Одержимость звездами

11 декабря 1981 — Мишура, Малдер? — Дана едва сдерживает смешок, смотря, как он накидывает ее себе на шею, — Серьезно? — А что? Самый сезон, — заявляет он с притворной серьезностью. Его свитер уже почти весь покрыт блестками и кусочками фольги от новогодних игрушек. Он сгребает комок блестящего дождика и торжественно кладет ей на голову. — Малдер! — воскликнула она, пытаясь разом схватить все блестящие пряди, но они неизбежно соскальзывают с ее головы на пол, — Из-за тебя нас сейчас вышвырнут из очередного магазина! Она запихивает упавшее украшение обратно в ящик, а затем начинает снимать зацепившиеся кусочки фольги с его свитера. На самом деле, когда они пришли сегодня в торговый центр, то собирались пойти в кино, но ни один вариант их не устроил, и вместо этого они отправились бродить по праздничным секциям разных магазинов — предложение полностью спровоцированное Малдером и его нездоровым увлечением всей этой коммерческой христианской безвкусицей. В результате ряда поспешно принятых решений их выгнали из Sears. Не то чтобы это была его вина. Да, это он цеплял стеклянные шарики и игрушки себе на свитер, но именно ее действия привели к тому, что несколько игрушек упало на пол и разбилось вдребезги. Зима воспринимается Даной совсем по-другому, когда она проводит время с ним. Усиливающаяся с каждым днем непроницаемая тишина внутри нее рассеивается, когда она видит его лицо, и хоть раз в жизни этой зимой она чувствует не гнетущее одиночество, а облегчение. Она любит все это: звуки его присутствия и свободу говорить, что ей вздумается. Она любит его. — Дана Кэтрин, — говорит он, сверкнув глазами. Она находит утешение в его присутствии, в том, как он улыбается и возвращает ее к жизни. Не в тишине, как раньше. Больше не в ней. — Да, Фокс? Дана не может допустить, чтобы их выгнали и из Macy’s. У нее целый список рождественских подарков, которые она еще не купила, и она полна решимости доказать самой себе, что сможет устоять и не начать целовать его прямо здесь среди забитых полок с упаковками рождественских украшений. По крайней мере на какое-то время. — Для девушки, которая празднует Рождество, тебе не хватает праздничного настроя, — говорит он, — Куда делась радость? Ощущение приближающегося праздника? Где же твое фа-ла-ла-ла-ла, ла-ла… Она бьет его в грудь огромной иллюстрированной копией «Однажды ночью перед Рождеством», прерывая его пение, и он испускает протяжное «уфф», перерастающее в добродушный смех. — Для парня, который не отмечает Рождество, в тебе уж чересчур много радости, — саркастично парирует она, кладя книгу обратно на полку. — Меня всегда поражало искажение изначальных традиционных христианских обычаев и их смешение с языческими обрядами, — говорит Малдер, помогая ей снимать фольгу с его свитера, — Ты знала, что дарить подарки — это традиция, которая восходит к празднованию Сатурналий в Древнем Риме? — Да, я знаю, — отвечает она, — Современные католики оправдывают это историей о трех мудрецах. — Разве это не накладывает определенные ограничения на то, что можно дарить друг другу? — Если ты спрашиваешь, находит ли мой тринадцатилетний брат ладан и мирру в своем чулке каждый год, — говорит она, протягивая руку, чтобы вытащить кусочек мишуры из-под воротника, — Тогда мой ответ — нет. — К тому же это было бы не лучшим подарком, — размышляет он, — Не совсем здраво дарить подростку что-то, что можно…скурить. Дана поднимает на него взгляд, не пытаясь скрыть своего удивления, — Не думаю, что от ладана и мирры можно поймать кайф. — А твой младший брат об этом бы и не догадался, — возражает он, накрывая ее руки на своей груди и прижимая большие пальцы к ее ладоням. — Ну, еще есть легенда о святом Николае, — говорит она. — О? — он поднимает ее руки и кладет их себе на плечи, а затем обхватывает одной рукой ее талию — Он был богат. — Мм-хм, — он проводит костяшками пальцев по ее щеке, по губам, а потом приподнимает ее подбородок, чтобы она посмотрела на него. — Как гласит легенда, он дарил бедным жителям города подарки, — продолжает она, проводя ногтями по коротко остриженным волосам у основания его шеи, — И когда дочери не могли позволить себе выйти замуж, он давал им деньги, в которых они нуждались. — Никогда не понимал, почему замужество само по себе требует каких-то денег, — комментирует Малдер с отстраненным взглядом, — В приданом вообще нет никакого смысла. Разве требуется так много денег, чтобы завести собственную семью? — В жизни не догадаешься, как святой Николай доставлял деньги, — она аккуратно тянет его за волосы, привлекая его внимание обратно к себе. — О, так расскажи. — Угадай. — В огромном красном бархатном мешке? Она смеется и качает головой. Большой палец