декамерон

В их городе — пустынная сухость. Редкий ветер гонит песчинки по воздуху; они колючками оседают под веками, прожигают глаза, и скрыться от этой жары совсем некуда. Во дворе деревья стоят, как вековые великаны, подпирают собой ясное небо — на нем даже намека на облака нет, ни одного пушистого хвоста от самолета. Дворовые кошки, обитающие здесь как будто с сотворения мира, жмурятся на солнце, лениво растопыривают лапы, неторопливо вылизываются часами, как древнеегипетские божества, но все больше прячутся в тени, рассаживаются по торцам домов, которые еще вот-вот и растают от лучей. Йери в старом мамином платье поднимает лицо к небу, закрывает глаза, и июньское солнце не целует ее кожу, но ошпаривает, одаривая крохотными каплями прозрачного жемчуга на лбу. Она держит в руках пляжную сумку с кучей белья, папиных галстуков, своих гольф, там где-то затерялась и донхекова футболка, растянутая, заношеная, которую он отдал ей пару месяцев назад под каким-то глупым предлогом, вроде не замерзни, но Йери старается об этом не вспоминать. Неделя прошла с его исчезновения — и Йери не знает, как справляться с тем, что она застряла в этом пустынном городе без него. Она все так же сидит в тени, читает, смотрит диснеевского Питера Пэна по кругу, шепотом проговаривая реплики Венди в унисон, по утрам ходит на рынок за спелыми фруктами, а по вечерам сидит у края уже теплой воды, окружает себя тем, что вроде знает, что уже родное. Но мысль о том, что все это она могла бы делать с Донхеком, никак не хочет оставлять ее. Как вообще можно пережить это? Он был здесь, сопел в ухо, держал за руку и смеялся. Теперь его нет. И ни один, даже самый опытный следопыт, не может его отыскать. Пыль с асфальта вновь поднимается с легчайшим дуновением ветра, подол платья слегка приподнимается, но не оголяет ее загорелые ноги — просто дразнит, как соседские мальчишки, скорее просто глупые, чем в нее влюбленные. Йери уверенно шагает по призрачно пустым улицам, выбирая маршрут самый долгий, огибающий все закоулки и тупики, потому что надеется увидеть Донхека. Вместо Донхека встречается пожилая пара из соседнего двора, два рыжих котенка и толстый вековой клен. Колокольчик на двери прачечной приятно звенит где-то наверху, и изнутри тут же веет приятной прохладой (это чуть ли не единственное место в городе, где есть кондиционер, поэтому Йери так отчаянно искала повод прийти сюда). Она толкает дверь плечом, смотрит на непонятно откуда взявшуюся ранку на собственном большом пальце, поправляет сумку на плече и не замечает, как все это время с высоты стиральной машинки на нее заносчиво смотрит Джемин. — Доброе утро. От неожиданности Йери ахает, тут же прикрывает рот ладонью и неловко пятится в сторону выхода, обратно в жару, не пугаясь ни солнечных лучей, ни обволакивающего зноя. — Ты чего испугалась? — улыбается Джемин, почесывая коленку, — Первый раз меня видишь, что ли? Йери виновато смотрит в пол, прижимает ладонь к груди, слегка задыхается, — ну актриса, — и уже с полуулыбкой забрасывает плетенку с бельем на машинку рядом с Джемином. Он в ответ разглядывает бледно-белый горошек на галстуке ее папы, закусывает край губы и ждет, кто первый из них сдастся. Они никогда не были близки — Джемин, вечно по-глупому улыбающийся до ушей, молчащий, когда спрашивают, и хохочущий, когда не нужно, и Йери, воспитанная кротко и нежно, обитающая в мыслях каждого дворового мальчика, девочка-первая любовь, девочка-мечта, девочка-сладкая вата, — поэтому оставаться вдвоем казалось пыткой. Был бы Донхек, он бы разрядил обстановку, прерываемую теперь только шумом стиралок, он