Парадокс молодого Солнца

      Чонгуку Юнги нужен как воздух.       Юнги Чонгук нужен, чтобы жить.       — Я готов остаться с тобой на целую вечность, только если с тобой. — Рука зарывается в копне золотых волос, и Чон сам себе дает непреложное вето на вечные скитания рядом — рядом с Мин Юнги, что бы ни случилось.       Они не поняли, как оказались уже в главной опочивальне императора. На удивление Чона — помещение было весьма простым, из королевского оставались лишь золотые нити, живущие на коврах, и античные картины, выписанные тушью.       Черный шелк ночной вуалью опадал с потолка на кровать, а далее и на пол; с этой нежностью и невесомостью Мин просто-напросто сливался, тонул и смотрелся, как самое дорогое произведение искусства.       Омега удалился в купальню, оставляя после себя едва уловимый шлейф дождя и далекие мечты брюнета увидеть точеную фигурку снова. Ему не хотелось больше наблюдать в чужих глазах переполох, смятение и страх от того, что кто-то видит его шрамы. Да, Чонгук не дурак, понимает, что та резкая реакция в лесу была спровоцирована «лишними глазами», но альфа готов костьми лечь, чтобы доказать — он ему не враг, с ним нечего бояться, нечего стесняться.       Однако все это потом… А пока хрупкая нить между ними только начала укрепляться, покрываясь новыми слоями.       Брюнет уже успел разворошить постель, раскладывая повсюду свои конечности, дабы прогреть холодное ложе — как подобно тени, к каркасу подплывает Мин, плавно, слегка насторожившись, опускается на подушки, кротко юркает под одеяло и скукоживается где-то с краю. То ли боится, то ли не доверяет, то ли жалеет о своей просьбе — альфа не знает, как ему вести себя дальше, нельзя делать резких движений, если тот опасается, но и нельзя давать поводу проскользнуть мысли о неправильности ситуации.       Все правильно.       Все так, как и должно быть…       Молодой человек полностью погряз в свои размышления и тактические действия, тупо пялясь в невидимую точку под потолочной балкой, пока не услышал слабое сопение рядом.       Юнги — маленький котенок, показывающий себя настоящего, беззащитного, такого естественного и такого слабого сейчас, во сне, скинув все маски, всю маскировку, надменный взгляд, холодность речи, посеребрённую броню — когти вросли, клыки спрятались, показывая, что их обладатель не ужасный монстр, а всего лишь несчастный, хрупкий ребенок, который только в дрёме может позволить себе тянуться к теплу, вернее, позволить себе показать эту тягу.       Альфа аккуратно, не дыша, подкладывает свою руку под чужую макушку, проверяя спящего, и, удостоверившись в отсутствии сопротивления, пододвигает дрожащее тельце ближе. Слишком близко, насколько это возможно.       От Юна пахнет легкими маслами — и не цветочного состава, как это принято у омег, а сосной, орехом, хвоей и немного мёдом, диким медом… Можете себе представить еще более убийственное сочетание?       Конечно.       Когда к этому комбо добавляется запах влажной от дождя земли — петрикора.       Альфе в голову бьет непонятный разряд, и нет, вы не подумайте — ничего непристойного, наоборот, резкое желание отмотать время вспять, защищать всю свою жизнь, оберегать это крохотное существо от всего того, что с ним происходило, спрятать от всего мира, подарив новый мир без отравлений, попыток убийства, боёв, войн, а главное — мир, наполненный искренней, льющейся через края любовью.       Но сейчас, всё, что может сделать Гук — прижать посильнее дрожащего Мина и зарыться глубже в его мягкие волосы, вдыхая чудотворные ароматы.       Неудивительно, что Повелитель вырубился за секунды, маленький устал, его сознание и так достаточно мучалось, нервная система измоталась в край за последние сутки, вот и сморили эти тяготы омежку. Все, баста, ему нужен отдых, так решил организм. . . . . . . . . . . . . .       Чонгук глаз не смыкал почти всю ночь, сначала просто всматривался в так полюбившийся профиль, подмечал про себя маленькие детали, например, у Юнги почти всегда ледяные руки, пока не возьмешь ладошки в свои, растирая; такой же холодный нос; во сне паренек постоянно сворачивается клубочком, стараясь под толщей ткани полностью спрятаться (чем кстати сначала испугал брюнета, вдруг задохнется); блондин любит поджимать губки, а челюсть его почти всегда напряжена, хотя так быть не должно.       Вот только вторую половину альфа не спал из-за частых кошмаров младшего. Мин начинал слишком часто дышать, потом брови сводились к переносице, появлялась испарина на коже, дальше и вовсе тело металось по постели, при этом, временами, он переходил на крики и стоны боли с примесью отчаяния. Чону приходилось в такие моменты утихомиривать буйного, заключая в надежное кольцо из рук — он прижимал к себе блондина, макушку целовал, приговаривая какие-то слова низким полушепотом. Долго Юн успокаивался, вконец ослабев, затем расслаблялся, но глаз не открывал, все еще пребывая во снах… Час пройдет — как всё по новой.       Ну неужели так проходит каждая ночь?       Каждая, только раньше прижаться было не к кому, юноша просыпался с дикими криками в холодном поту, подолгу пялился в одну точку, подберя под себя колени, но и ложиться спать вновь — духа не хватало, ведь все те кошмары изучены уже наизусть.       Говорят, 90% наших снов мы не запоминаем.       Так вот, Юнги всё помнит, досконально, каждую мелочь, все взгляды, все слова, все исходы, всю боль, как свою реальную физическую собственную, каждый цвет, каждый звук хлюпающей крови, каждого персонажа, палача своей адекватности — Ким Намджун, Матушка Императрица Мин, Главный советник, министры — только сменяли вахту. Он ночами от них скрыться мечтает, но не получается, все попытки заканчиваются одним и тем же — криками, точкой в стене, полопавшимися капиллярами на шее и тягомотным ожиданием утра.       Но этой ночью всё иначе, он действительно спал, и даже когда появлялись очертания былых ужасов — чья-то тень проносилась смерчем, рассекая мечом новообразования, и почему-то этой густой черной тени стоило бы бояться, но омега в ней видел своё спасение, своё пристанище.       Гук так из рук блондина и не выпускал, гладил изредка по спине, волосы выцеловывал, укачивая, да чужие руки согревал в своих. Каждый вдох улавливал и внутреннего зверя успокаивал, слыша плавный выдох. И несмотря на ночь без сомкнутых глаз, альфа ни о чём не пожалел и только рад будет проводить так каждый день подле своего сокровища.