касается ее губ, и она игриво оскаливает зубы, притворяясь, что сейчас укусит его. — Пролетая по небу на санях, запряженных восемью бессовестными оленями-задирами и одним бедолагой оленем, который оказался жертвой обстоятельств и был вынужден возглавить упряжку по настоянию никого иного, как старого доброго святого Николая, несмотря на годы гнетущей психологической травмы? — Терпеть тебя не могу, — говорит Дана. Ты делаешь меня такой счастливой, имеет она ввиду. — Эй, ты сама сказала угадать, — невинно пожимает он плечами, улыбаясь ей. Она закусывает губу во все более тщетной попытке удержаться от того, чтобы броситься на него с поцелуями. — Он доставлял деньги, бросая их в дымоходную трубу, — говорит она ему, понижая голос, как будто это секрет, и раскачивает их обоих из стороны в сторону. — А, конечно. — Очевидно. — Он, должно быть, был крайне проворным парнем, — говорит Малдер, наклоняя голову ближе к ней, — Карабкаться на крыши домов, чтобы разбрасываться лишней мелочью налево и направо без упряжки верных летающей оленей. — Должно быть, был. — Определенно не таким, как толстый Дед Мороз, которого мы все знаем и любим. — Насколько я помню, его праздник выпадал на шестое декабря, — сообщает она, явно понимая, что сейчас это ему нисколько не интересно, — Наверное, поэтому он и ассоциируется с Рождеством. — Наверняка он проводит все свое свободное время в спортзале, — комментирует Малдер, ухмыляясь, — На Северном полюсе продают абонементы в спортзал? — Вообще-то считается, что он родом из нынешней Турции. — Неподходящий климат для оленей… — Не знаю, кто придумал эту историю, но в этом определенно не надо винить нас, — бормочет она, — Под нами я имею в виду католиков. — Ты разве еще католичка? — спрашивает он, кладя свободную руку ей на спину и прижимая ее ближе. — По наследству. — Разве так работает католицизм? Я думал, только иудаизм. — Тогда в культурном отношении. Меня крестили. Через крещение. — Значит, можно быть католиком с точки зрения культуры, даже если ты не практикуешь эту религию? — в его голосе звучит неподдельное любопытство, но его лицо так близко, а руки скользят все ниже по ее спине, и он точно знает, что она не сможет дать членораздельного ответа. — Наверное, да, — с трудом выговаривает она. — Невероятно, — он дразнит ее. На этот раз она действительно терпеть его не может. — Заткнись. Малдер раскрывает рот, несомненно, чтобы в очередной раз умно парировать, но она подскакивает на носочки и начинает целовать его прежде, чем он успевает вымолвить хоть одно слово. Его свитер колется, сквозь шерсть просачивается тепло его тела, и она инстинктивно прижимается к нему, словно кошка, нежно целуя. Он чуть ли не урчит в ответ, слишком довольный собой. Он небрежно улыбается ей, когда она отстраняется достаточно, чтобы увидеть его лицо, и его грудь слегка вздымается, когда он переводит дыхание. — Я люблю тебя, — говорит он ей, совершенно очарованный. Она целует его скользкую нижнюю губу и понимает, что ничуть не против своей собственной несдержанности. Отпуская его шею, она просовывает руки под его, обнимает его торс и прижимается еще ближе, кладя голову ему на грудь, макушка едва касается его подбородка. — Ты собираешься купить что-то Саманте? Надо поскорее отправить посылку, если хочешь, чтобы она дошла в течение следующих двух недель. — Мне казалось, очевидно, что она тоже не празднует Рождество, — усмехается он. — Я читала, что иногда празднование Хануки в Соединенных Штатах предполагает своего рода обмен подарками, — говорит она. Дана чувствует грубый свитер на своей коже, — Все из-за распространяющегося культурного влияния…как ты там говорил? Смешения христианских и языческих обычаев? — Ну, Хануку мы тоже не празднуем, — отвечает он. Он осторожно кладет подбородок ей на макушку, — Евреи в культурном отношении, но не практикующие. — Думаю, ты имел в виду евреи по наследству, — она улыбается ему в ткань свитера, и он крепче обнимает ее. — Терпеть тебя не могу, — передразнивает он мягким и ласковым голосом. Она хихикает, зарываясь лицом в свитер. Он все время такой горячий, и она впитывает его тепло каждый раз, когда прикасается к нему, проводя тепло от его тела к своему, и равновесие температур сохраняется только до тех пор, пока они вот так близки. Из-за этого она так не хочет его отпускать и позволить холоду вновь поселиться в ее костях. — Жаль, что Сэм не приедет на праздники, — тихо признается Малдер, — Мы часто засиживались допоздна и вместе смеялись над рождественскими фильмами, которые шли по ТВ. — Думаю, Мисси скоро уедет, — говорит Дана, звук ее голоса приглушается тканью свитера, — Он вот-вот сделает предложение. — Тогда, видимо, мы с тобой окажемся в одной лодке, — вздыхает он.

