Одержимость звездами

23 мая 1981 Выпускной — жаркое и пыльное мероприятие. Дана неподвижно сидит между матерью и Чарли и смотрит не на Мелиссу, чьи волосы развеваются на сухом ветру. Есть еще кое-кто, от кого она не может оторвать глаз. Конечно же, он поднимается на подиум первым: сначала М, потом С. Мантия окутывает его полностью, даже несмотря на значительный рост и величину. На его лице появляется улыбка, когда ему вручают диплом, и Дана рукой прикрывает глаза от солнца, щурясь, чтобы убедиться, та ли это солнечная улыбка, которой он одаривает ее каждый раз, когда она застает его врасплох. И ее наполняет необъяснимая радость, когда Дана понимает, что это не она. После того, как он спускается в толпу и исчезает из поля ее зрения, церемония награждения тянется вяло и бесконечно долго. Голова гудит от собранных в хвост волос. Ее взгляд, как калейдоскоп, перемещается из одной точки в другую, отказываясь фокусироваться хотя бы на чем-нибудь, все кажется расплывчатым и мутным. Язык во рту сухой, жутко хочется пить. Ладони прилипли к синей хлопковой ткани юбки, скрывающей ее бедра. Несмотря на то, что она не видит его, она чувствует его присутствие и ожидание, и оно намного сильнее, чем вездесущий контроль отца. Она вновь благодарна всему, что есть и чего нет на Земле, что Мелисса все еще одинока и будет находиться под пристальным вниманием небезызвестного неодобрения семьи Скалли, пока не выйдет замуж. Сегодняшний предлог побега на свидание с Малдером совершенно неожиданный, но приятный подарок от Мелиссы, который, считает Дана, может послужить оливковой ветвью в их отношениях: Я бы хотела сегодня пойти посидеть где-нибудь с друзьями и взять с собой Дану, папа. Ты не против? Конечно же, он согласился, хотя и неохотно, но все же не желая отказывать ей в такой особенный день. Никто, кроме родителей, даже не ожидал, что Дана присоединится к праздничным посиделкам, особенно Мелисса. Сестры говорили о Малдере вскользь, шепчась, и во время этих разговоров она не смела озвучивать, что она с ним встречается, боясь, что их с высоты небес подслушивают святые или, того хуже, отец — с земли, где-то в коридоре. Но Мелисса вполне осведомлена, что планы, которые она вечерами озвучивает, сидя перед креслом из темного дерева — любимым местом их отца — полнейшая ложь. И она в курсе, что у Малдера тоже сегодня выпускной. Однако она не знает, что родителям Малдера совсем нет дела до сегодняшнего мероприятия или что их отсутствие сильно ранит его. Она не знает, что Дана — все, что у него есть, или что ей до сих пор не удалось, несмотря на все ее усилия, избавить его от печали. Но всего этого им в любом случае знать не стоит. — Мне нужно кое-что забрать из машины, — на автомате заявляет Дана, когда видит, что все уже готовы идти, — Мне кажется, я обронила там ключи, когда закрывала сумочку. — Мы с ребятами подождем тебя на школьной парковке, — говорит Мелисса, натянуто кивая ей. Афера проходит как по маслу. Руки Даны трясутся от волнения всю дорогу к широкому седану Малдера, припаркованному за зданием школы, где никто не увидит, как они сбегают. Сперва она избавляется от тугого хвоста, затем выдергивает школьный галстук и наматывает его вокруг запястья, встряхивая волосы и чувствуя значительное облегчение. Она сжимает крест между большим и указательным пальцами и засовывает его под горловину платья. Ей не нравится ощущение металла на голой коже, но носить его на шее, как ярлык, она ненавидит больше. Только когда она забирается на пассажирское сидение и хватает своими маленькими ручками его большую ладонь, она вспоминает, как дышать. Костяшки его пальцев теплые и податливые. Она вздыхает и разминает их подушечками пальцев, наблюдая, как ее кожа белеет, затем наливается цветом и вновь белеет с каждым нажатием, пока до конца не убеждается, что кровь в ней все еще циркулирует и ее тело все так же несомненно живо, как и его. — Все хорошо? — Теперь да. Беспокойство в его глазах смягчается, превращаясь в привязанность. От его мантии и шапочки выпускника не осталось и следа. Теперь на их месте джинсы и футболка с надписью «Розуэлл, Нью-Мексико», волосы очаровательно взъерошены, а на коже пробивался слабый блеск пота, появившийся из-за пары часов, проведенных в плотном облачении. В складках на лбу затаилась грусть, и Дана решительно собирается прогнать ее прочь. Желание обхватить его руками почти непреодолимо. Но для начала она должна его рассмешить. — Мистер Малдер, — начинает она, и ее губы подергиваются, вот-вот готовые расплыться в улыбке. — Да, мисс? — отвечает он, подыгрывая ее официальному тону. — Думаю, вам лучше завести машину, мистер Малдер, — говорит она, — Прежде чем я совершу нечто совершенно неподобающее прямо здесь, где нас может кто-нибудь увидеть. — Неподобающее? — невинно интересуется он, протягивая руку, чтобы провести кончиком пальца по бретельке ее платья, — Насколько именно неподобающее? Просто для уточнения. — Ужасно неподобающее. — О? — Потом люди будут сплетничать. — Ну, что же, мисс Дана, вы заинтересовали меня, — теперь он улыбается, почти искрится от затеянного, и она уверена, что сейчас же заберется к нему на колени и даст распространиться самому