***

      Утро встретило заспанного блондина мягкими лучами осеннего света и пустой второй половиной ложе. Это напрягло и насторожило Мина, однако легкая брань за дверьми развеяла все непрошенные переживания.       Тихо переговариваясь с охраной, в комнату вваливается альфа с подносом, наполненным едой: и фрукты, и орехи, и жареные яйца, пшеничные лепешки, напитки и, на удивление, любимые Юнги перепелки.       Разворачиваясь на пятках, Гук просто не в силах сдержать улыбку: омега словно заспанный ребенок еще и с этим гнездом из золотистых волос, сидит в ворохе одеял и подушек и растерянно ищет глазами того, за которого сейчас взглядом ухватился.       — С добрым утром! — Лучезарно отзывается альфа.       — Куда это ты столько всего понабрал? — Все еще сонно интересуется паренек.       — Ты не ел последние дни, да и до этого, готов поспорить, мало чем перебивался. Будем исправлять! Я сходил на кухню, взял кучу полезных и витаминных продуктов, узнал твое любимое блюдо, и только попробуй не съесть. — Гордо заявил брюнет.       — С ума сошел? В меня это даже за день не влезет, полный поднос притащил он, а есть одному мне. — Как-то совсем по-детски возмущался юноша.       — Сначала наешься до отвала, чтоб только дышать и получалось, а я потом доем, раз уж ты такой мелкожелудочный, — Чон опускает все на постель перед Императором и ждет, пока тот не начнет, а омега только всматривается в кушанья, словно первый раз в жизни еду видит, и внюхивается. Достает палочки, копошится ими в нарезанных фруктах, долго перемешивает, пока вконец не хватается за сочный край, и уже подносит ко рту желаемое, но неожиданно, до ушей доносится урчание голодного живота оппонента. Кто-то позаботился о своем любимом, но забыл про самого себя. Блондин шумно выдыхает и резко переносит палочки в чужой открытый (от созерцания прекрасного) рот. Гук аж давится персиком от неожиданности, толи проглатывая кусочек, толи всюрпывая в себя, — ты чего?       — Один я есть точно не буду. — Как бы невзначай отвечает Мин, отправляя в разговорчивого еще один кусочек только уже нежнейшего мяса перепелки.       На том и порешили — Юнги кушал сам, при этом подкармливая возмущающегося альфу, хотя в принципе и его все устраивало — омега доволен, сыт, а еще он улыбается — ему большего не надо. Вот так, простой бытовухи достаточно для самозабвенного трепетания сердца и трепыхания бабочек где-то внутри.       После завтрака альфа засобирался в библиотеку, ведь работа и прогнозы не ждут, да и у Юна куча встреч назначено, но они договорились о совместном ужине в беседке в парке летних цветов, где обычно никого никогда нет.       Они еще не знают, что разговор коснётся запретной темы.       Они еще не знают, что утренняя идиллия была для них подарком-передышкой со стороны небес.