***

17 января 1982 — Благослови нас, Господь, и дары эти, которые мы получим от щедрот твоих. Чрез Христа, Господа нашего, Аминь.  — Аминь, — бормочет Дана, машинально крестясь. Подобный жест теперь ничего для нее не значит, и этот факт уже давно перестал ее беспокоить. В это воскресенье они ужинают впятером, никаких гостей, в тишине, которая становится напряженнее неделю за неделей. Холод с улицы прокрался в дом. Отец разворачивает салфетку. Мать улыбается, подавая еду, со взволнованным взглядом и миллионами вопросов в голове. — Как твои дела с Люком? — в конце концов выбирает Мэгги. Вилка Мисси со стуком падает на стол, — Все отлично, мам. — Хорошо, хорошо, — говорит Мэгги, — А с Полом? — Идеально, — отвечает Дана, беря Мисси за руку под столом. Ее голос ей не знаком. Ни один из братьев еще не сделал предложение, но каждый день обе ждут, затаив дыхание, впервые за много лет становясь союзницами и подругами, сплоченными общим страхом. В шкафу у Мисси стоит упакованный чемодан, а Дана разрешила ей забрать машину, которая по праву их общая. Во всяком случае Дана не пользовалась ей с тех пор, как познакомилась с Малдером. Мелисса предложила уехать вместе, но для Даны это не вариант. Она должна получить аттестат. И она не уедет без Малдера. Скоро она обсудит это с ним по-настоящему, начнет строить план возможного побега. — Боже мой, все так прекрасно. Я уже начинаю задумываться, нет ли у них еще и младшей сестры, — говорит Мэгги, робко усмехаясь. Чарли, вздрогнув, поднимает на нее взгляд, на лице застыла маска замешательства, и Дана стискивает зубы, чтобы не начать огрызаться, и опускает глаза в тарелку. — Ему едва исполнилось четырнадцать, — натянуто произносит Мисси, и Дана резко поднимает голову, — Оставь его в покое. Мэгги изумленно смотрит на нее. — Не смей так разговаривать с матерью. — Чарли едва исполнилось четырнадцать, — четко повторяет Мисси, глядя отцу прямо в глаза, — Он еще ребенок. И я не собираюсь искать ему пару, подходящую под предпочтения семьи, как я сделала это с Даной. Дана ловит взгляд Чарли, и страх в его глазах повторяет ее собственный. — Не знаю, что на тебя нашло, Мелисса, — говорит их отец, — Но пока ты живешь под этой крышей, ты будешь относиться к своей матери и ко мне с должным уважением. — Ох, уж извините, — холодно говорит Мисси, — Мне казалось, именно это я всю жизнь и делала. Последовавшая за этим тишина была оглушающей. Глаза Мэгги широко раскрыты, взгляд наполнен потрясением. Пальцы Мисси сжаты вокруг руки Даны так крепко, что начали покалывать от недостатка кровообращения, как единственный внешний признак ее волнения. Отец откладывает в сторону столовое серебро и встречает гордый взгляд Мисси, его собственное выражение бесстрастно и неподвижно. — Иди в свою комнату, — выдает он. — Я уже взрослая, — спокойно отвечает Мисси, — Я уже не ребенок, которым можно помыкать. — Либо ты пойдешь в свою комнату, либо вылетишь из этого дома. Невероятно, но глаза Мэгги распахнулись еще сильнее. Она открывает рот, как будто хочет вмешаться, но, похоже, передумывает и снова сжимает губы. Дана бросает взгляд на свой крестик, уверенная, что он буквально подпрыгивает на ее груди от того, как колотится сердце. Все это время она думала, что будет единственной, кто проведет последнюю черту, захлопнет за собой тяжелый двери часовни и бросит свою семью, не оставив надежды на возвращение. Мисси выдерживает взгляд отца. Она намного смелее, чем когда-либо была Дана, и она хочет спросить ее, где Мисси была все эти годы. Безрезультатно, Дана снова жалеет, что перестала делиться секретами с сестрой. Возможно, если бы она дала Мисси воспользоваться презумпцией невиновности, они бы были союзницами все это время. Возможно, ни одной из них не пришлось бы стать холодной, твердой и непоколебимой, подавляющей признаки жизни, как деревья зимой. Она сжимает пальцы Мисси и едва заметно качает головой из стороны в сторону. Еще рано. Мисси отпускает ее руку и молча встает из-за стола. Дана наблюдает за ней всю дорогу до лестницы, как она напряжена и в любую минуту готова взорваться. За столом тихо. Единственный источник звука — порывы холодного ветра за окном. — Папа, — говорит Дана спустя некоторое время, вздрагивая оттого, что она нарушает тишину. — Что, Дана? — холодно отвечает он. — Можно, я пойду? Его лицо непроницаемо, но она точно знает, о чем он думает. Позволить ей выйти из-за стола означало бы то, что у него совсем не осталось контроля над женщинами в этой семье. — У меня так расстроился желудок из-за всего этого, — бормочет она, опуская голову в знак притворного повиновения, — Я не очень хорошо себя чувствую. — Хорошо, — уступает он, в его голосе слышится ощутимое одобрение, — Ты можешь идти. Я уверен, нам всем сейчас не по себе. Мэгги согласно кивает. Дана встает и поднимается по лестнице вслед за Мисси, и когда она оглядывается через плечо, то видит, как мать до сих пор двигает головой вверх и вниз, вверх и вниз, нервно и отрывисто. Она точно знает, что Мисси уже в их комнате, даже проверять не нужно. Она не стучит. Мисси не сидит на кровати. Вместо этого она стоит у окна, выходящего на запад, руками обхватив саму себя, а за ее спиной сгущаются сумерки. Она смотрит на Дану ясным взглядом, и только дрожащий подбородок выдает ее неуверенность. Чтобы пересечь комнату, понадобилось несколько шагов. Стоя