытаясь оставаться равнодушной, даже несмотря на его неоспоримое обаяние, — Потащат тебя на дно. — Они и тебя тащат на дно? Вопрос кажется неожиданным, учитывая, что они разговаривают впервые. Он как будто прощупывает почву. Но в серьезных чертах его лица есть что-то любопытное и заслуживающее доверия, такое по-детски легкое и доброе, что ей хочется прижать его к своей груди и не отпускать. — Меня скорее волнует, смогу ли я когда-нибудь отсюда выбраться, — отвечает она, понимая, что у нее не получится ему солгать, даже если она сильно этого захочет, — Трудно ощущать себя свободным, если родился в таком месте. — Я на это не куплюсь, — он отрицательно качает головой. Наверняка он сейчас пытается изучить ее так же, как она его, — Я вырос среди людей, которые не видели выхода, стоя у открытых дверей, скорее всего из-за суеты, в которой их воспитывали. Он кажется совершенно серьезным, при том, что он все еще улыбается, и судя по напряженности его взгляда, она уверена, что он видит ее насквозь, смотрит прямо ей в сердце. Дана нервно сглатывает, пытливо наклоняет голову и притворяется, будто там нет ничего, что стоит от него спрятать. И вот ее мысли наполнены им, вместо Него, и вот перед ней предстает что-то, кроме Шабата *. Она хочет быть увиденной, она не чувствует нужды в покаянии, ни капельки. — Дело не в месте, — пожимает он плечами, — Его влияние незначительно, слишком много обстоятельств должно совпасть, чтобы действительно произвести нужный эффект. Все зависит от человека и его потенциала. Судьба властна над природой, природа над воспитанием. Мы все пришли из космоса, ты же в курсе? Мы все — звездная пыль. — Звездная пыль, — передразнивает она, поднимая бровь. Звучит, как одна из невероятных идей, которые озвучивала Мелисса, когда они были детьми. — Что, слишком драматично? Она рассмеялась, совершенно того не ожидая от самой себя, — Хочешь сказать, я зря верила учителю биологии и его теориям о жизни, основанной на углероде? — А ты думаешь, откуда взялся углерод? — очередной вопрос — очередная вспышка в его ярких глазах. Кажется, в нем полно и того, и другого. — Полагаю, ты скажешь, что из звездной пыли. — Умно, — подмечает он, и ее щеки заливаются краской, — Да, из звездной пыли. Фактически, каждый элемент на Земле образуется в результате столкновения звезд. — Это похоже на правду, — произносит она, вместо того, чтобы сказать, что уже читала об этой теории и что проводит чересчур много свободного времени, прячась в секции «наука» в местной библиотеке, — Но между этим фактом и утверждением, что мы все произошли из звездной пыли, слишком уж большой скачок. — Возможно, — соглашается он, — Но если один маленький шаг для человека — это огромный скачок для человечества, тогда что является огромным скачком для человека? — Абсолютно то, как ты это и назвал — сам скачок. Теперь его очередь смеяться, и она не может сдержать улыбку, слыша его смех, с головы до ног согретая его восторженным выражением лица, когда он смотрит на нее. — Говоря о названиях, — говорит он, — Думаю, мы забыли представиться. — Думаю, да, — отвечает она, борясь с желанием сказать ему, будто ей кажется, что знает его уже очень давно. Вместо этого она протягивает ему руку, — Дана Скалли. Но я стараюсь лишний раз не напоминать людям, кто мой отец. — Малдер, — он берет ее руку и наклоняет голову, прикасаясь губами к костяшкам ее пальцев, вместо того, чтобы пожать ее, все еще очаровательно улыбаясь. Ее кожа зудит, ощущение ползает вверх-вниз по рукам, спускаясь к животу, ослабляя ее до мозга костей. Она решает, что это просто весенняя жара наконец добралась до нее, сразу понимает, что это ложь, и надеется, что ее лицо не слишком сильно раскраснелось, — Фокс Малдер, если быть точным. Но я предпочитаю фамилию. Что бы кто ни говорил, мне еще не надоело жить. — Тогда просто