Одержимость звездами

11 сентября 1981 Дана ненавидит местный итальянский ресторанчик так же рьяно, как любое проявление невежества, несоблюдение гигиены и навязанные наставления. Ненавидит по многим причинам, и в этом списке не последнее место занимают общее качество еды, до невозможности пресный томатный соус и отвратительные как на вид, так и на ощупь скатерти. Платье, которое одолжила ей Мелисса, она тоже терпеть не может. Наверное, всему виной эти ужасные, чересчур длинные рукава из грубой кружевной ткани. По крайней мере, думает Дана, сквозь него на коже не чувствуется мертвецкая тяжесть проклятого крестика. Мужчина, сидящий напротив нее, тоже ей отвратителен. Затаить ненависть против этого человека, к сожалению, не выходит ей на руку, учитывая, что с ним все равно приходится видеться, чтобы умилостивить свою семейку и обезопасить себя и Малдера. Тем не менее она продолжает собирать по кусочкам причины распирающего ее чувства и складывать их, словно засохшие цветы, в гербарий ее памяти. Одним из таких примеров сегодня послужил, например, тот факт, что он даже не удосужился спросить ее мнения о месте их встречи. — Ей, пожалуйста, салат по-домашнему, — заявляет он. Дана открывает рот, чтобы возразить, но официант успевает кивнуть и уйти, записав заказ в маленький блокнот. Чтобы не потерять самообладание, Дана прикусывает внутреннюю сторону щеки, представляя, что находится на обычном воскресном ужине, мысленно отмечая «склонность принимать решение за других» первым местом в ее списке «Причин ненависти к Полу О’Коннору». — Ты выглядишь очень мило, — сообщает ей Пол чрезвычайно снисходительным тоном. Не лучший комплимент. Кроме того, она категорически с ним несогласна. Малдер бы посмеялся над этим платьем вместе с ней, она уверена. А затем снял бы его с нее и заставил растаять в своих объятиях. — Спасибо, — натянуто улыбается она, — Это платье Мисси. Уже третью неделю подряд она ненавидит Пола еще и за то, что он отнимает у нее именно вечера пятницы. Первые два свидания были более-менее терпимыми в основном потому, что к ним присоединялись его брат и ее сестра. Но в этот раз он, похоже, посчитал, что самое время им побыть наедине. С этим она тоже категорически несогласна. Недолго думая над темами для беседы, он стал рассказывать ей о своей работе. Дана считает поистине выдающимся, что у него накопилось так много историй о работе в сфере недвижимости в таком маленьком городке, как Провиденс. Особенно принимая во внимание тот факт, что с тех пор, как Пол сдал экзамен и получил это место, прошло только два года. Она еще никогда не испытывала такого облегчения от склонности мужчины говорить исключительно о себе. Главным образом потому, что это позволяло ей просто кивать, улыбаться и даже не пытаться вслушиваться. Перекатывая на языке кусочек льда, она думает о Малдере и о прошлой субботней ночи. В последнее время ей все лучше удается не краснеть от грязных воспоминаний. Кажется, чем больше их появляется, тем легче усваивается навык. Его член казался бархатным у нее на языке, и если она сильно постарается, то сможет точно вспомнить ощущение того, как он пульсировал у основания. — Уверен, они откажутся от права выкупа до конца месяца, — говорит Пол. — Мм-хм, — кивает она, не проронив ни слова и задирая брови в знак того, чтобы он продолжал. И он продолжает. И она тоже. Всего несколько недель назад она впервые встала на колени между ног Малдера на заднем сидении его машины, и в тот раз она делала это исключительно для него. Следующие три — для самой себя. Именно его реакция заставляет ее вновь и вновь возвращаться к этому: то, как он тихо произносит ругательства и старается не тянуть ее за волосы, молитвенно складывая руки над ее головой. То, как он содрогается между ее губ, полностью находится в ее власти и выглядит еще прекраснее от напряжения и трепета. Каким уязвимым становится за секунды до того, как позволяет ей делать с ним все, что ей вздумается — в момент, когда она обхватывает его рукой, хотя и слышит, как он говорит, что она не должна, что ему это не нужно. Мне нужно, бормочет она ему в губы, пока ее рука находится у него в джинсах, а большой палец двигается по всей длине члена. Я хочу этого. Не заставляй меня умолять, Малдер. Насчет последнего она не уверена. Она не против того, чтобы умолять, нисколько. Если только его. — А, спасибо, — обращается Пол к официанту, ставящему на стол салат, который она не хочет, собственно, как и еду, что здесь готовят, в принципе. Листья салата выглядят вялыми и несъедобными. — Спасибо, — улыбается она. — Так здорово наконец выбраться куда-то вдвоем, не так ли? — говорит Пол. — Здорово, — сухо повторяет за ним она. — Блюда выглядят неплохо. — Мм-хм. — На чем я остановился? — задумывается