с ней лицом к лицу, Дана поднимает на нее взгляд, полная решимости быть такой же храброй, когда придет время. — Правильно ли я поступила? — спрашивает Мисси, — Дана, или я совершила ужасную ошибку? Не в силах остановиться, Дана крепко обнимает сестру, утыкаясь лицом ей в шею. Прилив эмоций переполняет ее, и когда руки Мисси обнимают ее в ответ, ей приходится задержать дыхание, чтобы не расплакаться. Они так давно этого не делали, но ощущение до боли знакомое, как будто находишь под кроватью старую куклу и узнаешь ее на ощупь, по текстуре ее платья и вьющимся локонам, любимым и ухоженным. — Ты сделала то, что я хотела чуть ли не каждый день, — шепчет она, — Я должна была сделать это давным-давно. Тогда бы нам не пришлось так губить себя. — Нет, Дана, — бормочет Мисси, крепко сжимая ее в объятьях, — Нет. Я должна была это сделать давным-давно. Я должна была заступиться за тебя, как за Чарли, вместо того чтобы притворяться идеальной и плясать под их дудку, играя роль свахи. Слезы уже не остановить. Дана даже не пытается, тихо всхлипывая в плечо Мисси, когда та начинает нежно укачивать ее, как ребенка. — Прости, что я так поступила. Прости, что оставила тебя, — она продолжает укачивать ее из стороны в сторону, и ее укачивания такие успокаивающие и теплые, — Прости меня, Дана. Прости меня…

***

28 января 1982 — Вы дозвонились в резиденцию Малдеров. К сожалению, на данный момент никто не может подойти к телефону, поэтому оставьте сообщение и мы скорее всего вам не перезвоним. Вообще-то даже не утруждайтесь с сообщением. Никого из нашей семьи не волнует человеческое общение, так что… — Малдер, это я. — О, привет, Дана! — Вдруг бы кто-нибудь другой позвонил. — Я бы придумал какое-нибудь объяснение. — У кого-то слишком много свободного времени. — Ну, я уже три дня подряд не могу попасть на работу из-за сильного снегопада, Дана. — Как ты уже говорил. — И не могу встретиться со своей девушкой. Именно поэтому я не придумал ничего интереснее. — Это взаимно, Малдер. — Разве ты не скучаешь? — Скучаю — это не то слово. Скорее задыхаюсь. — О, крошка. — Малдер, я не знаю, как я прожила столько лет с этими людьми, не пытаясь сбежать или найти отдушину. — Знаешь, у меня в кармане ключи от машины. Я бы мог… — Дороги покрыты льдом, Малдер. Даже не думай. Ты представляешь себе статистику несчастных случаев при таких условиях на дороге? — Я смотрел вчера новости, поэтому да. Но, Дана… — Малдер. — Я знаю, знаю. Просто очень хочу поскорее увидеться. — Мне раньше очень нравилась зима. — Раньше? — Раньше я чувствовала себя уютно в этом одиночестве. Не приходилось придумывать причин, чтобы отгородиться от всего мира. — А… — Никто не рассчитывает, что ты будешь счастлива, когда на улице такой холод и тьма. — Это точно. — Думаю, в последнее время я привыкла быть счастливее. — Правда? — Ты сделал меня счастливее, Малдер. — Боже, Дана… — Что? Почему ты смеешься? — Я не ожидал, что ты это скажешь, вот и все. — Я ничего особенного не сказала, Малдер. — Да, но я знаю, что ты имеешь в виду. По голосу слышу. — Разве обычно я не говорю прямо? — Нечасто. Обычно ты делаешь это по-другому. И когда начинаешь говорить прямо, это меня удивляет. — Малдер, я… — И я не вижу в этом ничего плохого, Дана, совсем нет. На самом деле, это одна из причин, почему я полюбил тебя. — О, Малдер. — Из-за этого мне еще сильнее хочется понять тебя, научиться понимать твои взгляды или прикосновения. Или по тому, как звучит твой голос по телефону, прямо как сейчас. Я серьезно. — Я знаю. Ты всегда говоришь серьезно. — И тебе это точно нравится. — Разве? — Точно. — Малдер, знаешь, что я не люблю больше всего из наших телефонных разговоров? — У меня есть мысль, но я не хочу строить догадки. — Я всегда слышу, когда на твоем лице появляется ухмылка, но не могу поцеловать тебя, чтобы убрать этот самодовольный вид. — Знаешь, Дана, если ты пытаешься отговорить меня от затеи поехать к тебе по гололеду, то у тебя очень плохо получается. — Ну, скажи, ты догадался или нет? — Да. Возможно, я не настолько хорошо знаю тебя, как хотелось бы, и я боюсь, что никогда не смогу узнать до конца. Хотя, должен признать, за это время узнал достаточно много. — Малдер, ты знаешь меня больше, чем кто-либо еще. — И я собираюсь провести остаток жизни, узнавая тебя еще больше. — Малдер… — Да? —Ты не можешь приехать сюда. Я тебе не позволю, только не по таким шоссе. — Чувствую, у тебя в рукаве есть какое-то «но»… — Но дорогу в центр наверняка уже достаточно расчистили, и я могла бы пройтись туда. — Это будет так не по-джентельменски с моей стороны заставлять тебя идти в центр города по такому морозу. — Думаю, разбить машину будет еще менее по-джентльменски. — Ну, с этим не поспоришь. — Только на заставляй меня уговаривать тебя. — Ни в коем случае. Давай встретимся там. Если мне не посчастливится поцеловать твой раскрасневшийся от холода носик в течение следующих полутора часов, я умру в прямом смысле этого слова. — Не вздумай. Я рассчитываю на менее невинный поцелуй, как только доберусь до тебя. — Значит предубеждение, что рыжие девушки очень напористые, это чистая правда? — Следи за языком, а то вместо поцелуя получишь пощечину. — Я люблю тебя. — Даже не пытайся задобрить меня. — Вот что я имел в виду, когда говорил, что ты никогда не говоришь то, что подразумеваешь. — Я тоже люблю тебя, Малдер.

