Одержимость звездами

1 марта 1982 Дана просыпается от нежного прикосновения губ к макушке. Прижимаясь лбом к его обнаженной коже, она чувствует, как его грудь равномерно поднимается и опускается, и приоткрывает рот, чтобы вдохнуть его запах. Ее грудь тоже обнажена и вплотную прикасается к его животу, а его ладонь лежит у нее на спине, обхватив почти полностью широту ее грудной клетки. Она утыкается носом еще ближе, ощущая, как жесткие волосы на его груди, щекочут ей щеки, и сжимает его в своих объятиях. — Доброе утро, — урчит он. — Ммм. Ей потребовалось некоторое время, чтобы заметить, что у него стоит. Она прячет улыбку у него на груди, чувствуя, как он оставляет ей еще один поцелуй на макушке. Она понимает, что удивлена не тем, что он возбужден. Дело в том, что на этот раз они оба, телами переплетенные под одеялом, чувствуют себя слишком уютно, тепло и томно, чтобы что-то с этим сделать. Как и секс, просыпаться с ним во второй раз еще лучше. Она не планировала возвращаться в его чертовски пустой дом после воскресных семейных дел, даже несмотря на то, что не могла перестать думать о том, какого это ощущать его внутри себя — и поскольку торжественность первого раза уже позади, теперь она могла бы убедить его овладеть ею на заднем сиденье. Но проблема в том, что на заднем сидении невозможно было бы заснуть в его объятиях, и уж точно не в разгар зимы. Она не смогла бы провести там ночь, окутанная его теплом. Она не смогла бы проснуться от солнца, пробивающегося сквозь щель занавесок, прижаться к его груди и полностью увидеть будущее, в такое утро, как сейчас, раскрывающееся перед ней, пока она лежит с закрытыми глазами. Поэтому она в последнюю минуту придумала учебные дедлайны, требующие скорейшего разрешения вместе с подругой, которую уже сто лет не видела, села в его машину на оговоренном месте встречи в миле от дома и умоляла его отвезти ее к нему домой. Еще не до конца проснувшись, она размышляет, будут ли утра рядом с ним становиться все лучше, как и их секс. Все совершенствуется с практикой, хотя кажется, будто они уже безупречны в обеих сферах. — Крошка, — говорит он, и она скорее чувствует, нежели слышит его голос. — Ммм? — А ты не хочешь узнать, который сейчас час? — А нужно? — слова звучат хрипло, еще не пробудившиеся ото сна, лениво произнесенные. — Сегодня понедельник, — говорит он тихим голосом. — Мм. Он пахнет как соль, как ночь. Как сны, соленые и тяжелые, как вкус ее тела на его языке. Как жар, тот самый, что просачивается в ее кости и остается там. Как будто он никогда не покинет ее. Она запрокидывает голову, зарывается лицом в ямку на его шее, сонно целуя его. — Дана, — бормочет он, высовывая руку из-под подушки и приглаживая ей волосы, — Сегодня понедельник. У тебя школа. Она открывает глаза и застывает на месте. — Ну наконец-то, — ее реакция его забавляет. Сегодня понедельник. — О, — вздыхает она, — Который час? — Полседьмого, — отвечает он, и она вздрагивает. Прошло уже пятнадцать минут, как она должна была проснуться, — Я выключил будильник до того, как он зазвонил. — Малдер! — выражаемый протест звучит вяло, голос все еще наполнен дремотой. — Ты так мирно спала, Дана, — говорит он, — Кроме того, я знаю, что ты все равно отключаешь его еще на пять минут. Я просто сделал это за тебя. — Все равно надо было разбудить меня, — жалуется она не всерьез. — Ты знала, что храпишь? Совсем немного? На эти слова она потрудилась чуть отстраниться от него, чтобы он увидел ее оскорбленный взгляд. — Малдер, это неправда. — Это самый милый звук, который я когда-либо слышал, — признается он, — Не представляю, как я теперь смогу заснуть без него. Он улыбается ей, его глаза сияют любовью, волосы взъерошены так, будто она всю ночь растрепывала их. Она чувствует, как внутри нее все смягчается с каждой секундой, и она уже не в силах вспомнить, о чем пыталась с ним спорить. — Что? — спрашивает он, пока она пристально смотрит на него, — У меня что-то на лице? Она так сильно любит его. Дотянувшись до его подбородка, она обхватывает его ладонью и тянет вниз, пока он не оказывается достаточно близко, чтобы оставить на его губах нежный, чистый поцелуй, едва заметное касание. — Нет, — отвечает она, — Я просто не знаю, как смогу снова заснуть без тебя. Его взгляд становится мечтательным, и его губы прижимаются ей ко лбу. — Я бы предложил тебе съехаться, если бы только мог, — признается он. Она бы согласилась, даже не пораздумав. И он знает об этом. Она закрывает глаза, поглаживая ладонью его щеку. — Тогда попроси меня бежать вместе с