Пол. — На…эм…лишении права выкупа, — рассеянно машет вилкой Дана. — Да, точно. Он продолжает говорить, делая паузы между укусами, а Дана обратно погружается в собственные мысли, время от времени кивая. Ей повезло, думает она, что тот мужчина, с которым она действительно хочет видеться, ценит взаимность и обоюдность и совсем не похож на раздражающего болвана, сидящего перед ней. Теперь она убеждена, что все мужчины, подобные Полу О’Коннору, эгоистичны и ищут тихую, послушную женщину, которая будет слушать их россказни. Но это ни коим образом не относится к Малдеру ни с точки зрения разговоров, ни, конечно, с точки зрения более интимных аспектов их отношений. В тот первый раз, когда она сделала ему минет, он сразу же после притянул ее к себе на колени и целовал, пока у них не закончился воздух в легких, а потом сказал, как сильно хочет сделать то же самое для нее. Широко раскрыв глаза, она в недоумении уставилась на него, интересуясь, что он имеет в виду. Ехидно улыбнувшись ей в ответ, с соответствующим тоном в голосе он начал объяснять такие вещи, которые ей раньше в голову не приходили, и демонстрировать то, что собирается делать ртом, скользнув рукой в ее намокшие трусики. Он никогда еще не делал этого. Ни с кем. Но сказал ей, что постоянно думает об этом. Он говорил, как пленительна она, когда он вот так ее трогает. Говорил, что хочет узнать, какая она на вкус, хочет раздвинуть ее языком и… — Можно я возьму твою заправку для салата, Дана? Она вздрагивает, выпуская из зубов нижнюю губу, которую кусала так усердно, что там, должно быть, остался синяк. Пол указывает на маленькую чашку с соусом для салата на краю ее тарелки. Дана недоуменно моргает, чувствуя, как громко стучит ее сердце, эхом отдавая прямо в месте между ее ног, и надеется, что он не слышит его. — Мне положили немного салата к пасте, — объясняет он, — Но забыли про соус. А тебе, кажется, твой не понадобился. — О, — произносит она, отодвигая чашку в его сторону, гадая, заметил ли он, что она вообще не притронулась к своей еде, — Пожалуйста. Мне не нужно. Пока Пол вываливает весь соус на вялые листья салата, Дана закидывает ногу на ногу, крепко их сжимая, и делает глубокий вдох через нос. В ту ночь она кончила прямо на пальцах Малдера, и с тех пор еще несколько раз, но еще не успела удовлетворить его желание попробовать ее на вкус, поскольку ей нужно время, чтобы привыкнуть к этой идее. — Следишь за весом? — интересуется Пол. — Мне просто не нравится, как здесь готовят салат, — отвечает она, слащаво и фальшиво улыбаясь ему. — Если не будешь, я могу доесть, — предлагает он. — Как любезно с твоей стороны, — она надеется, что он услышит сарказм, но понимает, что этого не произойдет. Когда он ест, его рот выглядит невообразимо мерзко. Ей на ум тут же непроизвольно приходит образ Малдера, перекатывающего на языке подсолнечное семечко, и от этой мысли она чувствует вибрации внизу живота. В этот момент она без дальнейших размышлений решает, что уже достаточно привыкла к той самой идее.

***

28 сентября 1981 Первый визит в дом Малдера состоялся не для того, чтобы разделить с ним постель или познакомиться с родителями, как она думала раньше. Все потому, что в понедельник вечером, когда они оба, уставшие до смерти и промокшие до нитки из-за дождя, не прекращающегося уже второй час, не нашли, где еще можно было спрятаться. Он представил ее своим родителям как близкую подругу, собственно, как они и договаривались. — Это Дана, — говорит он ровным, лишенным эмоций голосом. В гостиной темно, шторы задернуты, и вся мебель выглядит совершенно нетронутой солнечным светом. — Мы вместе учились в школе. Она помогает мне с тем заявлением на работу, о котором я вам говорил. Дане не требуется много времени, чтобы понять, что им в любом случае все равно. Его мать даже не удостаивает ее взглядом, а отец машинально велит им держать дверь в комнату открытой и игнорирует Малдера, настаивающего на том, что они просто друзья. — Я же говорил, беспокоиться не о чем, — тихо говорит он, пока они поднимаются по лестнице, — Наверняка они даже не вспомнят, что ты была здесь. — Они разве не в курсе, что у тебя есть работа? — Я говорил им, — пожимает он плечами, в улыбке на его лице нет ни тени радости, — Они считают, что я — безнадежный случай, и не обращают особого внимания, когда у меня что-то получается. Стена, мимо которой проходит Дана, усеяна рамками для фотографий, но действительно недавних снимков в них можно пересчитать по пальцам. Она не может найти ни одного, на котором Малдеру было бы больше десяти лет. Как только они оказываются на втором этаже, она берет его за руку и нежно прижимается щекой к его плечу. Его комната совсем не похожа на то, что она себе представляла. Она не чувствует в ней