Малдер, — произносит она, и если ее голос прозвучал ниже и более глухо, чем обычно, то она почти уверена, что он недостаточно ее знает, чтобы заметить разницу. — Хорошо, просто Дана. Ее пальцы все еще зажаты в его руке, и пока их зрительный контакт тянется дольше обычного, в ее уме всплывает слово, которое он использовал до того, как начать нести чушь о звездой пыли. Потенциал. Реакция, ожидающая своего часа. То, кем может стать человек, или чем могут стать двое. — Нам стоит сходить куда-нибудь сегодня вечером, — говорит он тихо и многозначительно, будто посвящая ее в одну из величайших тайн вселенной. Дана кивает, не успев даже подумать. Он выглядит ошарашенным, и она на мгновение задается вопросом, не слишком ли быстро она согласилась — она едва его знает, и ей придется держать его в тайне от семьи, и она даже не спросила, куда он хочет ее отвести. Возможно, он даже предложил ей это не всерьез. Но затем, прежде чем она успевает начать бранить себя, он делает шаг в ее сторону, на лице все то же милое восторженное выражение. Когда его близость заставляет что-то глубоко нее внутри растаять, она внезапно убеждается, что готова идти с ним куда угодно. И вот она посмотрела наверх, охваченная благоговением, но не в поисках Бога или Небес. Он настойчиво проводит большим пальцем по тыльной стороне ее ладони, как будто стирает иней с оконного стекла, и она думает, что в конце концов может полюбить весну. 31 марта 1981 Перед тем, как повернулась ручка двери, не раздается ни звука, и тогда Дана понимает, что это ее сестра. Коротким стуком в дверь оповещает о себе их мать, врываясь затем, не дожидаясь приглашения. Перед переездом Билл обычно выкрикивал имя Даны голосом, жутко напоминающим голос отца. Чарли нерешительно стучит три или четыре раза. Раньше это была тоже комната Мелиссы, поэтому она не против. У Даны в запасе ровно четыре секунды, чтобы запихнуть брелок под подушку, пока дверь не откроется полностью, и привести себя в состояние, более-менее соответствующее ее привычному стоицизму. С того момента, как Мелисса вошла в комнату, стало ясно, что она на это не купится. Они садятся вместе на край кровати Даны, будто они все еще подруги, пялясь на пустую кровать Мелиссы, стоящую в другом конце комнаты и заваленную старыми детскими игрушками, которые уже давно только собирают пыль. У подножия кровати лежит стопка излюбленных книг — тех, которые Дана время от времени перелистывает, скучая по былым временам, когда все казалось совсем другим — «Маленький городок в прерии» и «Эти счастливые золотые годы», увековеченные в ее памяти вместе с остальной серией книг и образами Мисси в роли Мэри и себя в роли Лоры, лежат на «Черной красавице» и «Мисти из Чинкотига». Прикусив нижнюю губу, Дана пересчитывает распоротые швы и зацепки на старом одеяле своей сестры. Много лет назад, когда Мелисса перестала быть ее близкой подругой и стала соревноваться с ней, Дана обращала внимание на эти недостатки чуть ли не каждую неделю, с целью напомнить Мелиссе и всем другим, кто захотел бы слушать, что она была лучшей, более опрятной дочерью. Сейчас это кажется смешным. Хорошенькая, податливая и способная постоянно сидеть ровно Мелисса обогнала ее по всем фронтам, по крайней мере теперь, когда они выросли и стали девушками. Их соперничество переросло в почти полное отсутствие общения, и Дана понимает, кто из них в этом виноват. Крепко сжав руки в коленях, Дана сидит в ожидании того, что ее в очередной раз ткнут в это носом. Но Мелисса пока не промолвила ни слова, ее поза кажется робкой, а взгляд беглым, и Дана понятия не имеет, для чего еще она могла прийти. — Как поживает твой парень, Мисси? — спрашивает она, прекрасно зная, что Мелисса уже давно игнорирует его звонки. — Отлично, — отрезала Мелисса, напрягая спину, словно готовясь к драке, — А твой? — Не понимаю, о чем