тобой, — шепчет она, глядя на него. Произносить это вслух так же легко, как и прокручивать это у себя в голове, что она делала с тех пор, как впервые поцеловала его и увидела его блаженный взгляд. Может быть, потому что он уже знает, что она и на это согласится. — Сбежим вместе, Дана, — говорит он так легко, как будто это самое простое, что может быть на свете. Один большой скачок. За его спиной утренний свет проникает сквозь занавески, подсвечивая силуэт розовым золотом. — Хорошо. И в животе не порхают бабочки, руки не трясутся, когда она касается его, в глубине души не проскальзывают сомнения, сквозь кости не пробегает всплеск адреналина. Только сияющая, залитая солнцем улыбка на его лице и ощущение, что все наконец-то стало на свои места. — Придется подождать до июня, — говорит он почти вопросительно, и она кивает. — До июня. — Ты ведь не собираешься бросать меня? И это не вопрос, скорее утверждение, наблюдение. Осознание, которого она ждала: уверенность, что она не поставит на нем крест. Но его взгляд все рано застенчив, и он костяшкам пальцев касается ее щеки. — Я люблю тебя, — мягко напоминает она, слегка наклоняя голову на его ласки.

***

28 марта 1982 Видеть Пола за столом на месте Мисси расстраивает Дану до такой степени, что она не может есть. Она инстинктивно сжимает пальцами крестик и резко отпускает его, как обожженная, осознав, что делает. — Мы так рады, что ты смог присоединиться к нам, Пол, — жеманно улыбается Мэгги, ставя еду на стол. Ее родители стали с двойным энтузиазмом ублажать его с самого уезда Мисси, как будто напуганные тем, что он приравняет Дану к сестре. — С превеликим удовольствием, мэм, — говорит он, весь такой прилежный, уважительный бойфренд. Это все чушь собачья, вся эта показуха. Все, кто сидит за обеденным столом Скалли, марионетки, и сегодня впервые за несколько месяцев Пол не пялится, как извращенец, глядя на нее. Она притворяется скромной, наивной девственницей каждый раз, когда он лезет целоваться, и впервые за всю ее жизнь она рада, что может выдавать проявление своей сексуальности, как что-то постыдное. Два дня назад за ужином она попыталась упомянуть о своем интересе к медицине. Он снисходительно улыбнулся и сказал, что ее инстинкт заботы о других сделает из нее превосходную мать, так же небрежно и непринужденно, словно комментируя вкус подаваемой еды. Она слышала подобные комментарии всю свою жизнь, но в его устах они звучали как угроза, как предупреждение. Ты будешь вынашивать мне детей. Она наблюдает, как мать улыбается ему, и ярость скручивается у нее в животе, словно тошнота. Нет, не буду. Отец произносит молитву. Она по привычке сразу же подносит вилку ко рту, как только он заканчивает, как вдруг рука Пола оказывается у нее на запястье, побуждая ее положить ее обратно. — Сэр, если вы не возражаете, я хотел бы кое-что сказать перед тем, как мы приступим к ужину, — говорит Пол. — Конечно, молодой человек, я не возражаю, — кажется, он ничуть не удивлен. Судя по нейтральному выражению его лица, Дана почти уверена, что он ожидал этого. — Мистер и миссис Скалли, мне посчастливилось ухаживать за вашей дочерью уже полгода, — говорит Пол. Дана тупо уставилась на него. Она понимает, что он говорит о ней, но ей кажется, что это совсем не так. Он понятия не имеет, что значит ухаживать за ней, — За это время я обрел себя как мужчина и как католик. И оно показало мне на личном опыте, чего может добиться порядочная женщина, если я впущу ее в свое сердце. До нее вдруг резко доходит, что должно произойти, как удар в живот, желчь, подступающая к горлу. Стул Пола отодвигается назад. Она смотрит, как он опускается на одно колено, словно в замедленной съемке. Мэгги восторженно вздыхает. Он достает из кармана бархатную коробочку и открывает ее, выставляя напоказ кольцо: холодный бриллиант сверкает в раскачивающемся свете лампы. — Дана Кэтрин Скалли, — произносит он. Ее имя звучит неправильно, когда он произносит его, как будто оно вовсе не ее. Она хочет отобрать его назад, выхватить и надежно спрятать, — В притче 18:22 сказано: «Найти жену — значит обрести счастье, милость, дарованную Господом.» Окажешь ли ты мне честь стать моей женой? Воцаряется полная тишина. Дана смотрит на саму себя, как будто сверху: сидящую, сложив руки на коленях, а рядом с ней ей делает предложение руки и сердца совсем не тот парень. Тень, которую он отбрасывает, длинная и темная, она падает на ковер и двигается лишь слегка в такт раскачивающейся лампе. Выжидательная, настороженная улыбка отца. Открытый рот матери. Чарли, как