***

6 февраля 1982 Дом выглядит одиноко на фоне сгущающихся сумерек, когда Дана подходит к подъездной дорожке. Она щурится и видит папин полицейский седан и мамин маленький фургончик, припаркованные у дома. Машины Мисси нет. Наверняка она все еще в городе с тех пор, как уехала днем. Дана чувствует, как сердце уходит в пятки, и ускоряет шаг. Она представляет себе Малдера, который, наверное, уже съехал на главную дорогу, его губы все еще горят от тысячи поцелуев, а взгляд отдаленный и сверкающий. Тепло его прикосновений потихоньку начало покидать ее тело, даже несмотря то, что оно крепко укутано в пальто, и она обхватывает себя руками, отчаянно пытаясь сохранить хоть что-то. Приближаясь к дому, она чувствует, как, словно холодок по спине, к ней подкрадывается подозрительная тишина. Две ступеньки, ведущие к крыльцу, все по-прежнему скрипят от вечернего мороза, а белая парадная дверь кажется такой незнакомой несмотря на то, что Дана входила и выходила из нее много лет подряд. В тот момент, когда она поворачивает ручку двери, она понимает, что что-то не так. В доме горит только один источник света — папина лампа для чтения, обманчиво рассеивая теплый и уютный свет на его каменном лице. Мама неподвижно сидит на диване, черты ее лица спрятаны в тени, белки глаз кажутся огромными и напуганными, руки молитвенно сложены поверх шерстяного одеяла на ее коленях. Чарли сидит на полу, робко уткнувшись подбородком в подтянутые к себе колени. — Что-то случилось? — спрашивает Дана, ее голос едва слышен. Она уже догадывается, что произошло. — Люк сделал предложение, — бормочет Мэгги. — Это же здорово, разве нет? — у Даны не получается изобразить восторг, только не с таким комком в горле. Мэгги кивает, взад-вперед, взад-вперед, нервно и машинально. Как заводная игрушка с неисправностью в механизме. — Мам, — тихо говорит Дана. Она должна услышать подтверждение, — Где Мисси? — Ушла, — шепчет она. — Куда ушла? — Она не сказала. Дана закрывает глаза. Это не должно было произойти так. Они должны были попрощаться. — Она не вернется, — говорит отец бесстрастным голосом, — Она упустила свою последнюю возможность выйти за Люка. Я не позволю ей жить в моем доме незамужней по собственному выбору. Мэгги захлопала ресницами, костяшки пальцев побелели. Она молчит. Она не разжимает кулаки даже для того, чтобы перекреститься, несмотря на то, что хочет, уверена Дана. Быстрыми движениями Дана сбрасывает пальто, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Дом окутывает холод и беспощадность еще сильнее, чем когда-либо, и она движется по направлению к лестнице, не желая сидеть здесь с ними. Даже ступени не скрипят под ее ногами, как будто они тоже боятся наделать лишнего шума. — Куда ты, Дана? — хрипит Мэгги. — В постель, — шепчет она, — Мне плохо. Когда она включает настольную лампу у своей кровати, она тут же замечает ее — уголок покрывала аккуратно сложен, ровно настолько, чтобы была видна подушка. Воспоминание о том, как Мисси протянула руку и схватила из-под нее брелок с надписью Аполлон-11, тут же всплыло у нее в памяти, как будто это было только вчера. Она просовывает руку под подушку и достает сложенный листок бумаги. Ее имя нацарапано размашистым почерком Мисси на лицевой стороне, в буквах нет ни намека на сомнения. Дорогая Дана, Прости, что ухожу вот так, не попрощавшись. Я хотела остаться еще хотя бы до твоего дня рождения, но у меня не осталось выбора, и я надеюсь, ты поймешь меня. Если, уезжая, я в чем-то раскаиваюсь, так это в том, что я слишком поздно рассказала тебе всю правду, что многие годы отталкивала тебя, лгала и наблюдала, как ты постепенно закрываешься. Я была напугана, и надеюсь, что ты простишь меня за это. Ты заслуживала лучшей сестры, лучшей подруги. И я рада, что ты нашла такого друга в ком-то еще. Лишь в последний год я стала замечать в тебе Дану, которую когда-то знала, и я благодарна, что смогла вновь подержать ее за руку перед тем, как уйти. Все, чего я прошу, это никогда больше не прятать ее от меня. Я забрала чемодан, который ты мне собрала, и деньги, что я накопила. Их хватит на несколько месяцев, как мы и посчитали, так что не волнуйся за меня. Из нас двоих именно я всегда была мечтателем, но я стараюсь изо всех сил быть такой, как ты, и надеюсь, что это убережет меня. Я отправлю тебе письмо с номером телефона в конверте без адресанта, когда найду постоянное место жительства. Это не прощание, Дана. Мы увидимся снова, я это чувствую. Я знаю, ты говорила, что не веришь в интуицию, но я также знаю, что ты никогда не говоришь то, что имеешь в виду. Так что, надеюсь, ты тоже это чувствуешь. Мисси Чернила на письме смазались от капающих слез, и Дана бросает его на кровать, прижимая ладони к глазам, чтобы окончательно не испортить последнее, что сказала ей сестра. Через мгновение и она опускается на покрывало, облокотившись на подушку и оставляя рядом с собой достаточно места для подкрадывающейся к ней пустоты. Она безнадежно мечтает от том, чтобы Малдер сейчас оказался рядом. Он лучше других знает, какого это скучать по сестре, быть оставленным. Желать, чтобы она вернулась, но еще больше радоваться тому, что она уехала, и никогда не вернется в дом, который причинил боль им обоим. Она встает только для того, чтобы снять с себя покрытые снегом джинсы и залезть под одеяло. Под ним едва ли теплее, и она чувствует, как над ней, словно с наступлением ночи, сгущается одиночество, желая, чтобы хоть какой-нибудь звук донесся снизу или снаружи. Она берет трубку и набирает номер Малдера как можно скорее, чтобы не передумать. — Алло? — он запыхался, наверное, потому что бежал по лестнице к телефону в своей комнате, но это он. — Малдер, — шепчет она. — Дана? — он сразу же понимает, что это она, хотя она сама едва узнает свой голос, — Что-то не… — Мисси уехала. — О, Дана, — вздыхает он. — Она даже не попрощалась, Малдер, — Дана чувствует себя маленьким ребенком — такой же плаксивой и вот-вот готовой разрыдаться, ее голос звучит жалобно и ничтожно. Он ничего не говорит, но она ощущает его присутствие, сквозь телефонную трубку его дыхание кажется теплым и успокаивающим. — Скоро мой день рождения, и она уехала даже не попрощавшись, — она продолжает, ненавидя себя за свою эгоистичность. — Я знаю, крошка, — бормочет