его присутствия. Пол все еще завален картонными коробками, которые, как она догадывается, остались еще с их переезда восемь месяцев назад. На стенах висят плакаты разных музыкальных групп и постеры фильмов, но ей сразу же становится ясно, что это все подарки, прикрепленные на белые стены комнаты только чтобы никого не обидеть. Маленький стеллаж для книг, стоящий в углу комнаты — это то, что ей нравится больше всего. Она до отказа набита фантастическими новеллами и копиями различных философских текстов, каждые из которых безнадежно потрепаны. Нижняя полка доверху завалена видеокассетами. Единственная вещь здесь, по которой можно догадаться, что это комната Малдера. На прикроватной тумбочке поверх увесистой книги по астрономии, которая, похоже, была украдена из библиотеки Масачуссетса, стоит единственная фотография. Дана узнает на снимке Саманту. Она уже видела ее — на фото, которое он держит у себя в бумажнике. На этой фотографии он и его сестра выглядят намного младше, стоят бок о бок, должно быть, на заднем дворе в их старом доме. Когда он усаживается на кровать, его голова склоняется еще ниже, чем обычно, и Дана наконец понимает, почему он никогда не проявлял особого энтузиазма в том, чтобы звать ее к себе домой. Он так мало рассказывал о своей семье, хотя Дана всегда интересовалась. — Ты часто с ней разговариваешь после того, как они отправили ее в интернат? — спрашивает она, кивая в сторону фоторамки. Говорить о Саманте для него довольно щекотливая тема, и она не может видеть, как он закрывается от нее при любом ее упоминании, но хочет узнать больше. — Я все еще пишу ей каждую неделю, — говорит он. Он откидывается на спину, вытягиваясь во всю длину темно-синего покрывала, похлопывая по месту рядом с ним с нерешительной улыбкой на лице. Сбросив обувь, она присоединяется к нему, ложась на бок и приподнимаясь на локте, чтобы получше его видеть. — Она отвечает на твои письма? — Примерно раз в месяц. Дана кивает, размышляя про себя, потому ли это, что Саманта слишком занята, чтобы чаще писать ему, или она просто не относится к нему так же, как он к ней. Похоже, это привычная схема в жизни Малдера — не социальное удушение, которое, например, испытывает Дана, а скорее изоляция, окружающая его, как что-то закономерное и неумолимое, словно тьма, сгущающаяся с наступлением ночи. — Она рассказывала, что у нее там много друзей, — говорит Малдер, как будто прочитав ее мысли, — Много умных и находчивых единомышленниц, с которыми здорово проводить время. Она стала намного счастливее, чем была, когда мы жили в Винъярде. — Понятно, — отвечает Дана. Без сомнений она понимает, что на ее лице легко читается обеспокоенность, особенно в тот момент, когда он протягивает руку, чтобы мельком провести костяшками пальцев по ее щеке. — Все в порядке, — говорит он ей, — Я хочу, чтобы она была счастлива. Быть любимым ребенком нелегко. — А как же ты? — Что я? — Тебе тоже нелегко, — говорит она, сама не уверена, имеет ли в виду его семью или одиночество, которое она не может прогнать, как бы ни старалась. Она понимает, какого это быть нелюбимым ребенком, уходить на второй план в пользу якобы идеальных братьев и сестер, когда в очередной раз не оправдываешь родительских ожиданий. Он пожимает плечами. Взгляд направлен куда-то вдаль. Она пододвигается к нему поближе, упираясь коленями ему в бок. — Они лишний раз не беспокоятся обо мне. В большинстве случаев, — вздыхает он, — Давно не беспокоились. Почетное звание «ребенка-гения» потеряло актуальность уже много лет назад, когда мои оценки в школе перестали ему соответствовать. Дана молча кивает, поднимая свободную руку, чтобы разгладить складки на его футболке. Он самый умный человек, которого она знает, и он тоже об этом догадывается. Но он не из тех умных, которые поддаются авторитетам, или не из тех, кто наделен прилежанием и исполнительностью. Ему даже не удается делать вид, будто он на все это способен. — Знаешь, это не так уж и плохо, — вдруг говорит он. — Что неплохо? — Быть брошенным на произвол судьбы. — Малдер, — шепчет она, чувствуя, как у нее кольнуло в животе. Смирение выглядит на нем непривычно, неправильно, и ей приходится прикусить губу, чтобы не начать поцелуями снимать это с его лица. — Нет, я серьезно, — утверждает он, — Сэм до сих пор приходится оправдывать так много ожиданий, и мириться с разочарованием, которое обрушивается на нее, когда ей это не удается. А что до меня… Я могу сесть в машину и уехать завтра же, и они даже не заметят, что меня нет. Раздается безрадостный смех, и Дана крепко зажмуривает глаза, чувствуя, как все внутри сжимается от боли, наполненной сочувствием. Через секунду она приподнимается, оттягивает его руку на свою сторону и ложится обратно, на этот раз вплотную к