ты говоришь, — решительно говорит Дана, мельком взглянув на подушку возле Мелиссы, чтобы убедиться, что подарок Малдера надежно спрятан. Она тут же осознает свою ошибку, но Мелисса уже засовывает руку под подушку, чтобы вытащить его. — Аполлон-11, — читает Мелисса, поджав губы, — Что этот такое? — Брелок, — процедила Дана, выхватывая из ее рук безделушку и складывая ее в ладонь. — В жизни бы не догадалась, — невозмутимо отвечает Мелисса, — Ну и как его зовут? — Кого? Малдер подарил ей его неделю назад, как напоминание о том первом разе, когда она рассмешила его. Оказывается, пригласить тебя на свидание спустя несколько минут после нашего знакомства было моим огромным скачком, сказал он ей с дерзкой улыбкой на лице. И, думаю, я не прогадал. Именно в тот момент она совершила свой огромный скачок, когда притянула его к себе и подарила первый поцелуй. Она тоже не прогадала. — Раньше мы все друг другу рассказывали, — заметила Мелисса, в ее голосе слышится отчаяние. На секунду Дана удивляется: неужели Мелисса пришла к ней в комнату не для того, чтобы подпитать свое эго, как ей показалось вначале? В конце концов, это правда — когда-то они рассказывали друг другу все. Но тогда у них было много общего — их объединяло желание однажды вырваться из этого места и добиться чего-то. Но Мелисса сдалась. Теперь она встречается с хорошими мальчиками-католиками, будто это ее обязанность, и смахивает с себя их руки, когда они пытаются ее обнять. Она съеживается при упоминании о грехах плоти во время проповеди, награждая восемнадцатый стих шестой главы послания Коринфянам шокированным вздохом, а двадцать второй стих восемнадцатой главы Левита — до боли искренним вздрагиванием. Она уже далеко не анклав бережно хранимых секретов, которые Дана ей когда-то вверяла, особенно сейчас, когда ей действительно есть, что скрывать. — Больше нет, — говорит Дана, настаивая на своем. Малдер до сих пор в хороших отношениях со своей сестрой, вспоминает она. Ее отправили в интернат задолго до того, что утверждают сплетни — она не появлялась дома уже два года. Интересно, сидели ли они с Самантой в одной комнате, как она сейчас с Мелиссой, и шептались о разном, чтобы их не услышали родители. — Не все потеряно, — бормочет Мелисса. Дана ничего не отвечает, вместо этого накручивая брелок на палец и чувствуя, как пылают ее щеки от воспоминаний о ее с Малдером поцелуе. Он знает ее, как никто другой. Даже Мелисса, знавшая ее когда-то лучше всех. Шагая в ногу с ним, она понимает, что может пойти куда угодно, быть кем угодно, и все равно чувствовать, что ее понимают, особенно, когда он так любуется ею. Ее учили, что существуют определенные типы отношений, которые должны существовать в нескольких формах одновременно: дочери должны быть прилежными ученицами родителей, жены должны быть прислугой своим мужьям, сестры — сообщницами и исповедницами. И лишь недавно она поняла, что пары, партнеры, любовники, должны быть друг другу самыми близкими друзьями. Проходит несколько минут, после чего Мелисса встает, на ее лице читается то самое четко отшлифованное спокойное выражение, которое она надевает, как маску. — Я никому не скажу, ты же знаешь, — обещает она на полпути к двери, — Я бы не стала этого делать. Кем бы он ни был. — Так ведь нечего рассказывать, — лжет Дана. Мелисса уходит так же незаметно, как и пришла, ручка двери бесшумно поворачивается у нее за спиной. 