он, — Мне очень жаль. — Малдер, я только вернула ее. — Я знаю, — успокаивает он, — Но ты ее не потеряла. — Она так и сказала, — хмыкнула Дана, — В своей записке. Она сказала, что это не прощание. Но это очень на него похоже. — Мы найдем ее, — говорит он, — Я обещаю, Дана. Куда бы она ни поехала, мы отправимся туда же. Они все еще не говорили об этом — уехать вместе, сбежать отсюда. Она все еще не сказала ему, что она задумала по этому поводу, что не существует другого правильного выхода. Но он часто говорит о подобных вещах, как бы намекая на то, что он готов это сделать, что он бы бросил все и увез ее в закат в ту же секунду, как только она об этом попросила. Он единственное хорошее в ее жизни, единственный правильный выбор. И он должен знать, потому что понимает ее. Она бы отдала все, чтобы свернуться калачиком у него на груди и остаться там теплой и желанной, принятой и живой. — Как ты это терпишь, Малдер? — шепчет она. — Терплю что, крошка? — он начинает чаще обращаться к ней ласково, когда она слаба и уязвима. Это греет ее до самых костей. — Жить без нее. — Я пишу письма, — говорит он, понимая, кого она имеет в виду, — Перед сном я разговариваю с ней у себя в голове. Я каждый день говорю себе, что ей лучше находиться подальше отсюда, даже несмотря на то, что очень хочу, чтобы она была рядом. Дана смахивает слезы и натягивает одеяло до подбородка, прижимая трубку к щеке, пока он говорит с ней. — Иногда, когда я не знаю, как поступить в определенной ситуации, я представляю, что бы сделала она. Я придерживаю для нее уголок, оставляя для нее места там, где она хотела бы находиться. — Что это значит? — тихо спрашивает Дана. — Я не сажусь на диване посередине, — объясняет он. Она замечала это, — Большую часть времени я провожу в пустеющей спальне, в которой мы держим ее вещи просто для того, чтобы составить им компанию. Она никогда не жила там, но кажется, будто это ее место. — Малдер… — бормочет Дана. Она представляет его одного в комнате Саманты, заполненной коробками, а его привычно яркие глаза потеряны и затуманены. Она представляет себя, сидящей на кровати Мисси вместо своей, окруженная своими же вещами, но все же полностью потерянная. Наволочка под ее щекой намокла. — Когда я читаю книгу, которая, мне кажется, ей понравится, я пишу ей небольшие послания на полях, — продолжает он, — У меня целый грандиозный план когда-то подарить ей целую коробку с этими книгами. Всеми экземплярами. — Нельзя писать в книгах, Малдер, — мягко говорит Дана не всерьез. — А вот и моя Дана, — ласково говорит он, — Знаешь, я и для тебя оставляю заметки в книгах. — В библиотечных книгах? — Нет, — отвечает он с притворной обидой, — Я ведь не животное, Дана. — Я могу когда-нибудь взглянуть на них? — спрашивает она. — Только если обещаешь, что не разозлишься из-за их содержимого. — Выходит, я никогда их не увижу. — Да ладно тебе, Дана, — драматично стонет он, и она невольно улыбается. — Мне свойственно протестовать против осквернения источников знаний. В ответ раздается тихий дружелюбный рокот смеха, а затем они оба затихают. Молчание не кажется холодным, только не с ним. — Все те вещи я делаю и для тебя, — признается он через некоторое время. — Хм? — Я мысленно разговариваю с тобой, — говорит он. Ее сердце тает, — Я оставляю место для тебя, куда бы ни пошел, даже если тебя нет рядом. Иногда я даже говорю себе, что без меня тебе было бы намного лучше. — Малдер, — серьезно говорит она, внезапно выходя из успокаивающего транса, в который он ее погрузил, — Не говори так. — Я просто думаю, что ты заслуживаешь лучшего, вот и все, — его голос звучит смиренно, и она не может этого вынести. — Для меня нет никого лучше тебя, Малдер, — мгновенно отвечает она, — Я не во всем в этой жизни уверена, но в этом я уверена точно. — Откуда такая убежденность? — его голос звучит низко, и она бы забеспокоилась, решив, что он сомневается в ней, если бы не распознала в нем нотки нерешительности. — Считай это женской интуицией, Малдер, — говорит она, пытаясь разрядить обстановку, и он безрадостно усмехается. — Нет, я серьезно, — настаивает он, — Откуда ты знаешь, что когда-нибудь не встретишь кого-то более подходящего? — Я просто знаю, — отвечает она. Мисси была права в конце своего письма. Она всегда настаивала, что не верит в интуицию, но это всегда было ложью, — Я это чувствую, Малдер. Я поняла это, как только увидела тебя. Он прерывисто вздыхает, — Я хочу верить в это, Дана. — Я верю в это, — она пытается выразить свою уверенность и надеется, что он услышит это, — А ты доверяешь мне, так ведь? — Конечно, я доверяю тебе. — Ну вот и все. Послышался еще один вздох, в этот раз менее взволнованный. Она представляет, как морщинки на его лице разглаживаются, и мечтает о том, чтобы лечь возле него, прижаться к его руке и слушать биение его сердца, пока они оба не заснут. Прошло уже так много месяцев, почти год, но она все еще не спала рядом с ним. И как только это произойдет, она знает, что никогда не сможет больше спать одна. — Малдер? — Да? — Я хочу, чтобы ты пообещал мне, что не будешь пытаться уйти от меня, — говорит она. Даже произносить это вслух болезненно, — Даже спустя годы. Даже если ты будешь убежден, что ты…что ты не достоин меня, или нас, или всего этого. — Дана, — бормочет он, и неуверенность в его голосе словно нож в ее сердце, — Прошу, Малдер, — кажется, будто ее голос вот-вот сорвется от отчаяния несмотря на то, что он звучит очень мягко, — Ты нужен мне. — Хорошо, — говорит он спустя некоторое время, всегда желая ее оберегать, — Хорошо. Я обещаю. — Хорошо, — выдыхает она. — Я так сильно люблю тебя, Дана, — настойчиво говорит он, как будто боится, что она не поверит его обещанию. — Я тоже люблю тебя, — говорит она, — И обещаю, что не буду злиться на тебя за то, что оскверняешь книги ради меня. Его раскатистый смех пробивается сквозь слезы и тяжесть разговора, и на ее лице вновь появляется улыбка, прежде чем она успевает подавить ее. — Ловлю тебя на слове, — говорит она. — О чем ты? — Что мы отправимся вслед за Мисси. Ты должен познакомиться с ней, Малдер. Ты напоминаешь мне ее, во всех самых лучших проявлениях. — Я говорил серьезно, Дана, — говорит он, — Мы так и сделаем. И ты познакомишься с Сэм. Я уверен, тебе она понравится.