грандиозному слуху, если он продолжит так на нее смотреть еще хотя бы секунду. Отпустив его руку, она поворачивается в его сторону и, опираясь на автомобильную панель, шепчет ему на ухо. — Заткнись и отвези нас куда-нибудь, где я могу поцеловать тебя, Малдер. Он резко набирает воздух в легкие, а его взгляд взлетает в сторону лобового стекла. — Тебе даже не придется уговаривать меня. Когда он съезжает на парковку за заправкой в пяти милях от города, она наклоняется к нему и целует так крепко и основательно, что после он пристально смотрит на нее, ошарашенный и влюбленный с головы до ног, еще какое-то мгновение. Солнце садится над прерией, освещая его лицо тяжелыми лучами медового цвета, пробивающимися сквозь лобовое стекло. И не говори теперь, что я не держу свое слово, Малдер. А потом он хватает ее и тянет к себе через консоль, положив две ладони на ее талию, улыбаясь ее восторженному хихиканью. Она устраивается на своем любимом месте — у него на коленях — и у нее есть достаточно времени, чтобы насладиться ощущением его теплой груди прежде, чем он отплатит ей той же монетой, скользя руками по ее телу и горячими поцелуями по ее губам. — Поздравляю тебя с выпуском, Малдер, — шепчет она, едва дыша, когда они наконец остановились, чтобы глотнуть воздуха, слегка покачивая бедрами о выпуклость на его джинсах, почти шокированная тем, как хрипло звучит ее собственный голос. — На фоне солнца ты похожа на ангела, — он шепчет в ответ, широкие ладони обхватывают ее ребра, расправляясь, словно крылья по ее телу. — Просто ангел, Дана. Я бы попросил ущипнуть меня, но если это все же сон, то я не хочу просыпаться. — Мне казалось, ты говорил, что не веришь во все это, — по-доброму дразнит его Дана, очерчивая подушечками пальцев жилку на его шее и снова лениво целуя его в губы. —В ангелов, демонов, святых… — Глядя на тебя, я могу поверить во что угодно. — Ну, — произносит она, чувствуя, как ее щеки побаливают от улыбки, — Знаешь, я больше не верю в эту чушь. — Это все потому, что ты не видишь того, что вижу я, — говорит он ей. — О, неужели? — она снова подталкивает бедра вперед, чтобы подразнить его, слегка высовывая язык, чтобы облизнуть губы. — Так и есть, — его голос срывается, теперь похожий на рычание, зрачки расширились так, что в них можно утонуть, — Если бы ты могла увидеть, то знала бы, что есть кое-кто, кому стоит поклоняться. — Малдер, — вздыхает она, проводя руками по его плечам и шее. Он обхватывает руками ее бедра, плотно притягивая к себе, и снова целует. Его поцелуй более медленный, неспешный, благоговейный, как будто он пытается доказать свою точку зрения, и она беспомощно всхлипывает, когда он заканчивается, не в силах отдышаться. — Хочешь, поедем и выпьем по молочному коктейлю? — он утыкается в кончик ее носа своим, блеск в его глазах наполняется обожанием, пока он проводит руками вверх и вниз по ее бокам. Даже если бы она не была достаточно близко прижата к нему, чтобы почувствовать довольно весомое и твердое доказательство его возбуждения, то напряжение в его голосе выдало бы это. Она знает, что он уже не девственник, он уже занимался этим там на севере с какой-то другой девушкой старше него, той, которую он оставил, приехав сюда. Но он уже много раз говорил и доказывал Дане, что не ждет от нее ничего такого, чего она не хотела бы делать; прямо как сейчас, любуясь ею этим ласковым, искренним взглядом, как будто она стоит его ожиданий. Как будто она все еще стоила этого, даже если бы они просто целовались и пили молочные коктейли, пока не погаснет солнце и не остынет планета. И все же именно эта неизменная преданность заставляет ее так отчаянно нуждаться в его близости, что она едва может сдерживаться. Она обвивает запястьями его шею и приподнимается, чтобы еще разок прижаться к его губам; она позволяет себе хотеть его еще несколько блаженных секунд, представляя, как она тянется к пуговице его джинсов, берет его в руку и… — Хорошо, — выдыхает она, растягивая губы в улыбку в миллиметрах от него. — Хорошо, — они прижимаются лбами друг к другу, тихонько дыша, набирая в легкие раскаленный между ними воздух. Только позже, когда они сидят рядом на красном виниловом диванчике в закусочной, она осознает, что выпускной, возможно, не повод для праздника. Что теперь его здесь ничего не держит, кроме нее. 30 июня 1981 Дана полностью забылась в промежутке между его шеей и тазовой костью. Она никогда не считала Малдера джентльменом, и не хотела, чтобы он им был. Но это не он потребовал попробовать что-то большее, чем горячие поцелуи на водительском сидении. Не он затащил ее на заднее сидение и умолял дать ее потрогать. Не он сейчас засунул руки ей под рубашку, прикасаясь к ней так, будто она песок, просачивающийся сквозь пальцы. Сейчас лето, настоящее лето; он уже закончил школу, окончательно. Он ненавидит это место, за исключением, может быть, тех моментов, когда он с ней, и каждый день она боится, что ее будет недостаточно, что он уедет. Им опасно видеться, ему даже опаснее, чем ей, и она предупреждала его об этом, но он не предпринял ни одной попытки, чтобы прекратить их встречи, хотя она и представить себе не может, что стоит таких хлопот. И он догадывается, что