бы нашел, что сказать, защитил бы их от неловкости, от стыда, от друг друга, но его просто нет. И с этим не сделаешь ничего, как бы каждый из них не дулся от гордости — потому что с Донхеком исчезла и беспечность, и безвременье их города, и как будто исчезла их дружба. — Каждый раз, как в первый, — улыбается наконец Йери, стараясь не встречаться с ним глазами, и запихивает руку поглубже в плетенку, цепляясь ногтями за тонкий лен рубашек. — Ты сильнее всех меняешься. Пару месяцев назад еще по пояс мне был, а теперь я до тебя и не дотянусь, — кивая головой на стиральную машинку. В воздухе стоит запах мыла, свежего белья и химии. Йери загружает комок вещей в стиралку, даже не задумываясь, сосредоточившись на том, как скоротать час в прачечной рядом с мальчиком, с которым она никогда не оставалась наедине — и Джемин прав, она его пугается, без какой-то причины, пугается как чего-то неизвестного, хотя Джемин никогда не позволил бы никому даже дотронуться до нее пальцем. Смятение зарождается у нее холодом в животе, и она непроизвольно начинает кусать губы, пока Джемин отвлеченно качает ногами в воздухе. Он пропускает мимо ушей ее слова и просто наблюдает за каждым ее действием, как следователь, наверное даже примечая у себя в голове порядок, как делал бы это Донхек. Йери исступленно смотрит на его развязанные шнурки. — Донхек все еще не объявился? — спрашивает Джемин, наконец поднимая табу, как будто сковыривая еще свежую ранку. Йери, шмыгнув носом, нажимает на пожелтевшую от времени кнопку старта машинки. Она пищит и с раскатистым гулом начинает набирать воду. Йери отрицательно качает головой. — И о чем нам тогда вообще говорить? — почему-то ожидаемо язвит он, — Совсем не о чем, да? Мы только из-за него с тобой и здоровались. Считай, чужие друг другу люди теперь, получается? — Ты мне не чужой, — пожимает плечами Йери, — Ты мой друг. С самого первого дня здесь. Барабан стиралки потихоньку начинает крутиться, совсем старый и заржавевший, заставший несколько поколений, и по всей прачечной раздается звук клацанья об железо — наверное, забыла что-то из кармана вынуть, — и он равномерно отсчитывает по секундам гнетущую тишину. Дзынь — Джемин случайно ударяется лодыжкой об стиральную машинку, дзынь — он по-детски жмурится шипит от боли, прикусывая язык, дзынь — с вторящим ему тихим ударом уголком шнурка о жесткую пластмассу. — Я тебе друг? — Джемин непринужденно вскидывает одну бровь, — Почему? — А разве нет? — голос у Йери дрожит. — Мы с тобой сейчас первый раз вдвоем разговариваем за пару лет. Ты перепугалась до смерти, когда меня здесь увидела. Я тебе даже в глаза никогда не смотрел. Он прав. Только вот Йери Джемина не капли не боится так, как боится других мальчиков, задиристых, полных подростковой злости из ниоткуда, она просто стесняется, просто плохо знает — не так, как остальных ребят, с которыми она как будто действительно выросла, — и ей самой непонятно почему: почему за столько лет они кажутся друг другу самыми чужими на земле. Так, как будто не живут в соседних домах, не засыпали в обнимку на траве и никогда не проводили целые сутки, держась за руки. Почему оказавшись вместе они ощущают друг друга настолько потерянными. Потому что всех их, как невидимой ниточкой, связал вместе, сам того не зная, Донхек. — Посмотри сейчас, — тихонько отвечает ему Йери, поднимая подбородок, как будто бы говоря вот, любуйся. Любой из них за такое бы жизнь отдал. Джемин игриво щурится, поворачивает голову вбок, совсем как щенок, и смотрит ей прямо в медовые глаза. Йери не чувствует от этого ничего странного — это не взгляд Джено, от