всегда, тихий и с широко распахнутыми глазами. Все, о чем она только может думать — это Малдер. Он столько раз говорил ей, что это не будет предательством, что ей придется сказать «да». Он с самого начала знал, что эти отношения с Полом — притворство, удобная завеса, чтобы скрыть их с ним настоящие; то, что действительно защищало их все эти полгода. Но все же мысль связать себя обещанием с кем-то еще, кроме него, вызывает отвращение несмотря на то, что это полнейший фарс. Все это время ее семья ничего не подозревала. Теперь, когда Мисси ушла, Дана стала хорошей дочерью, какой хотела быть все эти годы, и все, что ей нужно сделать — это притвориться ею еще совсем немного. Теперь у них с Малдером есть настоящий план — бежать без оглядки, но все зависит от того, что она ответит. Ты пускаешь им пыль в глаза, крошка, восхищался Малдер, прижимаясь губами к тыльной стороне ее ладони. Вот что они заслуживают за то, что недооценивают тебя. Мисси ответила «нет» на предложение Люка. Но Мисси никогда не умела скрывать свои чувства, и, бежав, ей нечего было терять. — Да, — вздыхает она, заставляя себя широко улыбнуться, обнажая зубы, словно марионетка, которой она сейчас себя чувствует, — Да, Пол, конечно. Кольцо тут же оказывается у нее на пальце, и она позволяет Полу поднять ее на ноги и поцеловать в щеку. Он и понятия не имеет, что она здесь дергает за ниточки. Она едва слышит, как мама разразилась восторженными аплодисментами, и задерживает дыхание, чтобы не вдыхать запах его лосьона после бритья, от которого у нее противные мурашки по коже. — Сыграем свадьбу летом, — заявляет Пол, — В субботу, в июне. Разве это не здорово, Дана? Она кивает с притворным энтузиазмом, зная, что он предпочел бы, чтобы она не говорила ни слова. Он вновь целует ее в щеку. Сожалея об обретенной способности не краснеть и сводить свои реакции на нет, она удивляется, что не чувствует абсолютно никакого беспокойства, никакой паники или ужаса, которых ожидала. Ей даже не доставляет никакого труда улыбаться в течение всего ужина. Кольцо неудобно сидит у нее на пальце, и она понимает, что это просто еще одно бремя, которое ей нужно нести, как и крестик все эти годы, но вскоре она сможет сбросить оба. Внутри она чувствует, как растет ее тайна, пускает свои корни у нее между бедер и пышной зеленью распускается на груди, новая жизнь под покровом мертвой древесины. Когда Пол уходит, она принимает поздравления и поцелуи от родителей, поднимается наверх и набирает номер Малдера, как только закрывает за собой дверь в спальню. Он берет трубку сразу же после первого гудка. — Дана, — произносит он, и она улыбается. Конечно, он уже догадался. И вот ее имя снова принадлежит ей. Ее горло наполняется распускающимися цветами. — Видимо, не нужно говорить, что это я, — говорит она. — С этим я тебя опередил, — усмехается он. — Это случилось, — вздыхает она, смотря вниз на кольцо. — Что случилось? — Пол сделал предложение. — О, — его голос не кажется удивленным или расстроенным, и Дана все равно чувствует облегчение, даже несмотря на то, что не ожидала, что он будет спокоен, — Ты в порядке? — Вообще-то да, — признается она, — Я даже не запаниковала. Все прошло легче, чем я ожидала, притворяться было нетрудно, зная, что у нас есть план. — Жаль только, что мы не придумали его раньше. — Мы должны уехать в июне, как и договорились, — говорит она, — Как раз, когда Пол хочет сыграть свадьбу. В субботу в июне. — Мы уедем в июне, — обещает он, — Я люблю тебя. — Это кольцо отвратительное, Малдер, — вздыхает она. — Тогда сними его. — У него совсем нет вкуса. — Ну, ему нравишься ты, — замечает Малдер, и она сдерживает улыбку, — Надо отдать ему за это должное. — Я тоже люблю тебя, — запоздало отвечает она. — Никогда не устану слушать, как ты это говоришь, — Дана слышит, как он улыбается. — Значит, надо говорить тебе это почаще, — шепчет она. — Я готов услышать это прямо сейчас, — намекает он, — Я буквально весь внимание. — Не испытывай удачу, Малдер, — дразнит она. На заднем плане слышится приглушенный крик, наверное, его матери. — Мне пора идти, родители ждут к столу, — в голосе слышится смирение, и она сочувственно вздыхает. — Ладно, поговорим позже. — Пока, Дана. — Подожди, я должна сказать еще кое-что. — Что? — Я люблю тебя. Она вешает трубку прежде, чем он успевает ответить, все еще улыбаясь. Включив настольную лампу, она ловит свой взгляд в зеркале: щеки раскраснелись, а глаза сияют, прямо как и его. Она снимает обручальное кольцо, даже не взглянув на него, и кладет на прикроватный столик.