8 апреля 1981 — Самый неугодный житель Провиденса у провода. — Малдер, это я. — Дана! Чем занимаешься? — Делаю домашнее задание. — Почему я не удивлен… И что же натолкнуло тебя на то, чтобы позвонить мне в этот прекрасный вечер среды? — А нужен повод? — Конечно, нет. Я думал о тебе. Но это для тебя не новость. — Малдер… — Чем хрустишь? — Пронесла к себе в комнату пакетик соленых претцелей. — Возмутительно! — Не вздумай дразнить меня, Фокс. — В жизни бы не подумал. — Ты чем занят? — Домашкой. — Да, конечно. — Подловила. Читаю «Автостопом по Галактике». — Снова? Разве ты не закончил ее на прошлых выходных? — Прочитать книгу всего раз приемлемо только в том случае, если книга недостаточно хороша, Дана. — Это условие ограничивается романами, или ты в своем обобщении учитываешь также научные тексты? — Ну, я прочитал учебник биологии дважды. Это годится в качестве ответа на твой вопрос? — Вообще-то, я не спрашивала, как тебе удалось сдать биологию несмотря на то, что ты никогда не делал домашнее задание вовремя, так что нет. — Ну и кто кого теперь дразнит? — Плюс, у тебя фотографическая память, разве нет? Зачем тебе читать что-то дважды? — Эм…эйдетическая память. И она неточная. То есть, я не могу по желанию листать роман в своей голове. — Интересно, как все же работает эйдетическая память. Если это вообще возможно научно объяснить. — Конечно, тебе интересно. — Жаль, что в старших классах не проводят курсы по неврологии, например. Я знаю, что воспоминания формируются в миндалевидном теле и гипоталамусе, но ни малейшего представления не имею о самом процессе. — Обожаю слушать, как ты говоришь о науке. — Не заставляй меня вешать трубку, Малдер. — Знаешь, у меня тут на полке как раз стоит книга, которая предположительно доказывает и объясняет существование эйдетической памяти. — Да? — Ага. — Скажешь, как называется, или мне придется поверить тебе на слово? — Ну же, Дана, разве ты мне не доверяешь? — Мне хватает людей, которые заставляют меня обходиться слепой верой всю свою жизнь, Малдер. Есть причина, по которой я ненавижу ходить в церковь. — С этим не поспоришь. — У тебя на полке не стоит книга, предположительно доказывающая и объясняющая существование эйдетической памяти, так ведь? — Да. Но есть другая, доказывающая существование внеземных форм жизни. — Очень смешно. — И еще пара томов, доказывающих существование Лох-несского чудовища. — Ну да, а библия на прикроватном столике моей матери доказывает существование всемогущего Господа. — Не уверен насчет конкретно этой небесной силы, но еще у меня есть книга, доказывающая обоснованность астрологии. — Мне казалось, ты недавно говорил, что не смог найти ни одного четкого доказательства, что астрология — обоснованная наука. — Я все еще не могу определиться. И согласно…странице пятьдесят шесть, это все потому, что я Весы. — Все, я кладу трубку, Малдер. — Подожди! — Не вздумай рыться в этой книге в поисках сведений о Рыбах. — Я все еще тебе нравлюсь, ведь так? — Несмотря на то, что ты без конца твердишь и веришь в безумства? — Даже несмотря на то, что я без конца твержу и верю в безумства. — Нравишься. Даже слишком. Никому не говори. — Ты единственная, с кем я обожаю постоянно разговаривать. — Увидимся завтра, Малдер. — И что, ты даже не признаешься в ответ, что любишь наши небольшие беседы? — Умей останавливаться, когда ты на пике, иначе я найду другого мальчишку, с которым буду тайком целоваться под трибунами. — Ты же несерьезно. — Нет, несерьезно. — И мы никогда не целовались тайком под трибунами. Мне стоит быть к этому готовым? — Пока, Малдер. 17 апреля 1981 Ночь еще не наступила, но пока Дана позволяет ему подтолкнуть ее твердой рукой к машине, вечер потихоньку ложится на город. Насколько известно ее семье, она пошла в кино с Эллен. Насколько известно Эллен, она сидит дома и занимается в своей комнате. Насколько это известно ей самой, она не появится дома допоздна, разгоряченная и вся дрожащая после нескольких часов, наслаждаясь вниманием Малдера, и только это имеет значение. — Мы поедем обратно в книжный? Он садится на водительское сиденье, когда она захлопывает дверь, и с улыбкой поворачивается к ней. Его рука ложится на ее, теплая и сухая, большой палец скользит под ее ладонь, и ей кажется, что она чувствует его