она чего-то недоговаривает, потому что знает ее. Но также, как и свои секреты, она не хочет выдавать ему свои страхи, боясь материализовать их, хотя они растут с каждым днем. Поэтому в последнее время, когда она начинает прикасаться к нему, она не может понять, как остановиться, пока он сам не заставит ее. Его тело твердое и мускулистое, и жар от него наполняет ее ладони, как будто она прикасается к горячему металлу. Ткань футболки прилипает к его торсу, а она отрывает ее, чувствуя, как слюна собирается под языком, пока она пересчитывает пальцами его ребра, теряясь в коротких жестких волосах в центре его грудной клетки. Она накрыла бы его сосок своими приоткрытыми губами, если бы не цеплялась за оставшуюся тоненькую нить сдержанности, и вместо этого она чуть ли не пускает слюни на его ключицу. — Дана, — тяжело выдыхает он, и она приподнимается, просовывает язык в его открытый рот, чтобы слизать свое имя с его губ. Он превратил ее желание во что-то осязаемое, в то, что она может выразить словами. Во что-то большее, чем просто тупая боль в животе, застающая ее во время службы в церкви, большее, чем крик, ползущий вверх по глотке, или ощущение, которое она заточила под одеждой и приковала золотой цепочкой. Желание, находясь рядом с ним, можно измерить количеством. Она хочет изучить его всего, прочертить каждый мускул своими губами, жадно слизать пот с его живота, как мороженое. Она опускается обратно, чтобы поцеловать его грудь ненасытным ртом один, два, три, четыре раза, прокладывая теплую дорожку все ниже к пупку. Она знает, чего хочет, и к чему это приведет, чувствует его взвинченное и напряженное тело под собой и представляет, как выгнется его шея, когда она обхватит его губами. Она умеет прислуживать, умеет приклоняться. Она достаточно слышала и воображала, чтобы знать, что делать, даже если она недостаточно опытна, как та девушка, оставшаяся в его прошлом. Она не позволит ему уехать, не заставив его кончить хотя бы раз, несмотря на то, что она еще не до конца поборола чувство стыда, чтобы принять его в себя, во всех смыслах. И она не станет ждать. — Дана, — вновь произносит он, пытаясь добиться ее внимания. Она отзывается, вопросительно хмыкая, едва поднимает голову и на мгновение встречается с ним взглядом, проводя короткими ногтями по его груди. Он погружает пальцы в ее длинные волосы, слегка оттягивая их. — Иди сюда, крошка. Крошка. Она чувствует, как ослабевает так стремительно, что у нее перехватывает дыхание; он нащупывает ее плечо одной рукой и приподнимает ее к себе. Он обхватывает ладонью ее лицо и целует ее так глубоко, что у нее кружится голова. Жар от поцелуя и недостаток кислорода дурманят ее, а тело становится мягким и расплывается вокруг каждого его твердого выступа. Дана еще ни разу не напивалась, но ей кажется, что влияние алкоголя и рядом не стоит с этим: умопомрачение от ощущения его языка на нёбе и его рук, прикасающихся к ней по всему телу. Уже никто с ним не сравнится, они не превзойдут его, и ведь он еще даже не дошел с ней до самого конца. Она уже безраздельно принадлежит ему. Все, что ей остается, это надеяться. Надеяться, что он захочет остаться с ней. Он не отпускает ее, пока она не начинает скулить от желания, ее зрение затуманивается, и ей удается сделать единственный глоток воздуха, прежде чем он снова прижимает ее рот к своему. Ей кажется, будто она умеет дышать, не разрывая поцелуй, просто не может вспомнить, как это делается, не может вспомнить ничего, кроме его рта, его рук и его голоса. И только когда он целует ее в висок, она понимает, что покачивает бедрами, прижимаясь к его животу. — Только посмотри, — выдыхает он, касаясь губами ее уха, ее подбородка, ее шеи, — Ты хочешь этого так сильно…так сильно… Она покраснела, она чувствует это, и она почти отстраняется, смущенная осознанием своего собственного возбуждения и его постыдного проявления. Все происходящее должно было быть предназначено для него, только для его мужской потребности, той, которую она позволила себе признать и даже удовлетворить. Но он успевает поймать ее взгляд и обхватить руками лицо прежде, чем она успевает отстраниться. — Дана, — говорит он. Целует ее. Затем опять. Называет ее крошкой. Она судорожно вздыхает, приоткрывая рот в мольбе, пока он не целует ее в третий раз. — Ты так чертовски красива…особенно сейчас. Я не могу…черт, пожалуйста, позволь мне… Его руки нащупывают путь к ее талии, потом бедрам, поднимая свободные складки юбки, пока между ними не остается лишь тонкий слой хлопковой ткани. Точка их соприкосновения такая гладкая, такая горячая, и она не может понять, пот это или ее собственная жажда, исходит ли тепло от него или от нее. Ей не стоит этого делать, ей всю жизнь говорили, как это грешно и эгоистично служить своим собственным прихотям. Но вот он прихватывает ее нижнюю губу зубами и начинает посасывать, как леденец, и она забывает, о чем думала. Его ладонь лежит у нее на бедре; она уже трогала себя и знает, чего хочет от него. Но она не знает, как сказать ему. Его ладонь опустилась на обнаженную внутреннюю часть ее бедра; она прикусывала подушку при мысли об этом. Но она не знает, как сказать ему. Его ладонь тянется