***

15 апреля 1982 — Дом Малдеров. — Малдер, это я. — Дана, ты спасла мне жизнь. — Ну, это я уже знаю. — Нет, я серьезно. Мой отец пытался поговорить со мной о моем «будущем». — О, это никогда не заканчивается хорошо. — Это приятно, что он хотя бы притворяется, будто ему не все равно, но проблема в том, что у меня уже запланировано будущее. Просто я не могу никому о нем рассказать. — Кстати, именно поэтому я и звоню. — Оу? — Мы выбрали дату. — Какую? — 12 июня. — Значит, это будет датой нашего побега? — Да. Возможно, бежать в этот день — лучшая идея, особенно учитывая, что ты, кажется, получишь зарплату за день до этого. — Погоди. Дай-ка посмотрю. — Малдер, я отметила этот день маркером у себя в планере. — Да, ты права. — Ничего себе. — Тебе повезло, что я в тебя влюблен. Иначе меня бы ранило острое лезвие твоей саркастической натуры. — Тебе повезло, что ты нужен мне, как средство пути к спасению, иначе меня бы ранила твоя грубость. — Очень смешно. Разве не ты говорила, что собираешься быть со мной помягче? — Я всерьез раздумываю над тем, чтобы передумать. — Неужели? — Да, я подумала и решила, что быть с тобой помягче значит раздуть твое эго до невероятных размеров. — Это точно не из-за того, что ты считаешь меня особенно милым, когда я обижаюсь? — Ну, я… — Попалась. — Что меня выдало? — Чего у меня точно нет, так это раздутого самомнения. Это явно преувеличение. Наглая ложь, если пожелаешь. — Твое поведение в прошлое воскресенье говорит об обратном. — Эй, это было оправдано! Сама попробуй удовлетворить кого-нибудь дважды за пятнадцать минут, и мы посмотрим, сможешь ли ты потом вести себя скромно. — Только если ты волшебным образом не приобретешь женские гениталии, иначе я не уверена, что смогу даже попытаться. — Такое ощущение, что ты насмехаешься надо мной из-за моего члена. — Не говори глупостей, Малдер. Я бы никогда не стала издеваться над моей самой любимой в тебе физической чертой. — А я-то думал, что ты неравнодушна к моим глазам. — Малдер, я до сих пор не могу поверить, что брошу кого-то у алтаря. Юная богобоязненная Дана была бы в шоке. — И это, конечно, точно послужит одним из способов заявить о твоем отношении к церкви. — Я бы даже взяла с собой обручальное кольцо, чтобы заложить его, если бы не пыталась вести себя в соответствии моральному кодексу. — Не думаю, что Пол заслуживает такой привилегии. — Вчера он сделал еще одно замечание, которое лишний раз натолкнуло меня на мысль все-таки украсть его кольцо. — Боюсь, я даже не хочу этого слышать. — Речь шла о греховности использования контрацепции. — О, Господи. — И не говори. Думаю, ты заметил, что Марта Бирн перестала рожать детей последние несколько лет. — Сомневаюсь… — Ну, у нее четверо мальчиков и одна девочка, все в возрасте от шести до двенадцати лет. С тех пор она ни разу не забеременела. И, кажется, до Пола дошли слухи о причине этого. И они не про то, что Марта Бирн перестала выполнять свои супружеские обязанности. — Только не говори, что он сказал именно «супружеские обязанности». — Именно так. — Меня сейчас стошнит. — Малдер, эта женщина выносила пятерых детей чуть ли без перерыва, и мой жених… — Прошу, не называй его так. — …Мой будущий не-муж считает, что она обязана раскаяться в использовании контрацепции. И продолжить выполнять супружеские обязанности без нее. — Дана? — Да? — Я не собираюсь совершать необдуманный поступок. — Это хорошо. — Но, мне кажется, тебе важно знать, что, если бы мне когда-нибудь довелось встретить твоего будущего не-мужа, он бы получил от меня такой основательный пинок под зад, что чувствовал бы вкус натуральной кожи до конца своей очень короткой и совершенно несчастной жизни. — Малдер? — Да? — Я бы не стала тебя останавливать. — Сомневаюсь, что тебе бы удалось, даже если бы попыталась. — Просто представь, что я отреагировала на это с возмущением. Чтобы я могла продолжить вести себя, как женщина с моральными устоями, недовольная мыслью, что ее парень хочет избить женоненавистника. — Сделано. — Спасибо. — Еще я хочу, чтобы ты знала, что я никогда не стану настаивать на том, чтобы завести детей. Только если ты этого захочешь. Или вообще настаивать на том, чего ты не хочешь, если уж на то пошло. На дворе 1982, а не 1882. — Я знаю, что ты бы не стал, но спасибо, что сказал. Раньше я хотела их — я имею в виду детей — но с недавних пор от этой идеи меня слегка тошнит. — Нам еще нет и двадцати, Дана. Ты хоть представляешь, сколько всего нас ждет впереди? — Малдер, мне так не терпится начать. — Что начать? — Жизнь. С тобой. — Не говори так, иначе я совсем расклеюсь.