нему, мягко кладя голову ему на грудь. Он вздыхает, и она целует его грудную мышцу. — Это не соревнование, ты ведь знаешь? — шепчет она, обхватывая рукой его поясницу. — Что? — его пальцы пробегают по ее волосам. — Трудности, боль — все это, — она пытается подобрать правильные слова, — Это не соревнование «кто страдает сильнее». Имея право на боль, ты не отнимаешь его у своей сестры. Пока он размышляет о сказанном, воцаряется тишина. Выдвигая подбородок вперед, Дана прижимает ухо к его грудной клетке, прислушиваясь к слабому стуку сердца, резонирующему сквозь ткани и мышцы слева-направо. Она спрашивает саму себя, страдает ли Мелисса от того, что в их семье она идеальная дочь. Определенно, по ее виду не скажешь, по крайней мере, не так, как страдает Дана. — Не уверен, что это причиняет мне боль, — наконец признается он, — Я уже давно не задумывался о том, как я чувствую себя, находясь рядом с родителями. Им вот все равно. — Моим нет. Их волнует только, чтобы я испытывала правильные чувства, — тихо произносит Дана, — И у меня никогда не получалось этому научиться. Поэтому я просто перестала позволять себе чувствовать хоть что-то. — Так жить нельзя. Невозможно, — говорит он. — Зачастую, мне казалось, будто от меня настоящей уже ничего не осталось. Будто я и не жила вовсе, — признание оказалось таким тяжелым, что оно провалилось сквозь его кожу и застряло в ребрах. Ей сразу же захотелось забрать его назад, извиниться, что взвалила на него такое бремя, пусть и на одно мгновение. — Ты жива, — говорит он ей серьезно и искренне, поглаживая ладонью ее затылок, — Всегда была. — Хочу этому верить, — шепчет она. — Я верю. Он мягко прижимается губами к ее макушке. Ее глаза горят, но она не плачет. — Мне не все равно, — говорит она так тихо, что ей кажется, будто его сердцебиение заглушает ее голос, — В смысле, я про тебя. Про твои чувства. Она слышит, как он вздыхает, а затем его руки обнимают ее, окутывая ее теплом, как одеяло. Когда он снова начинает говорить, в его голосе слышится боль, каждый звук тяжелый и уязвимый, как и ее секреты. — Не оставляй меня. Прошу. Втягивая воздух через нос, она зарывается лицом ему в грудь, крепко сжимая его и качая головой. Никогда, Малдер. Никогда.

***

4 октября 1981 — Никчемный сукин сын слушает. — Малдер, это я. — В таком случае, может быть, не такой уж и никчемный. — Тебе пора прекращать так отвечать на звонки. — А что плохого может произойти? — Откуда ты знаешь, что это звоню я, прежде чем я сама тебе об этом говорю. — Дедуктивное мышление. — Дедуктивное мышление… — Насколько ты знаешь, я думаю о тебе постоянно. — Аналогично. — И поскольку я постоянно о тебе думаю, каждый час или около того я задумываюсь, чем бы ты могла заниматься в данный момент, основываясь на твоих привычках и на том, что я могу вспомнить из твоего расписания. Исходя из всего этого, несложно вычислить, когда ты решишь, что хочешь поболтать. — Надеюсь, твое дедуктивное мышление не позволяет тебе также предвидеть, о чем я хочу с тобой поболтать? — Иногда да. Зависит от обстоятельств. — А сейчас? — Дана, ты спрашиваешь меня, знаю ли я, почему ты мне звонишь? — Да. — Я думал, тебе не нужна причина позвонить мне. — Не нужна, но это не значит, что ее нет. — Ну, учитывая, что мы виделись еще вчера вечером, я могу сделать обоснованный вывод, что ты звонишь по причине, связанной именно с этим. — Хм. — Вероятно, либо для того, чтобы нанести последний сокрушительный удар в нашем споре о влиянии природы и воспитания на проявление расстройств личности, либо чтобы поговорить на тему, не рассчитанную на слушателей младше восемнадцати лет. — Мм-хм. — Поскольку я не слышу никаких едкостей о природе нарциссизма в свою сторону, полагаю, что второе. — Да, второе. — Тогда сделайте мне одолжение и выскажитесь, юная леди. — Смотри у меня, Малдер… — Эй, я просто пошутил. — Я полагаю, что наши с тобой…занятия заставили меня задуматься о собственной нерешительности предпринимать определенные шаги. — Почему? — Просто мне кажется, что всю жизнь я была убеждена в святости полового акта. — Невероятно, как тебе удается говорить о сексе так без эмоционально. — Возможно, святость — неподходящее слово. — Хм? — Я имею в виду не святость полового акта. Скорее ответственность и значимость. — Продолжай. — Насколько ты знаешь, нас учат, что он идет непосредственно рука об руку с браком. Именно поэтому я всегда рассматривала брак, как конец моей независимости, почти как смерть. Если бы я вышла замуж, то в глазах церкви я бы уже не принадлежала самой себе — я бы стала частью своего мужа. Я бы даже не носила свое имя. — Такая устаревшая традиция. Я никогда не понимал, почему никто просто не пишет обе фамилии через дефис или не оставляет свою, в конце концов. — Я видела