выше и выше, пробираясь под скомканную ткань, потом чуть ниже и… — Ну же, пожалуйста, — выдыхает она. Вот как. — Да? — его губы жадно и грязно прижимаются к ее, и хоть это не входило в ее планы, сейчас это кажется несущественным. С ним все так просто. Она не может его отпустить. — Да, — произносит она, зарываясь ртом ему под подбородок, — Прошу, Малдер. Когда она трется о его руку, кожа о скользкую кожу, это похоже на жидкое золото. Он мягко разминает ее затылок, небрежно целует. И все, что она может сделать, чтобы не закричать, это дать ему проглотить ее стоны и всхлипы. Она не хочет существовать без него. Она хочет, чтобы он поглотил ее целиком. — Еще? — бормочет он, едва отрываясь от нее; она кивает, зубы невольно впиваются ему в губы. Когда его пальцы погружаются в нее глубоко, плотно и до боли приятно, Дана убеждается, что наконец поняла истинную суть жажды. Она думает, что никогда больше не сможет избавиться от бесконечного вожделения к нему, неважно, как много она от него получает. Его взгляд сосредоточен на ней, губы разомкнулись в трепете, как будто он смотрит на нее и видит восьмое чудо света. И она не может найти слов, чтобы сказать ему, как он совершенен и что она никогда не сможет отплатить ему тем же. А затем его свободная рука обвивается вокруг ее талии, прижимая ее тело еще невообразимо ближе, и, наверное, он уже все понял. Она вонзает зубы в его шею, пока он работает пальцами, как будто сможет удержаться за него, как собака за косточку, или единственный выживший, вцепившийся в спасательный круг. Он говорит, шепчет что-то ей в волосы, она ощущает его крепкое предплечье, натянутое и напряженное от прилагаемых усилий, чувствует, как оно двигается под ее мягким животом, как изгибаются мышцы, и она не может разобрать ни единого его слова из-за рева пульсирующей крови в ушах. Когда она оторвет рот от его шеи, то на ней останется злостный отпечаток, и она хочет, чтобы он остался там навсегда, снова и снова делая его ярче и отчетливее своими зубами и языком каждую ночь, утро и в любой момент наедине с ним. Толчок, который доводит ее до исступления, словно прыжок в пропасть, в которой не видно дна. Она чувствует, как оно разливается по всему телу, как крепко она сжимает его пальцы, как в ней просыпается необузданность, заставляющая ее кричать ему прямо в шею и бессильно раскачиваться о его застывшую руку, пока она кончает. И это не сравнится с тем, что она делала сама, совсем не похоже на то, что она себе представляла. Каждая клеточка ее тела стала живой и чистой, легкой и горящей. Она чувствует, как ощущение возвращается, воспламеняясь у нее в животе. Он все еще говорит, но она отвлеклась на собственное сердцебиение, осязаемое на кончиках ее пальцев, покоящихся на его коже, на собственную кровь, текущую невообразимо быстрее и ощутимо горячее, чем она могла бы себе представить. Как раз в тот момент, когда она понимает, что хочет возобновить движения, довести себя его пальцами до беспамятства во второй раз, его свободная рука проскальзывает в ее волосы и приподнимает ей голову, чтобы она взглянула на него. Он произносит ее имя, а его лицо такое нежное, зрачки до предела расширены и пухлые губы расплылись в эмоцию, которой она еще не придумала названия. Ей ничего не остается, как целовать его, вздыхать от наслаждения в его прекрасный рот от того, как его пальцы двигаются внутри нее, и надеяться, что он никогда ее не отпустит. Она понимает, что плачет, только когда он прерывает поцелуй. — Эй, — шепчет он, его ладонь едва ощутима на ее щеке, — Эй, я что…что случилось, я сделал тебе больно? Она так рьяно качает головой, что видит, как ее слезы капают ему на лицо. Его глаза полны заботы и доброты, чего она не выдерживает и в ответ закрывает свои. — Я не хочу, чтобы ты уезжал, — произносит она, не заставляя его ждать ее ответа слишком долго, не в силах больше сдерживать слова. Они слетают с губ, как молитвы святой Марии, как крупные капли дождя на сухой земле. — Я не хочу, чтобы ты оставлял меня здесь, не хочу оставаться здесь без тебя. — Дана, — выдыхает он, и на секунду ей кажется, что он тоже вот-вот заплачет, — О, Дана, крошка. Это то, чего ты так боялась все это время? — Пожалуйста, — умоляет она. Ее губы дрожат, и она в один момент растратила всю эмоциональную сдержанность, на обретение которой потратила семнадцать лет своей жизни под четким руководством матери. И, Боже, его пальцы — все три костяшки — до сих пор внутри нее, и сжаты так сильно, что ей становится больно; но она все еще мокрая от желания и так сильно хочет, чтобы это продолжалось, что в глазах темнеет. — Я не могу…это не может закончиться вот так, я не хочу, чтобы все заканчивалось вот так, Малдер, для нас есть еще что-то большее… Его рука зарывается в ее волосы, притягивает лицо к его шее. Тяжесть руки давит ей на плечо, на позвоночник. Его ладонь убаюкивает ее затылок, и он укачивает ее, пока ее рыдания заглушаются его шепотом. Когда она снова умоляет его не покидать ее, она едва слышит свой собственный голос. — Я никуда не уеду, — говорит он, и это только вызывает новую волну слез и хриплый стон, когда ее бедра непроизвольно качнулись, — Нет, Дана, я серьезно, я никуда от