которого ей хочется спрятаться куда-то далеко, снова переехать, зарыться в теплую землю и задохнуться; не взгляд Донхека, которого хочется постоянно жалеть без причины, о котором хочется заботиться всю жизнь и спасать даже от укусов комаров или ожогов об домашний чайник; не взгляд Ренджуна, в котором она понимает все без единого слова; не мамин укор в глазах и не папин рассеянный взгляд из-за газеты. Но сердце ее колотится бешено, балластом падает вниз, и от нервов она по привычке начинает дышать через приоткрытый рот, а губы ее, влажные и пухлые, еле раскрываются. Время не замедляется ни на секунду — его все также четко и преданно отмеряет лязг стирающегося железа. — А говорят, зеркало души, — прыскает Джемин и отводит взгляд вниз. Дзынь. — Без Донхека нам даже не о чем говорить, нуна. — Я не знаю, как можно провести без него сутки, — вздыхает Йери, — его нет рядом, и я не знаю, как мне делать одной то, что мы должны были делать вдвоем. И при мысли о Донхеке становится еще тяжелее, потому что час от часу никому из них не становится легче. Она может только представить, как тяжело мальчишкам, которых она ни разу не замечала без Донхека рядом. Они потратили друг на друга всю жизнь, а теперь просто не знают, куда он исчез на неделю — разве это не настоящая пытка? Потому что с ее Донхеком могло случиться все что угодно, а она просто вздыхает и, как ни в чем не бывало, идет в прачечную? Читает дальше отцовский том Йейтса, который Донхек еще неделю назад читал ей вслух, выпрямившись и хихикая после смешных слов? Как она вообще может просыпаться по утрам? — Он даже не попрощался, нуна, — шмыгает носом Джемин, — от него следа не осталось. Ренджун уже раз сто в квартиру ломился, там не отвечают, там даже ключей его запасных не осталось. Он просто исчез. А в полиции не верят, что так бывает. Ты знаешь, он бы сказал… Он бы просто так нас не оставил. Йери сглатывает, пытаясь унять горящий ком слез в горле. — Этого не произошло просто так, правда, нуна? Есть же какая-то причина? Солнечный свет спокойно пробивается через запыленные известью окна полузаброшенной прачечной и растекается по плиточному полу. У Джемина на носу созвездиями выстраиваются бледные, почти прозрачные веснушки. Это было первое, что она в нем заметила, когда впервые встретила его, еще совсем крохотного, ростом с розовый куст, щуплого и загорелого — они появляются у него ближе к лету, еле заметные, справа их больше, чем слева, рассмотреть их можно, только если близко подойти. — Я ума не могу приложить, — отвечает Йери, — видимо, что-то серьезное случилось, такое, что он даже не смог заставить себя нам сказать. — Уверена? — говорит Джемин, — Что никто из нас не виноват в том, что он пропал? Дзынь. Йери наконец понимает, к чему он клонит. Джемин из всей компании выделялся — они, конечно, все были разные, кто-то тише и строже, как Ренджун, кто-то веселее и улыбчивей, как Донхек, но в нем было что-то особенное, что-то по-настоящему взрослое. Потому что когда он говорил, он говорил словами серьезными, продуманными, с интонациями никак не подростковыми, и этого Йери в нем смущалась. Когда он говорил о времени, он говорил как будто прожил несколько жизней до этой самой, в которой наконец смог с ними встретиться. А когда появилась Йери, с первым бутоном цветка на яблоне у дома, новенькая, свежая, как ранняя весна, знавшая то, о чем они никогда не слышали — он как будто знал, что она придет. Он ее не искал, не выбирал из других девчонок, которых тут и так не много, не мечтал о ней, но ждал. — Ты же ему нравишься, нуна. Думаешь, все потому, что он тебе — нет? Вот черт. Он