***

1 мая 1982 С тех пор, как они провели здесь выходные, комната Малдера все больше становится похожей на его. Конечно, с каждым ее визитом она становилась все уютнее. Во-первых, в ней появилась звездная карта из музея Космосферы, приклеенная к потолку, и нелепая фигурка-башкотряс инопланетянина на прикроватной тумбочке, которую она подарила ему на Новый Год — не на Рождество или Хануку, Малдер, я все помню — определенно добавила ей шарма. Но теперь что-то поменялось в его взгляде, когда он садится на край кровати. Осанка по-прежнему остается понурой, но плечи уже не опускаются, как раньше. Свет не гаснет в его глазах. И когда она садится рядом с ним, то не чувствует прежнего отчуждения и смирения, что ему приходится быть здесь, а не где-нибудь, прогуливаясь по улице или разъезжая по окрестностям города. Когда Дана становится сентиментальной, то объясняет это тем, что две ночи, проведенные с ним в любой комнате, могли этому поспособствовать. В конце концов, она привязалась к окну, выходящему на восток, к его небесно-голубым простыням, к его запаху, ощущаемому на каждой поверхности. Когда она становится дерзкой, то списывает это на воспоминание о своем обнаженном теле в его кровати. Ее план состоит в том, чтобы впервые набрать новый номер Мисси из дома Малдера, а не ее собственного, как Мисси и попросила в своем последнем письме, которое наконец пришло несколько дней назад. Она не могла унять волнение, гудящее в животе, с тех пор, как получила его. Но у нее еще есть время на то, чтобы поцеловать Малдера, на коленях встав над ним на кровати и обхватив его лицо руками. Он удовлетворенно улыбается и восстанавливает дыхание, когда она отпускает его, но вдруг хватает ее за руки, когда она отстраняется, и подается вперед, чтобы поймать вновь и ощутить ее губы. Она никогда не устанет смотреть на него такого: ласкового и очарованного, мягкого, как изношенная хлопковая ткань его футболки. Прикосновение его губ такое нежное, прямо как весна, когда она, ухмыляясь, позволяет ему поцеловать себя снова. Его большие пальцы прижимаются к запястьям, как будто он проверяет ее пульс. — Малдер, — вздыхает она, чувствуя, как он носом прижимается к ее щеке. — Дана, — мягко повторяет он мелодию ее голоса, словно пересмешник. В ее груди разливается тепло, и она позволяет себе еще несколько секунд побыть в его пространстве, ощущая, как ее ровное сердцебиение учащается под его прикосновениями. Когда она последний раз нежно целует его верхнюю губу, то чувствует, как он улыбается. Она не узнает код города, который стоит в начале нового телефонного номера Мисси, но тем не менее уже выучила его наизусть. Прижав трубку к уху, она наклоняется, чтобы набрать его. Малдер переминается на кровати, пытаясь поудобнее устроиться на подушках, пока наконец не ложится на спину, нервно постукивая пальцами по груди. В телефоне начинают раздаваться гудки, и Малдер вздыхает, поворачиваясь на бок и укладывая голову ей на колени. — Алло? — это Мисси, и Дана невольно ахает. — Мисси, — выдыхает она. — Дана, это ты? — Да, — говорит Дана, кивая, несмотря на то, что Мисси не может этого видеть, — Да, это я. — О, я так скучала по тебе, — говорит Мисси. В кои-то веки ее голос звучит в полную силу. — Я тоже скучаю по тебе, — говорит Дана. Она знает наизусть, как звучит голос ее сестры, но теперь в нем появилось что-то новое — беззаботное и яркое — он звучит выше, как в детстве. — Как ты? Ты звонишь из дома Малдера? У Даны перехватывает дыхание. Мисси никогда еще не произносила его имя вслух — ни одна из них, ни разу. Казалось, произнеси его вслух, и оно окажется слишком