тебя не уеду. Я и не собирался никуда уезжать. — Ты ненавидишь это место, Малдер, мы оба это знаем. И у тебя была та девушка, что осталась… — Это не имеет значения, — успокаивает он. Он губами прижимается к ее волосам, — Ничего из этого не имеет значения, крошка. Ты единственный человек, который для меня важен, и я не оставлю тебя здесь. — У меня впереди еще год, — бормочет она, шмыгая носом, — Еще целый год. — И я буду ждать тебя. — Но почему? — она не может сдержать вопроса, хотя уверена, что ждала бы его, если бы ситуация была обратной. Хотя знала все это время, что они станут частью друг друга с тех пор, как только встретила его. — Ты знаешь, почему, Дана, — его запястье сгибается, и она вновь чувствует, как кровь приливает к ушам, когда кончики его пальцев затрагивают то самое, еще не успевшее потерять чувствительность, место, а ее бедра снова раскачиваются на нем. Она чувствует вкус соли на его коже, когда целует шею рядом с синяком, который оставила незадолго до этого. Его пульс бьется под кожей так бешено, что ей даже не приходится сильно прижимать язык, чтобы почувствовать его. Она знает, почему. Она тоже любит его. 7 июля 1981 — Резиденция Скалли, говорит Дана. — Скалли, это я. — Ты смеешься надо мной? — В жизни бы не стал. — Привет, Малдер. — Привет, Дана. — Вот это пунктуальность. Ровно в шестнадцать тридцать. — Я человек слова. — Что ж, посмотрим. — Ты сидела у телефона в ожидании почти час, ведь так? — Мне пришлось передать целых три сообщения от звонящих моему отцу. Боялась, что ты рано позвонишь. — Ты же знаешь, я бы не стал так рисковать. — Знаю. — Черт. Дана, я так скучаю по тебе. — Я тоже. Я бы позвонила еще вчера, если бы знала этот номер. — Надо было оставить его тебе… Я еле удержался, чтобы не позвонить тебе вчера вечером примерно в пол-одиннадцатого, но решил не рисковать. — Наверняка я в это время пялилась на телефон и хотела поговорить с тобой. — Я бы сказал, что мы телепатически связаны, но у меня нет подходящей литературы, чтобы доказать свою теорию. — Хочешь сказать, была бы у тебя подходящая книга, ты бы смог убедить меня, что существование телепатии отдаленно допустимо. — Не все допустимое может быть доказано наукой, Дана. — Малдер. Сама суть науки в том, чтобы доказать все допустимое и опровергнуть невозможное. — Эйнштейн считал, что наука и религия — два противоположных, но неразделимых явления. — Эйнштейн также был яростным женоненавистником и использовал свою первую жену, которая была гораздо умнее его, в качестве домашней прислуги. — Этого я не знал. — Многие его теории также считаются ошибочными. У меня есть кое-какие мысли по этому поводу, но думаю, я еще недостаточно разбираюсь в физике, чтобы грамотно объяснить, что я имею в виду. — Ух, не завидую поклонникам Эйнштейна и тому, через что им придется пройти, когда ты досконально в ней разберешься. — К тому же, религия намного больше отличается от таких вещей, как телепатия, астрология и любых других псевдонаучных убеждений. — Телепатия и астрология играют определенную роль в некоторых религиозных верованиях. — Но я не придерживаюсь большинства религиозных верований, и определенно не считаю их допустимыми. — Это что, шах и мат? — А ты что, сдаешься, Малдер? — У меня нет белого флага, но если бы он был, то сейчас бы им размахивал. По крайней мере на это раз. — Как проходит семейное воссоединение? — Слишком много Малдеров. До сих пор в голове не укладывается, что нас так много. Мне казалось, что мы уже давно вымерли от недостатка общения, ну или хорошенько проредились из-за постоянных разрывов и разводов. — Уверена, если бы наши семьи собрались вместе, мы бы точно обошли вас в количестве. Многие из нашей семьи убеждены, что их основная обязанность — это заселить всю планету. — А они в курсе, что мир и так перенаселен? — Думаю, нет, не в курсе. — Видимо, Малдеров определенно поменьше. — Считай, что тебе повезло. — Но все, что уже существуют, просто невыносимы. Возможно, переезд к югу от линии Мейсон-Диксон пошел нам на пользу. — Ты же в курсе, что мы не южный штат? — По тому, как там ведут себя люди, этого не скажешь. — Мы на среднем западе, Малдер. — Никогда не понимал, почему его так называют. Каким вообще образом расположение Канзаса относительно других штатов можно назвать западным? Даже навскидку. — Если тебе станет легче, говори, что ты из штата Великих равнин. — Тем не менее, все Малдеры, которые живут здесь, чуть севернее, претенциозные буржуазные жители пригородов и потенциальные владельцы яхт. — Даже дети? — Они — особенно. Моя двоюродная сестра Табита получила на свой день рождения щенка кинг-чарльз-спаниеля. — Это те, что из жутко дорогих? — Да. А ей пять лет! Она бы даже не заметила разницы между дорогой собачкой и уличным котом. — Ты недооцениваешь детей, Малдер. — Но не Табиту. За все время, пока я был здесь, она трижды перепутала меня со своим отцом, а он как минимум в двое старше меня. — Мог бы воспользоваться моментом и научить ее хорошим манерам. И немного сочувствию. — Хорошая идея, Дана. — Я знаю. — В следующий раз, когда Табита назовет меня папой, я посажу ее к себе на колени и начну читать лекцию о пользе благотворительности. — И кто знает, может