по всему телу. — Если хочешь, — он пожимает плечами, делая паузу, чтобы подумать, разгрызая семечку и бросая шелуху в подстаканник, — Или можем поехать на танцы. — Танцы? Он кивает, полный энтузиазма и желания угодить ей. Он ей очень, очень нравится. Он возил ее на ужин в кафе в соседнем городе, где они держались за руки под столом, озорно оглядываясь на других посетителей. Они ездили в большие антикварные магазины за мили отсюда, чтобы порыться в остатках чужих человеческих воспоминаний, как детективы, шепча друг другу секреты, как лучшие друзья, и нежно целуясь за книжными полками. Однажды вечером он повез ее в какую-то глушь, накинул одеяло на капот машины, и они любовались звездами. Сказал, что частенько любит проводить так время. Он часами рассказывал ей истории и мифы о разных созвездиях и факты о космосе, которые вычитал в учебнике. Мифы и факты перепутались по мере его рассказа, так что в какой-то момент ей стало все равно, что есть что. В тот вечер они только держались за руки и разговаривали, но это был самый сокровенный опыт в ее жизни, будто он впустил ее в свой мир и шаг за шагом раскрывал свои тайны. Она еще не сказала ему, но последнее свидание, возможно, было ее любимым. Он еще не говорил ей, но ей кажется, что он буквально трещит по швам в ожидании того, кто искренне будет слушать. Она часто раздумывает над его гипотезой о людях из звездной пыли и задается вопросом, является ли его увлеченность космосом своеобразным переносом, более безопасным проявлением увлеченности окружающими. — Малдер, и куда же ты собрался отвезти меня танцевать? — это не спор, даже не протест. Идея кажется настолько диковинной, что Дане просто из принципа нужно быть против, чтобы он воодушевил ее этим предложением. — За два города отсюда, — отвечает он тут же, заправляя прядь волос ей за ухо. Сегодня они распущены, лежат на ее плечах — густые и волнистые — как раз, как он любит. Он из тех, кто строит планы, а потом преподносит их так, будто это только что пришло ему на ум — импровизирует подачу, но методично разрабатывает порядок действий. Эту его черту она полюбила очень быстро, поскольку она располагает ее безоговорочно доверять ему и брать ее с собой, куда ему не заблагорассудится. Поднеся ее руку к своим губам, он целует костяшки ее пальцев. Она бы отругала его за то, что он нечестно пользуется своим преимуществом, если бы только имела желание вообще что-то сейчас говорить. Прошел всего месяц, а она уже по уши влюблена. Все остальные меркнут на его фоне. — Вдруг нас кто-нибудь увидит, Малдер? — ей удается прошептать, когда он кладет ее руку себе на ключицу. Она тревожится не только за себя, но и за него тоже. Ее отец со своими приспешниками, насколько она поняла, уже довольно давно пристально следит за его семьей. — Я учел это, выбирая место, — уверяет он. Она прижимает кончики пальцев к его коже, нежная плоть у основания шеи поддается ее прикосновениям, — Никто нас не узнает, крошка. Она разинула рот от изумления, и его взгляд тут же упал туда, словно камень в воду. — Крошка, — повторяет она свое новое ласковое прозвище, и эта новизна заставляет ее трепетать. Она хочет, чтобы он снова повторил его. Она хочет, чтобы он сделал еще один шаг, чтобы сказал «ты — моя», обхватывая ее талию своими большими руками и лаская губами ее шею, пока на ней не останется синяков. Она хочет, чтобы он притянул ее к себе, посадил ее на колени и говорил это снова и снова, целуя ее влажные губы, чего он еще не решается сделать, и продолжит сопротивляться своих желаний, пока она сама ему не скажет. Она хочет, чтобы он вытащил ее из скорлупы вместо того, чтобы постепенно выманивать ее оттуда, как делает это сейчас. — Да, крошка? — повторяет он. Звучит так, будто он дразнится, но в его глазах лишь серьезность и внимание. — Малдер, — дрожащим голосом произносит