реальным, невозможным, чтобы спрятать. Слишком большим секретом, чтобы суметь его сохранить. Секретом, грохочущим по половицами, пока кто-нибудь, кроме них, не услышит. — Да, — с трудом выговаривает она, — Да, я звоню от Малдера. Он сейчас рядом. — Я хочу с ним поговорить, — заявляет Мисси. — Ты…ты серьезно? — Не сейчас, конечно, нам с тобой еще нужно наверстать упущенное, — смеется она. Сейчас Мисси в Чинкотиге, штате Вирджиния, — Я здесь ненадолго, — говорит она, — Я собираюсь ехать дальше на север. Может, в округ Колумбия или Балтимор, для начала. Конечно же, Дана знает, почему она отправилась в Чинкотиг. Она вспоминает, как несколько месяцев называла Мисси «Мисти», когда им было восемь и девять, и как они обе над этим смеялись. Дана утратила свою прежнюю детскую увлеченность, перестала мечтать о лошадях и море, но Мисси все это время оставалась мечтательной, даже под натиском навязанной судьбы. — Там есть пони? — все равно спрашивает она, и улыбается в ответ на смех сестры. Там их не так много, как представляла Мисси. Но зато там она нашла маленькую квартирку, расположенную над небольшим магазинчиком, в котором и подрабатывает, и через месяц или около того, когда накопит достаточно денег, отправится в большой город. И Дане не нужно спрашивать, чтобы понять, счастлива ли она, но она все равно это делает. Ее пальцы скользят по волосам Малдера, перемещаясь на его скулы. — Я еще никогда не была так счастлива, — говорит Мисси, и Дана смахивает слезу, — А ты? — Я помолвлена не с тем парнем, — уклончиво отвечает Дана. Малдер утыкается лицом ей в живот, и она кладет ладонь ему на затылок, — Мне приходится тайком встречаться тем, кого я люблю, и лгать всей нашей семье каждый день. — Но ты счастлива? Малдер поднимает на нее взгляд, озабоченно нахмурив брови. Он слышит только половину этого разговора, вспоминает она и нежно проводит большим пальцем по его щеке, невольно улыбаясь ему, когда он поворачивает голову, чтобы поцеловать ее пальцы. — Да, — шепчет Дана, — Я еще никогда не была так счастлива. Теперь и на его лице появляется улыбка, яркая и солнечная. Она наклоняется, чтобы поцеловать его в переносицу, и он морщит нос, прищурив глаза. — Ладно, дай ему трубку, — приказывает Мисси, — Я знаю, он рядом. По твоему голосу слышу. Дана усмехается, — Хорошо. Положив руку на трубку, она постукивает подушечками пальцев по лбу Малдера, чтобы он посмотрел на нее. — Она хочет поговорить с тобой, — шепчет она. — Со мной? — А ты видишь в этой комнате кого-то еще, Малдер? Он плюхается на бок и, положив голову ей на бедра, тянется к телефону. — Будь с ним повежливее, Мисси, — машинально говорит Дана сестре. Она нисколько не волнуется. — Я всегда вежлива. Усмехнувшись, она протягивает ему телефон. Малдер выглядит на удивление взволнованным, и она внезапно понимает, что это первое и единственное знакомство с ее семьей, которое они могу себе позволить. Она нежно убирает пряди волос с его лба, чувствуя, как сквозь ладонь проникает тепло. — Привет, — неуверенно говорит он. Дана слышит интонацию и ритм голоса Мисси, но невозможно разобрать ни слова, и она только еще больше расстраивается, пытаясь вслушиваться. Вздохнув, она продолжает играть с волосами Малдера и наблюдать за его лицом, на котором выражение неуверенности вдруг сменилось на скромную улыбку. — Не думаю, что смог бы, даже если бы попытался, — говорит он. Должно быть, Мисси угрожает ему, все тем же веселым, счастливым голосом. Еще одна пауза, а затем, — Нет, скорее уж я счастливчик. — Малдер, — невольно бормочет она. Он моргает, глядя на нее, лениво и с обожанием, и губами произносит Дана.