она отдаст своего кинг-чарльз-спаниеля нуждающейся семье. — На кой черт нуждающейся семье кинг-чарльз-спаниель? Хотя нет, погоди, не отвечай. — Ты такой идиот. Понятия не имею, почему ты мне нравишься. — Я тебе нравлюсь? — Очень сильно. Не говори никому. — Кажется, мы чересчур много времени проводим вместе, Дана. — Не хочу спорить, но думаю, это невозможно. — Я не видел тебя всего полтора дня, но у меня дикая боль в животе из-за того, что я по тебе скучаю. — Не думаю, что это может быть одной из возможных причин желудочного дискомфорта. — Не спорь. Я серьезно. Прямо под ребрами. Я бы дал тебе ее прощупать, чтобы ты убедилась, но тебя нет рядом. — Я верю. У меня тоже. — Дана… — Ты вернешься через пару дней. — Да… — И я первым делом сяду к тебе в машину и позволю отвезти, куда угодно. — Разве так не всегда происходит? — Желательно в какое-нибудь отдаленное место, чтобы я могла затащить тебя на заднее сидение. — За что ты так со мной? — Я надену юбку. — Я сейчас скажу что-то неприличное, если ты не прекратишь. 19 июля 1981 Если Дана очень сильно постарается, то сможет вспомнить время, когда еще боготворила своего отца. Он был добрее, когда она была маленькой — когда он только был назначен на должность шерифа и еще не был столпом общества. До того, как Дана и Мелисса получили свои крестики, и было совершено их миропомазание. До появления на свет Чарли. Задолго до того, как дома установили систему кондиционирования, и летом в комнатах было настолько жарко, что спать в сорочках с длинными рукавами, которые их заставляли надевать, было невыносимо. В то время он иногда забирал ее и Мелиссу из школы на своей рабочей машине, на которой большими желтыми буквами было написано Ш-Е-Р-И-Ф, а сбоку на черном, как смоль, фоне красовалась золотая звезда. Они сидели на пластиковых стульях в участке в ожидании, пока отец заканчивал с бумажной работой: Мелисса — сонная и скучающая, а Дана — вполне бодрствующая брыкала от восторга ногами и буквально подпрыгивала на месте, с трепетом рассматривая все вокруг. Когда-нибудь я буду работать на тебя, папочка, сказала однажды она, когда они возвращались на стоянку. Я буду лучшим помощником шерифа, который у тебя когда-либо был. Обещаю. Он рассмеялся, как теперь она понимает, снисходительно, и убрал у нее со лба выбивающиеся из хвостиков пушистые детские волосики, как у маленького утенка. Чего Дана не может вспомнить, так это когда именно все поменялось. Она полагает, это стало происходить, когда он и весь остальной мир перестал считать ее сорванцовские склонности милыми и решил постепенно вытравливать их из нее с помощью занятий по рукоделию, домоводству и покупкой обуви, в которой невозможно бегать. В конце концов, ведь девочки растут не для того, чтобы становиться помощниками шерифов, или докторами, или кем-то еще интересным, или вдохновляющим, или настоящим. Это работа не для них. Нет, девочки вырастают и становятся женами. Она понимает, что перестала любить отца в тот день, когда решила, что никогда не позволит себе стать, как ее мать, чья функция низводилась лишь до жены, просто женщины. Просто покрытой лаком оболочки, пользуемой, оплодотворяемой и раскрывающейся только, чтобы родить, а затем снова выйти в бой, только теперь приукрашенной новорожденным младенцем на руках, готовить ужин на следующий день. Мелисса тоже этого не хотела, припоминает она. Мысль о замужестве и беременности вызывала у нее еще большее отвращение, чем у Даны, ее лицо буквально кривилось, как будто она съела лимон. Но Мелисса покончила с неповиновением уже давно. И вот новый бойфренд Мелиссы, с которым она видится уже шестую неделю, сидит вместе с ними за воскресным ужином. И он в мгновение ока был одобрен обоими родителями. Он как минимум на десять лет старше ее, Дана замечает это сразу. Но, конечно же, это не так важно. У него ведь приличная, стабильная работа, опрятная внешность и, самое главное, хорошая, посещающая церковь, католическая семья. Он еще не успел жениться, потому что решил сначала наладить свою собственную жизнь, стать добропорядочным и обеспеченным человеком, прежде чем заводить собственную семью. Вполне себе достойный уважения путь для молодого человека, но социальное самоубийство для молодой женщины. — У тебя случайно не найдется таких же братьев? — ненавязчиво интересуется Мэгги, сияя улыбкой, которую Дана не видела уже годами. Оказывается, у него есть три брата. Двое из них — одиноки. Дана чувствует комок в горле. Она, извиняясь, встает из-за стола, как только заканчивает есть, и поднимается в комнату. Стены у лестничного пролета сужаются вокруг нее, а каждый шаг становится невыносимо тяжелее. Ее ладонь сжимает крест, поднимая его подальше от своего тела, чтобы цепь не душила ее. Когда она наконец осторожно закрывает за собой дверь и падает на кровать, ребра ощущаются будто дребезжащие железнодорожные пути, а руки уже сами тянутся, чтобы набрать его номер. — Алло? — Малдер, — выдыхает она, — Это я. — Дана! Она слышит, как он улыбается в трубку, и она прижимает телефон к щеке, как будто это его рука, приятная и успокаивающая. Отношения между ними становились все лучше и лучше с тех пор, как она призналась в своих страхах, и