она. Ее учили, что нужно стыдиться этих ощущений. Желание — это грех. В мыслях возникает воспоминание, как в воскресной школе их учили, что если не можешь держать руки при себе, то на них нужно сесть. Жар, который, она чувствует, разгорается у нее в животе, настолько невыносим, что она чуть не делает это. Но вот он целует ее ладонь, дрожащими ресницами он прикрывает глаза, и она забывает обо всем. Ее руки перестали повиноваться тем старым заученным привычкам уже давно, может, несколько недель назад, еще в тот день, когда он поцеловал одну из них в знак их встречи. Кажется, с тех пор ее руки живут собственной жизнью, с каждым днем позволяя себе большее. И вот они уже ложатся ему на щеки, пальцы цепляются за острую челюсть, притягивая его ближе, позволяя ей прильнуть к его губам. Его пальцы скользнули в ее волосы, она чувствует его губы, мягкие и пылкие, когда проникает языком в его рот, пачкая их невинный поцелуй, как грязь, поднимающаяся со дна воды. Она словно говорит ему, признается в том, что так долго боялась рассказать. Она отклоняется назад, но только на мгновение, чтобы послушать его дрожащее дыхание, и едва не теряется в мыслях, воображая всевозможные удовольствия, которые сулят ей его сияющие мокрые губы. Когда она вновь тянет его к себе, он не сопротивляется, ослабленный от того, что она забрала весь воздух из его легких, возможно, его учащенное дыхание не дает ему возразить. Мысль о том, что она может лишить его дара речи, опьяняет так же, как тепло, которое просачивается в ее нутро, когда она чувствует соленый вкус подсолнечных семечек на его нёбе. — Поехали на танцы, — произносит она, не разрывая их объятий, ее губы в миллиметрах от его. Он кажется ей еще красивее, когда вот так тяжело дышит, и она понимает, что влюбится, окончательно и бесповоротно; возможно, это уже происходит. А может, она знала его всю свою жизнь, и то, что происходит между ними, уже произошло, что влюбляться не придется, потому что она уже влюблена. Одурманенная, она садится обратно на пассажирское сиденье, поставив одну ногу на кожаную обивку. Он кивает, еще полностью не оправившийся от поцелуя, улыбается, смотря на руль и переводя дыхание. — Ты такая…— он вдруг замолкает, качая головой и поворачивая ключ в зажигании. — Какая? — спрашивает она, будто бы не понимая, что он хочет сказать. — Ты… Я не знаю, чего от тебя ожидать, — отвечает он. Это не то, что она ожидала услышать. Машина заводится, и она крепко сжимает губы, когда дрожь двигателя пробирается по шву ее джинсов, пробуждая искры в ее животе. — Я так не считаю, — парирует она, отрицательно качая головой. Он оглядывается на нее с любопытством, будто пытаясь понять, что она имеет в виду, — Думаю, ты определенно знал, что я из себя представляю и чего хочу, с того момента, как увидел. Он нащупывает ее руку на подлокотнике, их пальцы переплетаются, как кусочки пазла. — Может и знал. — Хмм. — Тебя это беспокоит? — вопрос кажется ей излишним. Она дрожит на его пассажирском сидении, опьяненная адреналином, желанием и головокружительным чувством, будто ей прямиком в руки идет то, чего она всю жизнь хотела, но о чем никогда не догадывалась. Она молчит. Изгиб ее большого пальца под его ладонью и резко втянутый сквозь распухшие от поцелуя губы воздух говорят сами за себя. Пока он смотрит на дорогу, она наблюдает за ним, смотрит на его напряженную угловатую челюсть, крепкое предплечье, придерживающее руль, на выпирающую ткань джинсов в области паха, выраженную намного отчетливее и заметнее, чем обычно. Улыбка появляется на ее лице прежде, чем она успевает сдержать ее, и она не отводит взгляд, даже несмотря на то, что у нее розовеют щеки. Крепко скрестив ноги, она представляет, как он прижимает ее к стене на окраине города, и она позволяет ему овладеть ею — секс только ради секса — просто потому, что ей этого хочется. Животное желание и природная потребность вытесняют из нее все сакральное и неукоснительное. Никто, кроме космоса, не видит; никому, кроме них двоих, таких живых и настоящих, нет до них дела. Эти мысли звучат в ее голове и кажутся такими греховными и запретными, непохожими на то, что она позволила бы себе совершить в ближайшее время, если вообще бы позволила. Тем не менее, она держится за них, смакует одну за одной, пока последние лучи солнца не исчезнут на западе. 