множество свадеб, и они все одинаковые. Клятвы как под копирку, пышные белые платья, текст Священного Писания, машинально зачитанный отцом МакКью. Ничто из этого никогда не казалось мне чем-то весомым или важным, и, полагаю, поэтому я всегда считала процесс консуммации брака, как конечную точку стирания личности женщины. — Дана… — Я узнавала об этом, перешептываясь с другими девочками, и думала, что однажды, если мне надо будет выйти замуж, именно так придет конец моей личности. В постели моего мужа, исполняя обязанность жены, независимо от того, как я к этому отношусь. — Это совсем не то, каким должен быть секс, Дана. — Я знаю, Малдер. Но каким-то образом я сама поверила в эту больную мысль о том, что половой акт должен быть своего рода болезненным ритуалом жертвоприношения самой себя мужчине, который мне безразличен. — Боже… — Мне не нужно, чтобы ты меня жалел, Малдер. — Нет, нет, дело не в этом. Я не жалею тебя. — Тогда что это был за вздох? — Я зол. — На меня? — Нет, вовсе нет. Я злюсь за тебя. — О. — Все это неправильно, Дана. Все, что они тебе говорили, все, что ты говорила сама себе. — Знаю. Думаю, я наконец начинаю понимать, насколько это неправильно. — Я не хочу, чтобы ты воспринимала все, что мы делаем, как какую-то жертву. Дана, если я причиню тебе боль, я не смогу спокойно жить с этим. — Я не считаю все то, что мы сделали, жертвой, Малдер. Даже когда я сосредотачиваюсь только на тебе и твоем удовольствии. — Ты должна говорить мне, если почувствуешь, что что-то не так. Обещай, что будешь. — Малдер, только с тобой я чувствую, что все хорошо. Ты — причина, по которой я вообще смогла все это понять. — Обещай мне, Дана. — Если что-то будет не так, я скажу, обещаю. — Хорошо. — Просто я уверена, что с тобой я не буду чувствовать себя плохо, вот и все. Эта мысль, идея, которая засела у меня в голове о половом акте, о сексе, это просто очередной крест, который я уже не могу нести. — Нам не нужно этого делать, Дана. — Что? — Я…знай, я не просто жду, когда ты наконец скажешь, что готова. — О чем ты, Малдер? — Я не хочу заниматься с тобой сексом, пока ты сама этого не захочешь, Дана. И если это не то, чего ты хочешь, значит, мы не обязаны этого делать. — О… — Это не то, что люди обязаны делать, кто бы что ни говорил. Это не какой-то значимый, предельный акт. Это просто секс, и, если ты не хочешь этого, значит, это не для нас. — Но, Малдер… — Да? — Я хочу. — Хочешь? — Я действительно этого хочу. И ты тому причина. — Но, если это вызывает в тебе такие негативные чувства, тогда как это может доставить тебе удовольствие? — В том-то и дело, я больше не хочу считать это чем-то негативным, Малдер. Я просто не могу понять, как переосмыслить это в своей голове, и не уверена, что смогу, если ты мне не поможешь. — И под помощью ты имеешь в виду… — Я имею в виду, пока мы с тобой не займемся сексом, Малдер. — Так это предложение? — Я не знаю, в этом и проблема. Я не чувствую, что готова. — Ты хочешь заняться сексом, но не можешь отделаться от мысли, что это нечто плохое, но не знаешь, как еще избавиться от этой мысли, если только не займешься им. К чему ты еще не готова. — Может, нам стоит просто сорвать пластырь и покончить с этим. — Нет. — Что значит, нет? — То и значит, Дана. Я не собираюсь рисковать и делать что-то, к чему ты не готова, и я не собираюсь превращать то, что должно приносить удовольствие, в «срывание пластыря». — Тогда что ты предлагаешь нам делать? — Думаю, нам просто следует повременить с этим. Не нужно сейчас принимать никаких решений. Мы можем продолжать в том же духе. — Но что, если мы ни к чему не придем. — Ты сказала, что не уверена, сможешь ли избавиться от этой мысли, если я не помогу тебе, верно? — Да. — Тогда к чему спешить? Разве то, что мы с тобой уже делали, не помогло? Если ты смогла прийти к таким выводам благодаря этому, мы сможем окончательно избавиться от всех предрассудков, не спеша. — Может быть. — Дана? — Малдер? — Ты веришь мне? — Я верю, Малдер. — Тогда позволь мне делать то, чего ты действительно хочешь, и что не доставляет тебе неудобства. Мы преодолеем все, что угодно, просто не надо торопиться. — Хорошо. Мы можем подождать. — Спасибо. И мы можем найти кучу других занятий для нашего времяпровождения. — Ну, ты довольно неплох в других занятиях. — Довольно неплох? — Ты знаешь, что я имею в виду, Малдер. — И ты даже не позволишь мне напроситься на комплименты после того, как я сделал тебе куни? — Я уже призналась, что хочу дойти до конца, несмотря на годы подавлений, Малдер. Думаю, это сойдет за комплимент. — Дана? — Малдер? — Спасибо, что поделилась этим со мной. Я знаю, это было не так-то просто. — Никогда не думала, что когда-то произнесу это вслух. И это оказалось легче, чем я думала. — Да? — Да.