она не хочет, чтобы все это заканчивалось. — Малдер, — повторяет она и нервно сглатывает. — Дана, — произносит он, его голос становится ниже от беспокойства, — Что не так? Что-то случилось? Ты в… — Мелисса познакомила нас с новым парнем, — выговаривается Дана, — И он…именно то, чего хотела моя семья. — Понятно, — он делает глубокий вдох через нос, и она представляет его длинное тело, растянувшееся на кровати, прелестные губы, сжатые в линию, и нахмуренные от беспокойства брови. Она хочет лечь прямо на него сверху и сгладить все ненужные волнения. — Он имеет какое-то отношение к тому, что ты сейчас не ужинаешь вместе с остальными? — Он старше нее, чересчур старше, и пугающе гладко выбрит, и он из тех, кто ходит на мессу два раза в неделю, а может и больше, — продолжает она, ускоряя речь, как будто все эти мысли разом нахлынули на нее, — И у него есть братья, двое из них ни с кем не встречаются. И я видела, как отец посмотрел на меня, когда он об этом сказал, и я просто не могла больше там находиться, Малдер, я не могла дышать, и мне до сих пор кажется, что меня вот-вот стошнит… — Дана, Дана, послушай, — перебивает он, мягко, но решительно, — Послушай, все будет в порядке. Мы сделаем все, что в наших силах. Только дыши. — Не будет все в порядке, Малдер, — выпаливает она, — Именно этого я и боялась. Родители заставят Мелиссу свести меня с кем-то двадцатисемилетним, готовым создать большую ирландскую семью католиков, и не дадут подать документы в колледж, если только там я не найду себе мужа, и тогда мне отсюда не выбраться, и я никогда больше тебя не увижу, и… — Этого не случится, — в этот раз, когда он перебивает, его голос звучит совсем не мягко. Она представляет, как сжата его челюсть, а взгляд горит от холода, и от этой мысли прикусывает губу, — Слышишь меня, Дана? Ничего из этого не случится. — Но… — Я не позволю этому произойти, — повторяет он, и ее бы оскорбили явные собственнические нотки в его голосе, если бы она ужасно не хотела забраться в его тело и остаться там навсегда, — Ты ведь доверяешь мне, Дана? — Да, — тихо произносит она, — Доверяю. — И я обещаю тебе, слышишь, прямо сейчас, — говорит Малдер, — Мы выберемся отсюда вместе. Они не смогут помешать тебе поступить в колледж, когда ты уже уедешь отсюда и тебе будет восемнадцать. И, Дана, я буду рядом с тобой так долго, как ты захочешь. — Хорошо. Я верю тебе. И она действительно верит, несмотря на то, как быстро продолжает биться ее пульс, а ладони потеют, держа в руках трубку. Даже если все это пустые слова, и он говорит несерьезно. Даже несмотря на то, что она не знает, как избежать неизбежного и предотвратить надвигающийся на нее кошмар, если не чувствует его объятий, которые заставят эти мысли уйти. Она не говорит ему, что все еще в панике, но ее дыхание непостоянное, прерывистое, и он все понимает. В трубке слышится череда ругательств, а потом вновь его голос. — Ты сможешь безопасно выбраться из дома? — Да, — кивает она, потому что ей просто необходимо быть сейчас с ним рядом. — Я сейчас приеду за тобой. 11 августа 1981 По ее просьбе они вновь поехали смотреть на звезды, в этот раз под ними лежит груда одеял с мексиканскими узорами. Завтра начинается школа, и ей снова придется избегать пристальные взгляды людей, которых она когда-то считала друзьями. В ближайшие выходные она познакомится с братом мужчины, за которого будет выходить замуж ее сестра. Но сегодня она принадлежит только Малдеру, свернувшись калачиком сбоку от него и прижав ладонь к его груди, пока почти полная луна освещает их своим бледным светом. — Вот там Кассиопея, — бормочет он, указывая пальцем в небо, — А вот — пояс Ориона, видишь? Она утыкается носом ему в шею вместо того, чтобы смотреть вверх. Когда-то давно Мелисса уже показала ей все созвездия в большой книге с иллюстрациями, раскрытой на ее коленях, когда они сидели на заднем дворе. — Дана? — Мм, — мурлычет она и оставляет на его шее поцелуй, и слегка пробивающаяся щетина приятно щекочет ей губы. — Неужели я зря все это учил? — она слышит, как он улыбается, — Ты же в курсе, что я это сделал, чтобы тебя впечатлить? — М-хм. Он вздыхает, как всегда ужасно драматично. На улице все еще тепло, земля под ними прогрелась и все еще держит тепло дневного солнца, но вечерний воздух достаточно прохладен, чтобы Дана могла прижаться всем телом к нему и не ощутить невыносимый жар. И она прижимается. Конечно же, ей кажется, что они лежат недостаточно близко. Но под спокойным, бархатным одеялом ночного неба, в тишине, которая обтекает их, словно прохладная вода, Дана может притвориться, что они единственные люди на Земле, или, по крайней мере, на многие мили вокруг. И на несколько мгновений мир приостанавливается, обретая покой. Есть только открытое поле, два теплых тела и огромное, широкое ночное небо, по которому он вел ее, держа за руку. — Ты используешь меня, ради моего тела, — заявляет он, и она улыбается ему в шею. — Ну все, теперь ты меня раскусил, мальчик из звездной пыли, — говорит она сухо, ее голос звучит низко и хрипло. Он смеется, накручивает прядь ее длинных волос вокруг пальцев и легонько тянет, затем отпускает, чтобы погладить по голове. — Ты тоже вся соткана