знает. — Как давно? — спрашивает он, и Йери торопливо отворачивается от него: делает вид, что очень занята плетеной сеткой на маминой сумке. Это не срабатывает, потому что стыд раскатывается краснотой по ее и так зарумянившимся щекам, и это выдает ее с потрохами. — Не понимаю, о чем ты, — Йери говорит это, как героиня телевизионных дорам, бросает это тихо, через плечо, чтобы было совсем не слышно. — Как давно ты… с Джено? Химический запах прачечной въедается в легкие моментально после этих слов, и Йери чувствует, как вот-вот потеряет сознание. Страшно, когда твои секреты выходят наружу. Лгунья. — Я не с Джено, — сквозь зубы цедит она, перебирая пальцами лямку сумки туда-сюда, — Ты не знаешь, о чем говоришь, Джемин-и. — А по-моему все ясно, — отвечает он безучастно, шумно наконец спрыгивает с раскачивающейся, как качели, старенькой стиралки, и подходит ближе к Йери, так, что между ними остается один шаг, забивая ее в угол. — Он же целовал тебя. Это уже не глупые букеты или щенячьи глазки, нуна. Так как давно ты любишь его в ответ? Йери чувствует, как остатки ее мира снова рушатся, сыпятся песком через пальцы. Новые друзья, призраки старых, засохшие сиреневые цветы между тонких страниц, истертый в кровь футбольный мяч, чудом прилетающий к ее ногам, мамины старинные сережки на комоде, потерянные при переезде, пыльные чемоданы, первый поцелуй, где-то за едва зацветающими кустами, тайный и глупый, белоснежная улыбка мальчика, которого она любила до этого, Донхек, сопящий на ее плече, книги-книги-книги, среди которых нет места даже ей самой — оно все смешивается в непрерывный поток и ускользает, уносится пыльным июньским ветром. Ей никогда не было места здесь? Где ей вообще есть место? — Я хотел молчать, — хрипло продолжает Джемин, выдерживая между ними дистанцию, — пока ты не появилась, все было по-другому. Ты пришла, и весь мир перевернулся. Они все смотрят на тебя, как на трофей, разве ты не замечала? Они готовы глотки друг другу перерезать, лишь бы ты досталась кому-то одному. — Это не правда, — и у Йери пульсирует в висках от того, как он неправ, — Джемин-и, ты зря лезешь. — Это ты зря лезешь, — фыркает он, — как я могу лезть в дела моих друзей? Это ты появилась последней. Это ты все поменяла. Я знал их, как свои пять пальцев, я угадывал каждое их слово наперед, мы друг другу на крови в детстве клялись. А теперь я даже не знаю, как я могу хоть кому-то из вас доверять. Как я могу доверять тебе. Я же все видел, нуна. Йери делает вдох и поворачивается к нему лицом. Джемин не пылает яростью, он спокоен, как глыба. Он разговаривает с ней так, как его отец говорит с ее матерью — грубо, просто. По-взрослому. И взгляд у него совсем такой же. — Нуна, — чуть нежнее говорит он, — прекрати это все. Пропажа Донхека — и так твоя вина. Джено не скажет тебе это, но скажу я. Прекрати это сейчас же. Не приближайся. К нему? К Джено, которого Йери и так не может видеть, потому что ей так стыдно за все, что она делала с ним тогда? Не приближаться больше ни к кому из них? Вязкий стыд вяжет узлы у Йери внутри. Джемин делает шаг назад, освобождая ее от своего взгляда, но воздух во всей прачечной все равно будто наэлектризованный. Йери смотрит на его грязные развязанные шнурки и закусывает губы, чтобы не дай бог не сказать сейчас того, о чем она пожалеет. Он и не ждёт ответа. Машинка продолжает отмерять сотый круг барабана, и вместе с ней все внутри у Йери переворачивает с ног на голову. Джемин прячет руки в карманах штанов, и колокольчик над его головой звенит, когда он выходит, оставляя ее одну. Это лето будет самым сложным в ее жизни.