***

22 мая 1982 Окна опущены, и закат разливается по плоской пустой равнине и высокой траве медово-золотым светом. Ночь еще не наступила, но в глазах Даны зажигаются звезды каждый раз, когда она прикрывает веки, чувствуя его член так глубоко внутри себя, что ей не хватает места, чтобы наполнить воздухом легкие. И ей не больно, никогда не было, даже в их первый раз. Но, о, сейчас она чувствует это. Словно мышцы, натруженные до изнеможения, словно кожа, натертая до крови, словно горячая вода, отмывающая ее до чистоты. Они дышат в унисон, и она чувствует боль. Им должно казаться безрассудным то, что они занимаются сексом на переднем сидении автомобиля до того, как опустилось солнце, но в этот момент им кажется, что они единственные во всем мире. Дана уверена, они единственные, кто имеет значение. Он проводит большими пальцами по соскам, затвердевшим под тканью ее платья. Ощущения затуманивают ее вялые мысли, и она резко вздыхает и выгибается, вздрагивает и выдыхает горячий воздух при удачной смене угла. — Вот так, — успокаивает он. Его ладони скользят по ее рукам, и он подхватывает их, укладывая ее локти себе на плечи, — Так хорошо, да? Чувствуя, как сердце бьется в горле, Дана кивает, заставляя себя посмотреть на него, когда он берет ее за подбородок костяшками пальцев. Его лицо расплывается сквозь блеск слез у нее на глазах — невольная реакция на их близость, полноту ощущений. Ей никак не отдышаться, никак не сфокусировать на нем взгляд, никак не привыкнуть к толчкам и тому, как внутри нее все растягивается. Она не хочет привыкать. — Ты прекрасна, — бормочет он. Она подается вперед навстречу его бедрам — одно движение, полное желания, и сухожилия у него на шее вздуваются от напряжения — отчаянная попытка оставаться неподвижным, пока он не убедится, что все хорошо. — Мал… Малдер, — выдавливает она, прерывисто дыша. Она такая мокрая, что слышит это. — Все в порядке, крошка? — его голос стал ниже. — Мм-хм. — Не больно? В этот раз не было никакой подготовки, только стремительно натянутый на него презерватив и пара движений ладони вдоль его члена. Теперь она слишком ненасытна для этого, слишком нетерпелива, чтобы сначала он раскрыл ее пальцами. В глубине души она понимает его беспокойство, эту морщинку у него между бровями. Ему не о чем беспокоиться. Он никогда не причинит ей боль, особенно сейчас. — Мм…нет, — она качает головой. Его волосы такие мягкие, и она гладит их, вращая подушечками пальцев, и неуклюже прижимается губами к его колючей щеке, ей не хватает координации, чтобы как следует поцеловать его. Когда его руки вновь нащупывают ее грудь, она начинает по-настоящему двигать бедрами, отрываясь от него ровно настолько, чтобы почувствовать трение, а затем позволяя себе снова скользнуть вниз. От этого у нее перехватывает дыхание, и из нее вырываются всхлипы при каждом движении вниз. — Не могу поверить, что нашел тебя, —говорит он, его взгляд отстранен и полон благоговения, как будто наконец нашел ответ, который искал — к жизни, ко вселенной, ко всему сказал бы он. Если у нее будет, что на это ответить, то ему не придется искать что-либо в одиночестве снова, — Я просыпаюсь каждое утро, уверенный, что выдумал тебя. Когда они соединены, он разговаривает с ней, как будто она его исповедница, слова льются так, будто он не понимает, что произносит это вслух. Она же почти всегда не может связать одного предложения, мысли в ее голове собираются и тут же растекаются, словно капли дождя, падающие на поверхность стекла. Она забывает, что он говорит ей, даже когда пытается впитать каждое его слово — драгоценное и мерцающее на солнце — спрятать в потаенном месте, как сорока. — Ты заслуживаешь быть написанной на полотне, — стонет он, и она сдвигает локти, используя их как рычаг, чтобы приподняться выше, — Я научусь, Дана, научусь для тебя. Я заполню тобой галереи. Я готов посвятить жизнь, изучая твою шею, твои глаза, и…боже, ты такая узкая и…то, как ты это делаешь, я не могу повторить это сам, и это сводит меня с ума… И она действительно такая узкая, что каждые ее толчки заставляют ее скулить с каждым новым растяжением, когда она принимает его еще глубже. И вот его рука скользит ей под юбку, она ощущает ее тепло у себя на бедре, и одна мысль о том, что он так близко к тому месту, что пульсирует от недостатка его внимания, заставляет ее мокнуть еще сильнее. — Вся моя одежда пахнет тобой, — говорит он, другой рукой лаская кожу у декольте ее платья, оттягивая его вниз, пока ее груди не касается прохладный воздух, а лямка падает на плечо, — Мои пальцы пахнут тобой еще несколько часов, — те же самые пальцы, что сейчас сжимают ее сосок, и она взвизгивает, начиная