из созвездий, — задумчиво произносит он, — Я уверен, видел несколько. Она поднимает на него вопросительный взгляд. — Ага, — другая рука нежно скользит по ее боку, обводя круги по обнаженной коже там, где ее рубашка чуть задралась. — Только вместо звезд — веснушки, — кончики его пальцев постукивают по нижнему ребру, и она дрожит, зарываясь ему в шею. — В конце концов я увижу их все, если ты позволишь мне. У меня плохо с черчением, но, чтобы запомнить твои созвездия, мне не нужны карандаш и бумага. — Малдер, — бормочет она, краснея с головы до кончиков пальцев. Она представляет его губы, блуждающие по ее обнаженной груди прошлой ночью, ее собственный путешественник по их личной галактике, не пропускающие ни одного ее сантиметра, которые она позволяет ему изучить. Она сразу понимает, что потеряет голову, если он продолжит говорить. Не проходит и минуты, чтобы она не желала его, но сейчас больше всего она хочет обнимать его вот так. Он целует ее в макушку и замолкает, как будто слышит, о чем она думает. Я люблю тебя, хочет сказать она. Вместо этого она обвивает ногу вокруг него и созерцает тишину, пространство вокруг них и собственные мысли. Она еще не перестала верить в Бога и не смела снять крестик, но она уже не верит, что Он любит ее или знает о ее существовании. За ней никто не наблюдает, что бы ей ни говорили — никто, только звезды Малдера, а они далеки, холодны и милосердны, и слишком стары, чтобы знать о чем-то, кроме медленного течения времени. Зрение — это одно чувство, заключающееся в поглощении света и формы, но слух — совершенно другое, более сложное. Скорость звука, проносящегося по воздуху, поддается количественной оценке, но звук не перемещается в вакууме космоса. Если и есть там в далеких лучах света какие-то высшие силы, хранители судьбы, она уверена, что они не способны услышать ее, даже если она заберется на какой-нибудь холм и станет кричать. Чем дольше Дана об этом думает, тем сильнее убеждается, что никто и ничто ее не слышит. И эта мысль не кажется ей такой утешительной, как она ожидала. — Либо ты глубоко задумалась, либо крепко заснула, — говорит Малдер, — Судя по дыханию, скорее первое. Тихонько улыбаясь, Дана проводит кончиком пальца по контуру его грудных мышц. Она давно поняла, что он не очень-то молчалив. Иногда это именно то, что ей нужно, и она убеждена, что он появился на этот свет, полностью созданный для того, чтобы быть ей идеальной парой, всегда находя способ заполнить в ней пустоту, на которую она всегда натыкается. В редких случаях ей кажется, что он просто чересчур болтлив, и не может заткнуться, пока ее язык не окажется у него во рту. — Я так и знал, —утверждает он, — Не хочешь поделиться, что за мысли крутятся в моей любимой голове? Она качает головой. Она не найдет подходящих слов. — Ладно, никаких разговоров, — он все такой же непринужденный и покладистый, как и всегда. Его ладонь нащупывает ее голое плечо и гладит его плавно и нежно, притягивая ее ближе. — Тогда, может, ты хочешь подняться поближе и поцеловать меня? На этот раз она не сдерживает смешок. Пора ему перестать читать ее мысли. Она приподнимается на локте, сминая под собой одеяло в попытке выпрямиться, чтобы увидеть его глаза, светящиеся в лунном свете. — Привет, — шепчет она. На улице темно, но она все равно видит его улыбку. — Привет, крошка. Его губы теплые и на вкус, как вишневая кола, которую они оставили в машине; ей интересно, чувствует ли он то же самое на ее губах. В его груди чувствуются легкие вибрации, когда он вздыхает, ладонь лежит на ее лице, пока он большим пальцем проводит по ее виску, стирая с него тяжесть мыслей. Когда он наклоняется, чтобы оставить ряд поцелуев на ее лбу, его пальцы перемещаются к основанию ее шеи, убаюкивающе разминая ее голову. Только когда его губы коснулись линии ее волос, она поняла, что означает этот жест, и ее легкие наполнились воздухом от внезапного откровения. Он все еще говорит, только теперь с помощью прикосновений — прямо как она говорит с ним, когда не может подобрать нужные слова. И сейчас он одаривает свою, как он сказал, любимую голову, физическим утешением, напоминанием о его заботе, даже несмотря на то, что не добился от нее никаких мыслей. Кажется, будто ее грудь широко открыта и кровоточит любовью на его белую рубашку; она поднимает голову, чтобы нежно прижаться губами к мягкой складке у его носа. Он убирает ее волосы назад, аккуратно заправляя их ей за ухо, и смотрит на нее с улыбкой, как будто знает все ее секреты. — Я люблю тебя, — в этот раз вслух произносит она. Он резко вдыхает и замирает под ее объятиями, как будто хочет впитать ее слова в себя и хранить их там. Две руки обхватывают ее лицо, и два больших пальца прижимаются к ее губам; проходит несколько долгих секунд, наполненных затаенным молчанием, пока его взгляд порхает по ее лицу. — Дана, — наконец шепчет он, и весь воздух разом выходит из его легких. Он притягивает ее ближе, пока их лбы бережно не соприкасаются. — Я так сильно тебя люблю. Она улыбается, озаренная звездным светом, хотя он и не видит. А потом крепко зажмуривается, когда они обмениваются вдохами, и молча благодарит его за то, что в этот раз был тем, кто слушает.