***

27 февраля 1982 — Ты уверен, что они не передумают и не вернутся домой? Они стоят, прислонившись к стене, возле лестницы на втором этаже, и Дана дрожит от предвкушения, когда он наклоняется, чтобы оставить на ее губах поцелуй вместо того, чтобы ответить. Угол его наклона не совсем удобный, но его плечи такие твердые и теплые под ее прикосновениями, и его тело заполняет все ее пространство, как будто он полностью владеет им, обхватывая руками ее талию, бока, внешнюю сторону бедер. У нее в животе скопилось так много тепла, что закружилась голова, и последние следы стыда или страха полностью вытиснились его присутствием. Она хочет его, и для всего остального просто не осталось места. — Малдер, — задыхаясь произносит она, когда он наконец позволяет ей вдохнуть немного воздуха. — Мм? — произносит он, пока губы блуждают по ее шее, но либо она слишком низкая, либо он слишком высокий, и она скулит от разочарования, желая оказаться еще ближе к нему. Его руки скользнули ниже, обхватив ее сзади поверх ткани юбки, и прежде чем она осознает, что происходит, он с легкостью ее приподнимает, и ее ноги инстинктивно обхватывают его талию, когда он прижимает ее спиной к стене. — Так лучше? — спрашивает он, и она безмолвно кивает, ее бедра подаются вперед, когда он возвращается губами к ее шее. — Малдер, — выдыхает она, вспоминая, о чем собиралась спросить, — Твои родители. Ты уверен…ох. Его зубы царапают кожу ее шеи, и она сдерживает стон, выгибаясь ему навстречу. — Они не вернутся, — уверяет он, оставляя поцелуй возле мочки ее уха, — Их самолет улетел несколько часов назад, и, кроме того, моя мама любит свадьбы. Она зарывает пальцы ему в волосы и тянет, отрывая его рот от нежной кожи под ее ухом, чтобы она могла посмотреть на него. Зрачки расширены, и он ухмыляется ей с обожанием, пока его большие руки грубо сжимают ее бедра. — Тогда почему мы все еще в коридоре, когда мы уже могли бы быть в кровати? — заговорщически спрашивает она, приподнимая бровь. — Дана, ты просишь меня уложить тебя в постель? — в его голосе звучит возмущение, но он просто дразнит ее, и та небрежная улыбка все еще расплывается на его лице. — Нет, Малдер, — говорит она, притягивая его лицо к себе, чтобы снова мельком поцеловать, и смотрит ему в глаза, — Я требую уложить меня в постель. Он набрасывается на ее губы снова с тихим стоном, отрывая ее от стены, и начинает, спотыкаясь, двигаться по направлению к комнате. Он прерывает поцелуй лишь через несколько секунд, задыхаясь от смеха, когда она плечом сталкивается со стеной напротив. — Малдер, смотри, куда идешь, — говорит она, обхватив его лицо обеими руками, когда он вновь попытался ее поцеловать, — Нет! Я не хочу, чтобы ты упал. — Хватит быть такой практичной и дай мне тебя поцеловать. — Не дам, пока ты не донесешь меня до кровати, на которой ты так сильно настаивал. Он издает драматичный вздох и, держа одну руку на ее талии, ведет их в свою комнату. Она сказала, что хочет на свой день рождения, неделю назад в его машине, практически сгорая от желания и бесстыдно теревшись о выпуклость на его джинсах. Он остановил ее и сказал, что, если она действительно этого хочет и уверена в этом, то заслуживает настоящей кровати. А потом швырнул ее на заднее сиденье, чтобы зарыться лицом между ее ног. Им обоим повезло со своевременно организованной свадьбой в Винъярде. Ей — потому что ей удастся сделать долгожданный шаг в подходящей обстановке, а ему — потому что не пришлось узнать, что она бы выдумала лишь бы оказаться под ним в течение недели, вне зависимости от того, найдет ли он кровать. Его взгляд настолько ненасытен, что она ожидает, как он бросит ее на матрас и ринется, будто на добычу, но она совсем не удивлена, когда вместо этого он прикладывает огромные усилия, чтобы наклониться и аккуратно положить ее, целуя в лоб — жест такой ласковый и чуткий, что он заставляет ее трепетать. Несмотря на это, она срывает его планы в первый же подвернувшийся момент, хватая его за плечи и притягивая его за собой, не желая убирать ноги с его талии до тех пор, пока они оба не окажутся в горизонтальном положении. Начинается суета: его тело приземляется на нее, пока из него вырывается легкое ругательство, и она смеется, переводя дыхание и ухмыляясь, и вытягивает шею, чтобы поцеловать его подбородок. — Привет, — бормочет он, улыбаясь ей, положив руки по обе стороны от ее головы. — Привет, — говорит она. — Не могу поверить, что мне наконец удалось поцеловать тебя в абсолютно горизонтальном положении, — говорит он, — Как мне вообще удалось тебя подцепить, Дана? Как мне вообще посчастливилось, что такая девушка, как ты, позволила мне прикоснуться к тебе в моей чертовой машине? — Я люблю тебя, — отвечает она, покраснев от его похвалы, наблюдая, как в ответ его глаза расширяются. Прежде чем он успевает ответить, она тянет его вниз и проникает языком ему в рот, ее нога все еще обвивает его талию, когда она притягивает его ближе к себе. Его тело такое сильное — резкие линии, начиная от челюсти и заканчивая