3 мая 1981 — Итак, — натянуто произносит Мэгги, — Как там идут дела с тем славным парнем, Мелисса? Потолок над столом с каждым воскресеньем, кажется, становится все давяще ниже, грязновато-белые стены все у́же и пристальнее, а Дана испытывает все большую тошноту от замкнутого пространства и нервозности, так что кусок в рот не лезет. Семейные ужины стали обыденным мероприятием, непохожим на те кукольные представления, устраиваемые для Билла, пока его не забрали на службу. За кривобоким четырехгранным столом сидели пятеро, подвесная лампа над ним покачивалась, добавляя эффекта и без того тревожной обстановке. — Мы с ним больше не встречаемся, мам, — сухо отвечает Мелисса. Дана моргает, но не от удивления. Предыдущий парень Мелиссы тоже долго не продержался. Мелисса довольно взбалмошна и прихотлива, склонна менять свое мнение по собственной прихоти. — О, мне жаль, родная, — вздыхает Мэгги, — Я была уверена, что еще чуть-чуть и он бы сделал тебе предложение. — Не думаю, что я бы согласилась выйти за него, — оправдывается Мелисса, — Мы встречались-то всего пару месяцев… — Я женился на твоей матери спустя пару месяцев, как познакомился с ней, — заявляет Билл-старший. Мэгги кивает, намеренно поджимая губы, чтобы не перебить речь мужа, — И я бы сказал, что у нас все вышло довольно неплохо. Может, мы и были старомодны, но в те дни мы хотя бы знали, что нельзя играть с Божьей милостью. У Даны скручивает живот, и она кладет вилку так тихо, что даже сама не слышит, как она это делает. Если она издаст хоть малейший звук, подаст признак жизни, то ее отец обратит на нее внимание и начнет допрашивать ее, как подозреваемую в участке шерифа, почему она вернулась на пять минут позже, пока ее мать изображает всепоглощающую вину за дочь. Дана уже давно отказалась от исповеди, стала лгать сквозь зубы и прятать свои настоящие чувства глубоко в груди, ребра — преграда между ее тайнами и крестиком вокруг шеи. — Мне еще даже нет восемнадцати, папа, — почти шепчет Мелисса, Дана еще никогда не слышала ее такой, особенно так рьяно отрицающей идею замужества. Чарли ерзает, сидя на другом конце стола и поглядывая на пустое место рядом с собой. Дана никогда не думала, что будет скучать по Биллу после его отъезда, но сейчас она жалеет, что в его отсутствие пропала отдушина, которой он был для своих родителей. Идеальный сын, обрученный со своей прилежной подружкой-католичкой еще с семнадцати лет после года отношений, позволявший своим родителям видеть только целомудренный поцелуй, но заделавший ей ребенка спустя считанные часы после их свадьбы, сыгранной чуть ли не в день их выпускного. Им не было совершено ни единого греха, даже греха плоти — за исключением того раза, когда Мелисса застала парочку в компрометирующем положении в машине за много месяцев до их свадьбы. С ее лица не сходило отвращение в течение нескольких дней, но она держала язык за зубами, оберегая репутацию брата во благо семьи и прихожан. Дана уверена, что Билл не сделал бы то же самое для нее. — Не беспокойся, дорогая, — нервно сказала Мэгги, — Мы найдем тебе хорошего мужа. — А что, если я не хочу замуж? Вопрос завис в затхлом воздухе. Дану вдруг охватило давно забытое чувство солидарности к сестре, как будто они снова маленькие девочки. Ей захотелось взять ее за руки, которые она прячет под скатертью и успокоить ее. Но она