Не ходите, дети, в Африку гулять

Глеб сидел на ступенях, сгорбившись, словно хотел исчезнуть в собственной тени. Воздух был влажный, холод пробирал сквозь одежду, но он не замечал. Пальцы сжатые в кулак, лежали на коленях. Внутри все гудело — вина, страх, раздражение на себя. Он сорвался. На Андрея. На того, кто всегда был рядом, кто вытаскивал, держал, кто не отказался, не бросил. Любил, несмотря ни на что. Глеб посмотрел на руки. Местами кожа приобрела сероватый оттенок, стала почти прозрачной, даже вены под ней теперь выглядели ужасно. Только вчера все было нормально. Глеб начал царапать кожу, будто хотел содрать с себя эту чужую оболочку. Он царапал себя до боли, до тонкой красной полоски, но ничего не менялось, только жгло. Позади послышались шаги. Глеб быстро опустил руки, пытался спрятать, но было поздно. Андрей увидел. — Холодно, — сказал он, оставаясь стоять позади. — Такое чувство, что пойдет снег. — Немудрено, — ответил Глеб, не оборачиваясь. Андрей сел рядом. Протянул руку. — Покажи, — почти приказал. Глеб послушно протянул руку. Андрей нахмурился, увидев царапины. — Нужно обработать. Глеб осторожно забрал руку и спрятал снова, виновато отведя взгляд. — Прости, — выдохнул, не поднимая головы. — Я не хотел…я не должен был срываться на тебя. Только не на тебя, — голос дрожал, но не от холода. — Со мной что-то происходит, ты был прав. Я чувствую, это началось. Как вспышка, будто щелкнул переключатель внутри. Даже сейчас я чувствую гнев, но стараюсь сдерживать его. Я не знаю почему злюсь. Нет, скорее знаю — потому, что это уже не исправить, меня не исправить. Злюсь, потому что Стас и в этот раз победил. Каждый чертов раз он побеждал, даже будучи мертвым он выиграл. Мне кажется, я слышу его голос у себя в голове, он смеется. Андрей придвинулся ближе, взял его руку в свою, сжал крепко. — Все не так. Я найду способ это исправить, даже если придется продать душу дьяволу. Глеб поднял на него взгляд. В глазах паника, сдерживаемая из последних сил. — Андрей, я меняюсь. Что-то внутри меня меняется. Я боюсь, что в момент не смогу сдержаться и причиню вред тебе или Максиму. Андрей молчал. Он смотрел на него долго, тяжело. Внутри всё сжималось, та же тревога, что и у Глеба, только он не мог показать ее слишком явно. И вдруг Глеб сказал: — Хочу попросить тебя, если в один из дней я перестану контролировать себя — заприте меня и уходите. Слова — словно звонкая пощечина. — Я не оставлю тебя, — и Андрей положил руку ему на плечо, словно хотел сказать: я все равно с тобой. Даже если ты становишься кем-то другим. И Глеб почувствовал это. Не спасение, но надежду. Пока Андрей рядом, у него есть шанс. Но они не знали, что это только начало всех испытаний. *** Прошло пять дней. Пять долгих дней, выжженных тишиной и тревогой. Пять дней, в которых каждый звук снаружи заставлял сердце Андрея пропускать удар. Они так и не смогли покинуть это место. После первого срыва последовал второй. Глебу становилось хуже, он почти все время спал, словно находился в анабиозе, как куколка перед трансформацией. А когда просыпался, в его глазах сквозила пугающая пустота, будто он смотрел сквозь стены, сквозь время. Иногда он не сразу узнавал Андрея и Максима, и в такие моменты они старались быть острожными, не лезть с вопросами, не давить. А иногда — не узнавал и вовсе, и это было самое страшное время. Тогда и было принято решение остаться. Максим вернулся с разведки. После того дня, когда Глеб впервые сорвался, Андрей в двух словах обрисовал ему всю ситуацию. Тот выслушал молча и сказал, что будет с ним до конца, что бы не случилось. — Как он? — спросил, проходя в комнату. Андрей сидел на подоконнике, смотря на улицу сквозь запыленное окно. — Не узнал меня, — проронил голосом полным отчаяния. Максим молча скинул рюкзак на лавку и стал доставать из него все, что смог раздобыть: батарейки для рации, какие-то пожитки, еду. Андрей обернулся в тот момент, когда Максим положил на стол карту — старую, с оторванным краем и дыркой посередине. — Где ты это все взял? — спросил, подходя ближе. — Где взял — там уже нет, — улыбнулся Максим, стараясь сгладить обстановку. — Оказывается, здесь неподалеку есть люди, не все вымерли. — И что говорят? — Андрей с интересом рассматривал карту. Она хоть и была старой, но метки на ней были различимы. — Говорят, где-то за развалинами старой насосной станции есть поселение. У них есть врач. Если бы мы могли пойти туда, может ему бы помогли? — Ты думаешь им можно доверять? — А у нас есть выбор? Сколько он еще протянет вот так? И сколько сможешь ты? — Максим уперся руками о стол, в упор посмотрел на Андрея. — Я тебя не узнаю. Не говори мне, что ты сдался. Андрей отвернулся. В груди болело. Но это была не физическая боль. Что он мог ответить Максиму? Что с каждым днем сомнения все сильнее? — Нет, Андрей, только не так, только не после всего, что вам двоим пришлось пережить. Он нуждается в тебе, а ты в нем. Не опускай руки, не смей. Слышишь? Мы должны помочь ему. Или