***

17 октября 1981 Сегодня вечером Малдер отвез их до самого Хатчинсона по ее просьбе. Не самый большой город в округе, но тем не менее, один из самых густонаселенных в Канзасе, и им кажется, что в нем они совсем малы и незначительны, когда Малдер паркует машину на переполненной стоянке. — Идеальное место. Никто даже не взглянет на нас, — говорит Малдер, помогая ей выйти из машины держа обе руки в своих, — Ну, кроме меня, конечно. Не представляю, как можно не посмотреть на тебя, когда ты выглядишь вот так. — Малдер, — упрекает она, но не всерьез. Сохранение анонимности действительно приятное дополнение к их вечеру, но не главная причина, почему она выбрала именно это место для запоздалого празднования его дня рождения. — Возможно, даже я поймаю несколько пакостных взглядов от тех, кто возмущен, что я веду тебя под руку, — добавляет он, притягивая ее ближе, одной рукой дотрагиваясь поясницы. Тепло его прикосновения ощутимо даже через пальто, — Ревность — это болезнь, знаешь ли. — Думаю, ты имел в виду «зависть — это грех», — говорит Дана, — Если только ты не собираешься ревновать меня к людям, с которыми я не знакома, из-за того, что они смотрят на меня? — А я могу, — признается он, — Ты бы стала меня винить? Ты же просто находка. — Малдер, мы только что приехали, а ты уже нафантазировал мне тайных поклонников, — смеется Дана, — Кроме того, мне кажется, ты пропускаешь главные преимущества нашей с тобой анонимности. — И какие же? Приподнявшись на цыпочках, она улыбается ему, как будто вот-вот расскажет ему какой-то секрет, а затем тянет его вниз, чтобы поймать губами его губы и запустить пальцы ему в волосы. Его руки держат ее за талию, притягивая все ближе к себе, пока он наклоняет шею, чтобы поймать жар ее поцелуя. Он как всегда такой же потворствующий, добрый и достаточно крепкий, чтобы приподнять ее к себе, но вместо этого он позволяет ей сделать из его длинной фигуры любую форму, которую она только пожелает. Выражение его лица расцвело, когда она наконец отпустила его, а в глазах сверкнула искорка, будто он увидел падающую звезду. Она проводит ладонями по его щекам, шее, плечам и обманчивой стойкости его торса: достаточно одного удачного толчка, думает она, и он упадет перед ней на колени. От этого ей хочется глупо рассмеяться. — Я люблю тебя, — говорит он ей с таким серьезным видом, как будто только что это осознал. — Вот это новость, — невозмутимо произносит она, и он улыбается, стоя над ней, зацелованный до отупения и слегка задыхающийся, — Ты готов к сюрпризу или нет? — Дай мне хотя бы минутку отдышаться, ладно? — Всегда такой требовательный… — Говорит женщина, которая настояла, чтобы я купил ей какую-нибудь закуску в дорогу, но все равно съела мои семечки, — парирует он, сверкая глазами. — Они на вкус, как ты. И нам надо было ехать сразу же, как только мы сели в машину, — пожимает плечами она, — Прошло несколько дней с тех пор, как мы целовались. Я просто компенсировала отсутствие тебя. — Дана, — произносит он, черты его лица снова сглаживаются. — Ты бы предпочел, чтобы я схватила тебя за волосы и засунула язык в рот, пока мы ехали по шоссе? — Мы бы разбились на скорости 100 километров в час, если бы ты сделала это, — признает Малдер. — Вот потому вместо этого я съела все твои семечки. — Но это был бы чертовски яркий способ уйти из жизни. Это даже стоило бы тяжелой физической травмы и последующей смерти. — Буду иметь это в виду, — хмыкает она. — Ты опасная женщина, — говорит он ей. — Я люблю тебя, — легко отвечает она, просто чтобы увидеть, как он от неожиданности распахивает глаза и раскрывает рот. Когда с его стороны не слышится ответа, она протягивает к нему руку, пальцами касаясь его подбородка, чтобы сомкнуть челюсть. — Ты очень мил, когда лишаешься дара речи, — сообщает она ему, прижимая большой палец к его губам, — И, я полагаю, все еще в состоянии ходить? Малдер целует подушечку пальца, а затем переплетает ее пальцы со своими, позволяя их соединенным рукам раскачиваться в такт их шагам. Она ведет его сквозь припаркованные машины. — Ты правда не скажешь, куда мы идем? — он приставал к ней с подобными вопросами всю дорогу сюда, делая нелепые предположения и выпытывая у нее информацию. Он спрашивал еще тогда по телефону в день его рождения в тот момент, когда она намекнула, что у нее есть какой-то план. — Ты каждую неделю удивляешь меня разными местами для наших свиданий, Малдер, — говорит она, — Думаю, ты сможешь потерпеть пару минут и побыть сегодня в роли принимающей стороны. В конце концов, сегодня особый