даже не может заставить себя обменяться с ней сочувственным взглядом, боясь снять маску невозмутимости и дать понять семье, что она обманщица. — Куда ни глянь — всюду можно найти идеальный вариант, — продолжает Мэгги, игнорируя последнюю фразу Мелиссы и переглядываясь со своим мужем, — Как насчет того юноши, чья семья сюда недавно переехала?.. Малдеры, если я не ошибаюсь… Дана замирает, внезапно вспомнив, что она совсем недавно была живой, из плоти и крови. Ее губы все еще горят от воспоминания о их поцелуе, когда она неосознанно сжимает их. Это единственное, что она сейчас может спрятать от посторонних глаз. Ей хочется закрыть лицо руками — ей вдруг кажется, что его нежная ладонь оставила отпечаток на ее щеке, почерневший и рассеченный, как шрам от ожога. Простите меня, святой отец, ибо я согрешила. Прошло два месяца с моей последней исповеди. — Ты уверенна, Мэгги? Разве ты не видела его? — от холодного голоса отца у Даны скрутило живот, — Не поймите меня неправильно, я ничего не имею…против этих людей. Но я не хочу, чтобы моя дочь имела дело с тем, кто считает себя выше церкви. Она вспоминает четкие черты лица Малдера, шок от резкого соприкосновения с теплым металлом, когда она прижалась спиной к машине и потянула его к себе, чтобы поцеловать — горячо и по-настоящему, вкладывая в него все свои чувства, которые она еще не готова озвучить. Он выше церкви, лучше, но не в том смысле, который подразумевает отец. Они бы не смогли сдержать в узде всю его живость, даже не будь он евреем по крови. В конце концов, они едва сдерживают ее, несмотря на строгое религиозное воспитание и ирландское происхождение. — Я забыла, что его семья — не католики, — объясняется Мэгги. — Далеко не католики, — добавляет отец, неодобрительно качая он головой, — Лучше держись от него подальше, Мелисса. Этому мальчишке не помешало бы преподать урок за его дерзкое поведение. Был бы я на месте его отца, задал бы ему такую трепку, да поможет мне Бог… — Уильям, — не всерьез упрекает его Мэгги. Дана хотела бы, чтобы мать хоть раз сделала что-то ему наперекор, но знает, что ни к чему хорошему это не приведет. Раньше Дана считала, что родители посадят ее под домашний арест или хуже того — выгонят из дома, когда узнают о ее с Малдером связи. Но сейчас она догадывается, что достанется скорее всего не ей, а ему — возможность, которая пугает ее гораздо больше. — Я и не собиралась, пап, — говорит Мелисса, — Тем более, я слышала, что он уже с кем-то встречается. Да, встречается, едва не отвечает Дана. Неожиданный прилив собственничества накатывает на нее, смешиваясь с непрерывающейся тревогой, которая таится у нее под ребрами с тех пор, как она поцеловала его не прощание. Дана заметила метнувшийся на нее взгляд Мелиссы, такой быстрый, что его легко было и не заметить. Она и не надеялась, что ей удастся скрыть ее недозволенные отношения с Малдером от сестры, но Мелисса уже много лет хранит тайну Билла, и Дана верит, что та сохранит и ее. — Это хорошо, — кивает он, — Пусть делают, что им вздумается. Видит Бог, его душа не будет спасена, пока он не найдет свой путь к Христу. Она стискивает зубы, пытаясь сохранить бесстрастное выражение лица. Если строгое воспитание родителей и научило ее чему-то — так это тому, что одобрение семьи и собственное сохранение рассудка требует сложных манипуляций — как минимум, отстраняться и управлять собой будто бы смотря со стороны, словно марионеткой. Она годами держала себя в руках и лгала. Но тогда было намного, намного легче. Тогда ей было все равно, кто ею попрекает. Сейчас ей хочется быть в своем теле. Тогда она еще не хранила такого большого секрета, разрывающегося внутри нее, способного сломать крепкие связки ее челюстей, прорываясь из гортани наружу. Простите меня, святой отец, ибо я согрешила. До моей следующей исповеди пройдет целая жизнь.