работать бедрами еще быстрее. — Я не могу заснуть без тебя почти каждую ночь, — выдыхает он. Она знает об этом, и тоже не может заснуть. Всего через несколько недель им больше никогда не придется засыпать в одиночку, и она уже не может ждать, — А когда мне удается, то просыпаюсь, убежденный, что ты будешь лежать рядом, потому что ты всегда мне снишься. Ощущения нарастают до такой степени, что она почти не может сдерживаться, его палец прижимает чувствительную кожу соска, а когда большим пальцем на другой руке он скользит вниз, устраиваясь между ее складками, она выкрикивает его имя, умоляя о чем-то, о чем угодно. — Чересчур? — это едва звучит, как вопрос, и она кивает, осознавая, что тянет его за волосы чуть грубее, чем обычно. Он начинает убирать большой палец, и ей удается выдавить отчаянное «нет», качая головой, не в силах держать глаза открытыми дольше нескольких секунд. — Не останавливаться? — Не останавливайся, — выдыхает она. Он прижимает кончик пальца к чувствительному бугорку, и она стонет, начиная раскачиваться еще сильнее от двойной стимуляции, пытаясь достичь края пропасти. — Знаешь, как я понимаю, что ты реальна? — спрашивает он, и слова путаются у нее в голове, а по животу пробегают искры удовольствия. Он не ждет ответа, подаваясь вперед, чтобы жадно поцеловать ее полуоткрытый рот. Она так близка к краю, что чувствует это на вкус, по соли на его губах и отупляющему ее разум давлению на ее пульсирующий центр. — Мое воображение никогда не отдает тебе должного, — говорит он, подчеркивая свое утверждение еще одним поцелуем, — С каждым разом, как я вижу тебя, ты оказываешься еще лучше, чем я запомнил. Каждый раз, когда я прикасаюсь к тебе, для меня словно первый. — Малдер, прошу, — выдавливает она, и его губы снова прижимаются к ней. — Я не мог бы выдумать тебя, Дана, — признается он, и его слова звучат еще тише и глуше, когда она безжалостно доводит себя до исступления, — Я бы никогда не смог придумать такую, как ты. Одно резкое движение его пальца, и она падает в бездну. Его рот накрывает ее, заглатывая ее крик, и он не отпускает ее, не убирает пальцы. У нее в глазах вспыхнули целые галактики, пульсирующие и бесконечные, и в них больше цвета и света, чем она когда-либо могла увидеть за все их ночи под звездами. Она не хочет, чтобы он перестал прикасаться к ней. Когда она снова приходит в себя, то лишь оттого, что чувствует, как руки, обхватившие ее бедра, пытаются приподнять ее с его все еще твердого члена. — Нет, — выдыхает она, распахивая глаза. В глубине души она осознает иррациональность своих мыслей, но каждая ее клетка отказывается отрываться от него, как будто конец их соединения будет значить конец всему. — Нет? — его зрачки так расширены, что вокруг них едва просматривается цвет, и дребезжание в его дыхании выдает его желание и напряжение. — Нет, — повторяет она. Обвивая руками его плечи, она с усилием расслабляет напряженные мышцы, опускаясь вниз, пока он снова не наполняет ее так глубоко, что ее глаза наполняются слезами от ощущения болезненной чувствительности внутри себя, — Вот так. — Разве ты… — Пожалуйста, — бормочет она, не давая ему закончить вопрос и встречая его взгляд. Он раздвигает колени, его бедра напрягаются у нее под ногами, когда он упирается стопами в пол, а затем он крепко сжимает ее в руках, начиная толчки. Тихо застонав, она зарывается лицом ему в воротник, цепляясь за него и впиваясь поцелуями в его влажную от пота шею. Она чувствует тупую боль внутри, из-за чего он и переживал, но ей все равно. Каждый толчок идеален, ее конечности наполняются расплавленным жаром, нервные окончания вибрируют от удовольствия, когда он двигается, преследуя свою собственную кульминацию, обхватив ее бедра руками, чтобы удержать ее на месте. С каждым скачком его пульса у нее под губами, она снова понимает, что именно таким должен быть секс, такой должна быть жизнь, что, возможно, это она всю время была в поисках, не он. Что, может быть, именно она должна перестать искать что-то и обрести дом в нем, прижимаясь к нему, пока он берет у нее то, что ему нужно, выдыхая свое восхищение ей в волосы. Я люблю тебя, думает она, почти уверенная в этом ошеломленном состоянии, что он может читать ее мысли. Я люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя… Его стон звучит гортанно, когда он кончает, а ноги дрожат. И в этот раз она не отпускает его, держась за него, даже когда он обмякает. Она обещала никогда не оставлять его, она смутно вспоминает это, и пока он прижимается к ней, она молча обещает никогда не отпускать его. — Я тоже тебя люблю, — хрипло произносит он, и только тогда она понимает, что все это время повторяла это вслух.