случай. — Но что, если я не люблю сюрпризы? — спрашивает он, приподнимая брови. — Ну, это уже совсем другая история, — они сталкиваются плечами, и она поднимает на него взгляд, — Я ведь никогда не говорила тебе, что люблю сюрпризы. — Но разве я когда-нибудь разочаровывал тебя? Дана слегка наклоняет голову, притворяясь, что размышляет, и он громко усмехается. — Это тоже к делу не относится, — заявляет она, — И я хочу, чтобы ты знал, что меня оскорбляет твое предположение, что я тебя разочарую. — Не глупи, Дана, — говорит он пренебрежительно, целуя ее в лоб, — Я знаю, что ты никогда меня не разочаруешь. — Так-то лучше, — улыбается она, — И, кроме того, ты ведь хочешь, чтобы я тебя удивила. Тогда зачем рассматриваешь другие варианты? — Альтернативы в любом случае стоит учитывать, — отвечает он, и она закатывает глаза, — Тебе кто-нибудь говорил, что твоя саркастическая скептическая натура довольно колкая и язвительная? — А тебе кто-нибудь говорил, что ты заноза в заднице? — А вот это, Дана, уже точно к делу не относится. — Туше, — подмечает она, и он смеется. Вдруг он останавливается и с его губ слетает воодушевленный вздох. Он выдыхает ее имя, задирая голову, чтобы посмотреть на здание, открывшееся перед ними, и похлопывая ее ладонь свободной рукой, как будто она не знает, куда они приехали. Оно больше, чем она себе представляла, с плоской покатой крышей и шпилем, скрывающимся в сумерках. Белая часть здания кажется яркой в свете фонарей на стоянке, но глаза Малдера еще ярче, его губы слегка приоткрылись, пока он любовался им. — Космосфера, — бормочет он, снова похлопывая ее по руке, теперь более настойчиво, — Дана, это же Космосфера! — Я знаю, Малдер, — усмехается она, сжимая его руку, — Я привела нас сюда, ты еще не забыл? — Я всю жизнь хотел здесь побывать, — он смотрит на нее широко раскрытыми влюбленными глазами. Дану внезапно поражает неуместное в данной ситуации осознание, что этот взгляд поразительно похож на тот, которым он смотрит на нее, когда она делает ему минет, — Я еще никогда не был в планетарии. — Ты уже говорил. — Я люблю тебя, — говорит он все еще пораженным тоном. Таким же, как и несколько недель назад, когда она наконец обхватила коленями его плечи и позволила ему отплатить ей тем же. Схватив его за воротник пальто, она снова тянет его вниз и нежно прижимается к нему губами. — И это ты тоже говорил, — повторяет она, сузив глаза, полные нежности, — С днем рождения, мальчик из звездной пыли.

***

19 ноября 1981 Окна в комнате Даны распахнуты настежь и впускают прохладу внутрь, а солнечный свет уже почти исчез с неба, когда Мелисса зашла в спальню. Удивленная, Дана вылезает из-под одеяла и свешивает ноги с кровати, а Мелисса молча подходит к ней и садится рядом. В этот момент, если бы не отсутствие ночных сорочек с длинными рукавами и высоким воротником, они как будто снова стали маленькими девочками, выдумывающими разные тайны и заключающие секретные договоры в свете высокой холодной западной луны. Девочки из прерии снова вместе, сидят и делятся друг с другом всем, даже когда не совсем ладят. Воспоминание заставляет сердце Даны сжаться. Когда-то они еще были сестрами, настоящими сестрами. Нехватка смеха и тепла между ними беспокоит ее. — Что случилось, Мисси? — шепчет она, решив на этот раз отставить агрессию. — Люк собирается делать предложение, — голос сестры едва слышен. — Я знаю. — Я не хочу выходить за него, — говорит Мелисса, сжимая рукой одеяло до белых костяшек, — Дана, я не хочу выходить за него… Дерево на заднем дворе стало еще выше, чем оно было в детстве, и прохладный свет, льющийся через окно сквозь его листья, падает на них пятнами. Дана бросает взгляд на сестру, и ей вспоминается исповедальня, в которой на ее кожу падают похожие тени, пока она лжет священнику. — Ему почти тридцать, и он хочет большую семью, — продолжает она, — И я бы могла справиться с этим, понимаешь? Со мной было бы все в порядке. Я смирилась с этой мыслью много лет назад. — Я знаю, — Дана старается не звучать чересчур презрительно. — Но я не могу смириться с тем, что я чувствую, когда он целует меня, — голос Мелиссы стал еще слабее, пока она давала словам срываться с ее губ, — Раньше я думала, что дело в самом Ричи, потому что он уж слишком напористо целовался и постоянно пытался залезть мне под рубашку. До него я думала, что дело в Джейкобе, потому что тогда мы были еще слишком юны. Именно это я говорила себе, когда расставалась с обоими. Но я думаю, дело вообще не в них. — Мисси…— бормочет Дана, начиная понимать, что