ты хочешь, чтобы Фантом и в этот раз одержал победу над тобой? Над ним? Ты же любишь его. Мы должны пойти туда. Андрей медленно поднял на него взгляд. — Ты знаешь путь? Максим ткнул пальцем в карту. — Это здесь. Дверь со скрипом открылась, и на пороге появился Глеб. Его взгляд скользнул по комнате, по парням. Они обернулись, уставились на него, будто видели впервые. С каждым днем изменения становились все заметнее: кожа становилась бледнее, прозрачнее, особенно на шее и предплечьях. Капилляры проступали тонкими нитями. В глазах появился янтарный блеск. Движения — резкие, нервные. — Не нужно на меня так смотреть, — отрезал Глеб, проходя вглубь комнаты. Андрей поднялся. — Глеб… — он вышел из-за стола. — Что случилось? — Услышал голоса и решил проверить, — он бросил взгляд на карту, потом на Максима. — Это я — Максим, — на всякий случай напомнил тот. — Я знаю. Что это? — кивнул Глеб на стол. — Я нашел, когда ходил в разведку, — отчитался тот. Глеб кивнул. — Ты голоден? — Андрей суетился рядом. Он не знал, что делать. То ли обнять, но боялся реакции — вдруг резкая. То ли прыгать от радости, что Глеб узнал их, и пока можно расслабиться. Но потом просто сел, боясь прикоснуться даже пальцем, только смотрел внимательно, ловя каждый вдох и взмах ресниц. — Андрей, — вдруг произнес Глеб. — Я слышу даже то, о чем ты не говоришь вслух. Тишина. Максим, едва заметно, сглотнул. Теперь он понял: отныне каждое слово могло быть услышано не только ушами. — Я говорил Андрею, что мы должны пойти к развалинам старой насосной станции, там есть люди, у них может быть лекарство. — Хорошо. Когда решили идти? Максим пожал плечами, поспешил ответить: — Как скажешь, но я думаю… — Завтра, — закончил за него Глеб. Когда Максим ушел в соседнюю комнату, наступила тишина. Глеб все еще стоял у стола, напряженный, как зверь, готовый сорваться с цепи. Андрей смотрел на него, не двигаясь. — Ты правда слышишь? — тихо спросил он. — То, что я не говорю. Глеб кивнул. — Иногда. Как будто между нами больше нет границ. Ты думаешь — а я уже знаю. Это страшно. Андрей поднялся, подошел ближе, неуверенно. Он боялся нарушить хрупкий баланс, но еще больше — потерять совсем. — Это не страшно. Страшно, когда ты меня не узнаешь. Страшно проснуться, а тебя рядом нет. Глеб поднял на него взгляд. В нем что-то дрогнуло — усталость, боль, вина. — Я уже наполовину исчез. Посмотри на меня — разве это я? — Ты — это ты. Пока я чувствую тебя рядом. Глеб медленно опустился на лавку. Казалось, в теле трещал каждый сустав. Закрыл лицо ладонями. Андрей сел рядом, осторожно коснулся его плеча. — Мне холодно внутри, — хрипло сказал Глеб. — Как будто я ходячий мертвец. Как будто все, что делало меня мной, человеком — размывается. Я помню, как ты держал меня за руку, помню твой смех, как ты смотрел на меня раньше. Я помню все это, но будто из другой жизни, будто это не про меня. Андрей сжал его ладонь, осторожно переплел пальцы. — Если станешь забывать — я напомню. Каждый раз, пока не останется и тени сомнения. Глеб слабо улыбнулся. — Ты упрямый, слишком. — Ты ведь тоже был упрямым, — сказал Андрей. — Где теперь этот Глеб? Глеб посмотрел на него долго. Потом потянулся вперед, уткнулся лбом в его плечо, как мальчишка, которому больше нечего сказать, кроме: я устал. Держи меня, пока я не соскользну в темноту. Андрей обнял его крепко, без слов. — Я рядом, — прошептал он. — Даже если ты станешь другим. Даже если все вокруг исчезнет — я не отпущу. В груди Глеба что-то дрогнуло. Возможно, это была боль, возможно — благодарность. А может это было сердце, пока еще его. Глеб не отстранился. Он сидел, прижавшись к Андрею, дыша тяжело и неровно. Тело его будто начало сдавать — не в бессилии, а в каком-то странном, истощенном смирении. — Я не хочу засыпать, — шепнул он. — Боюсь, что проснусь уже не собой. Андрей провел ладонью по его волосам, осторожно, будто касаясь стекла. — Я буду рядом, когда ты проснешься. Глеб кивнул почти незаметно. Потом тяжело вздохнул, и его веки начали опускаться сами собой. Он уснул, прижавшись к плечу Андрея. Горячее дыхание щекотало шею, и Андрей остался так сидеть, не двигаясь, прижимая его к себе. Смотрел в пустоту, а внутри — буря, страх, нежность и немая молитва, чтобы тот, кого он держит, не исчез окончательно. Он держал Глеба, как держат самое дорогое и хрупкое, то, что может исчезнуть, рассыпаться прямо в руках. И все, что было у него сейчас — этот миг. Как затухающая мелодия, в которой остались только отдельные ноты. За окном медленно шел снег. Он падал на покосившейся подоконник, на битое стекло, на мертвый лес, в котором давно не было жизни. И все же это был снег. Как в детстве, когда они еще не знали, что такое Зона, когда жизнь не разделилась на «до» и «после». Когда не знали, что такое — терять. Андрей провел пальцами по волосам Глеба, словно запоминал. И не потому, что ждал конца, а потому, что мог сделать — быть здесь. Быть с ним. Может, этого и было достаточно, чтобы остаться человеком.