подвздошными гребнями — и ее сводит с ума контраст с мягкостью его губ и то, как он тает от ее поцелуев, податливый, словно глина. И даже так она слишком маленькая, ее бедра находятся на уровне его живота, и осознание, что он так же возбужден, как и она, несравнимо с самим ощущением. Ноющая боль внизу чересчур сильна, чересчур глубока, и ограниченного прикосновения, которое ей удается заполучить, недостаточно. Она вслепую протягивает руку между ними, и ее пальцы нащупывают верхнюю часть ширинки и расстегивают пуговицу. — Эй, подожди, — пыхтит он, и она поднимает на него расплывающийся взгляд, — Ты уверена, что хочешь этого? —Мм? — она пытается справиться с молнией, опуская плечо, чтобы забраться внутрь — тщетная попытка ощутить твердость, которая, она уверена, уже ждет ее. — Дана, — говорит он, и ее собственное имя частично выводит ее из ступора. Она выставляет кисть руки против его живота. — Что такое, Малдер? — Ничего, крошка, все в порядке, я просто хочу убедиться, что ты действительно готова, — выражение его лица такое серьезное, почти взволнованное. Она нечасто видит его таким. И оно так непохоже на то, каким страстным он был несколько мгновений назад, — Потому что, если ты не готова, мы можем ждать столько, сколько ты захочешь. Тем более все те плохие мысли, которые засели у тебя голове, они… — Малдер, — бормочет она, обхватывая его подбородок ладонью и нежно целуя его, — Никогда в жизни я еще не была так готова к чему-то. — Точно? Иногда он такой упрямый, и за это она любит его. Он упрямо не давал ей уговорить себя, так сказать, «сорвать пластырь» после того, как она призналась ему в своих давних страхах о сексе несколько месяцев назад. И теперь она знает, что это было правильно с его стороны. Но в этот раз все по-другому, и у нее такое чувство, словно она наконец прорвалась, распахнула настежь ставни, открывающиеся в ночное небо, и впустила все звезды. Разговоры не убедят его, особенно когда он так не уверен, да и нужных слов она не в состоянии найти. Поэтому она прикусывает губу и задерживается на долю секунды, чтобы принять решение, и в итоге решает следовать инстинктам. Ей почти не потребовалось особых усилий, чтобы перевернуть их, и теперь она чувствует себя совсем как кошка, когда садится на него сверху и скользит вниз по его торсу, ногтями впиваясь в его грудь. И — о, Боже, да — вот оно. Он достаточно тверд, жар и форма его члена идеально подходит ее собственным изгибам, заточенный между низом его живота и ее медленными движениями. Они еще никогда не были так близко друг к другу, и она пьянеет от этого ощущения, уверенная, что его кожа должно быть уже стала скользкой от ее влаги, что она уже просочилась через ее трусики и его боксеры. Еще пара медленных движений бедрами, и она чувствует, как ее губы раздвигаются, позволяя ему прижаться еще ближе, даже несмотря на тонкие слои ткани между ними. Только когда она услышала его стон — низкий и почти рычащий — она смотрит на него. Выражение его лица почти замученное, грудь вздымается, и она бормочет его имя. Одного звука достаточно, чтобы заставить его действовать, его большие ладони тяжело ложатся на ее бедра, опуская ее еще ближе к нему, и она чуть ли не взвизгивает, пронзительно и по-девчачьи, когда это движение посылает разряд вверх по ее позвоночнику. — Ты уверена, — говорит он тихо и мрачно — в этот раз это утверждение, а не вопрос. Его взгляд находит ее. Желание в его глазах заставляет ее извиваться, и она хватается за остатки связности своих мыслей, чтобы объяснить, о чем она думала все эти месяцы. — Я хочу…о-ох…Я хочу иметь тебя всеми возможными способами, — удается ей произнести, и ее дыхание прерывается каждый раз, когда она съезжает по нему бедрами вниз, — Это просто…просто один из них. Вся эта…ах…стигматизация полового акта — это просто результат…ммм, черт…Просто результат патриархального взгляда на социально-религиозное владение…женским телом. — Ты восхитительна, Дана, — он обхватывает ее шею, притягивает вниз и подносит губы к ее уху, чтобы прошептать ей, — И я впечатлен, что тебе удалось выразить все это. Но я заставлю тебя кончить так сильно, что ты даже не сможешь сформулировать предложение. — Только один раз? — она не может не подразнить его, охваченная эйфорией от собственной победы и трепетом предвкушения. — У тебя еще хватает наглости дразнить меня, когда ты настолько чертовски мокрая и возбужденная, — хрипит он, но улыбается, заигрывая с ней. Румянец спускается по ее шее к груди, и она чувствует, что становится еще мокрее. Она обожает, когда он такой дерзкий, — Посмотри на себя. Я мог бы поиметь тебя любым способом, каким захочу, и ты бы кончила в ту же секунду, как я сказал тебе это сделать. — Докажи это, — выдыхает она, непроизвольно сжимаясь так крепко, что чувствует тупую боль между бедрами. Она снова оказывается на спине, прежде чем осознает это, дикий смех вырывается у нее из груди, резкая смена положения вызывает головокружение, а его язык у нее во рту — заставляет ее голову кружиться еще сильнее.