хочет сказать сестра. Она больше не поднимает на нее взгляд, зная, что говорить будет намного тяжелее, если смотреть ей в глаза. Вместо этого она чувствует, как Мелисса берет ее за руку. — С Люком все то же самое, Дана, — шепчет она, — И если я выйду за него, на поцелуях все не закончится. И когда я думаю об этом… Мне кажется, со мной что-то не так. Слова повисли в воздухе, тихие, но тяжелые, и сердце Даны сжимается от чувства вины, пока осознание, как сильно недооценивала поведение сестры, бьет ей в голову. То, о чем она говорит, звучит так же, как отторгающая реакция Даны на мысль о консуммации брака, но смысл уходит намного глубже. Левит: глава 18, стих 22. Самый ненавистный, самый мелочный стих из всех существующих. Она прикусывает нижнюю губу и поднимает свободную руку, чтобы потрогать холодный крестик, тихо затаившийся у нее на шее. — Может, мне нужно выйти за него, — говорит Мисси, и Дана чувствует, как она содрогнулась, — Может, это спасет мою душу. Не даст мне…сбиться с пути. Говорят, что это просто болезнь, что от нее можно вылечиться, если… — Мы с ним кое-чем занимались, — перебивает Дана, не давая сестре продолжить, потому что к горлу начинала подступать тошнота. Теперь ее очередь признаваться. В свете грехов плоти, которые она сама совершила, возможно, Мисси поймет, что в этом нет ничего ужасного. Мисси смотрит на нее, слегка приоткрыв рот. — Только не говори, что с Полом, — произносит она, и Дана качает головой, отодвигая на задворки памяти воспоминания о неуклюжих, омерзительных поцелуях Пола. — Не с Полом. И не тем самым. Хриплый вздох Мисси показался громким на фоне царящей тишины. — Он больше заботится о моих чувствах, а не о своих, — бормочет она, не смея произносить имя Малдера вслух, — Он…он прикасается ко мне, и смотрит на меня так, будто я святая. Существует бесчисленное множество того, о чем я не знала и чем вдоволь не могу насытиться. Одно только воспоминание заставляет Дану почувствовать мурашки. Засос на внутренней части бедра болит, когда она сдвигает ноги. Мягкие волосы Малдера между ее пальцев, его руки крепко сжимали ее бедра, а его рот был таким навязчивым и скользким. — Они столько раз говорили, что секс — это для них, а не для нас, — настойчиво говорит Дана, пытаясь дать понять Мисси, что она имеет в виду, — Чтобы рожать детей, растить стадо, плодить больше голосов, которые будут распространять Его слово. Что в ином случае это грех. — Я знаю. — Но они обманывали нас, Мисси, — шепчет она, глядя сестре в глаза. Она уже не уверена, кого из них пытается в этом убедить, — Они лгали. Это гораздо большее, чем они нам рассказывают. На этом все не заканчивается, есть больше способов. И я хочу всего этого с ним. Рука Мисси поднимается к собственному крестику. Взгляд нервно передвигается сначала в сторону Даны, потом вокруг комнаты. Они такие разные, они обе, и все же каким-то образом совершенно похожи. Орел и решка, день и ночь, сложившиеся в противоположности друг друга. Малдер бы сказал, что они с ней сделаны из одной звездной пыли, пофилософствовал о причинах расхождения в их желаниях, инстинктах, жизнях. Он бы так понравился Мисси, если бы ей посчастливилось познакомиться с ним. — Я не хочу всего этого с Люком, — бормочет Мисси, — Мне тошно от самой мысли. Прости, хочет сказать Дана. Прости, что так долго недооценивала тебя. Прости, что не замечала, что ты тоже страдаешь. — Так откажи ему, — говорит она, — И отправляйся искать человека, с которым ты хочешь всего этого. — Но что будет с тобой? Слезы пробиваются в уголках ее глаз от беспокойства, которое она слышит в голосе сестры. Она осторожно кладет голову на плечо Мисси. — Со мной все будет хорошо, — отвечает она, — Я не останусь одна, и я доверяю ему. Мы придумаем что-нибудь. — А что, если нет, — голос Мелиссы кажется хриплым, — Ты ведь понимаешь, что, если я откажу Люку, мне придется уехать отсюда. — Тебе и нужно уехать, — уверенно говорит Дана, — Ты не больна, Мисси. С тобой все в порядке. Поэтому тебе необходимо уехать отсюда, пока они не убедили тебя в обратном. Обе замолкают, и Дана ловит себя на том, как ее легкие подстраиваются под прерывистое дыхание сестры. Мисси крепко сжимает ее руку. Закрывая глаза, она вспоминает, как они были маленькими девочками семи и восьми лет и мечтали о будущем, в котором они могли бы стать совсем другими и никто бы их не узнал. Она представляет их сидящими вот так через десять лет уже на другой кровати, за сотни километров отсюда, с любовью в сердце, охватывающей и поглощающей их обеих, словно морская вода.