***

      — Господин Император, — кланяется посол из другой провинции. — Проблема, с которой мы обращаемся, требует немедленного решения!       — Что же такого срочного случилось?       — Как Вы понимаете, Едон стоит на берегах реки, наш основной промысел — рыболовство и торговля буквально завязаны на нем, но в округ пришел недуг, торговые лодки начали поставлять жителям вместе с едой наркотик, он вызывает самое настоящее безумие, сильную хворь и зависимость.       — Что же это за вещество такое, да и кто посмел покуситься на часть империи Когурё? — Озлобленно пробасил Повелитель.       — Сначала мы просто предполагали, но недавно убедились окончательно, это провинция Хансон. Через западно-корейский пролив они поставляют товар на помеченных лодках, плюс мы допрашивали многих рыбаков и работников пристани, все они подтвердили принадлежность отравленных продуктов Хансону. Господин, молю, — посыльный бьется челом о пол. — Город погибает, мест в лазарете не хватает, страдают невинные дети! — Чуть ли не плача произносит мужчина.       Блондин хмурится сильнее, размышляет, как же поступить дальше.       — Закройте любые сообщения с другими округами, поставки будет вести вам только Пхеньян. Собранную ранее продукцию — сжечь. Вместе с Вами будет отправлен отряд медиков, а в Хансон отбудут доверенные люди для зачистки этой дряни и тех, кто её распространяет, на этом пока и решим. — За словами Мина спешно поспевал писарь, в то время, пока Министр Пак отправлял срочные поручения в госпиталь и бараки.       — Спасибо, спасибо Вам, долгих лет жизни Господину, долгих лет! — На согнутых ногах и глубоком поклоне удаляется счастливый и явно вновь обретший веру во спасение своего дома посыльный.       — Пусть те, кто недавно пошатнул свою честь, отправятся на выяснение всей ситуации, подтвердят свою преданность не только Пхеньяну, но и всей Империи Когурё! Подобного на своей территории я не потерплю, эту заразу нужно выкорчёвывать с корнем, чтобы она не размножалась дальше. Ход событий прослеживать и докладывать мне!       — Да, Импеа!

      (Немногим позже)

      К Повелителю, как и обычно по расписанию, приносят поднос с утренними прошениями. Омега начинает разворачивать свитки, вчитываться, подписывать, переписывать слова, пока не натыкается взглядом на неровно выдранный явно из какой-нибудь книжки или блокнота кусок бумаги. Обрывочный край, но на нём каллиграфический почерк, уж до боли, до щемоты знакомый почерк — тут и подписи не надо, чтобы его узнать.       Зрачки застолбенели на одном месте, пытаясь стереть написанное, не веря, стараясь не доносить смыслового импульса до мозга. Мир пошатнулся?       Мир рухнул.       А был ли он вообще когда-то целым?       Да, был.       Стал им сегодня с утра, вчера в постели, чужим телом нагретой, стал ночами под звездным небом.       Но кажется, это новое испытание, новая игра, усмешка?

***

      Время близилось к закату. Это осень, ничего не поделаешь, солнышко садится рано, вроде еще ничего не успел сделать, а уже всё. Чонгук провел всё время в библиотеке, парой фраз перекинулся с местной детворой, по совместительству учениками Чимина и Ви. Он начинает понемногу продвигаться в своих наблюдениях и составлении прогнозов, в голову бьет безумная идея о том, что стоило бы восстановить башню Чхомсондэ — ведь это просто отличное место для анализа неба и развития работы, да вообще для продвижения столь важного направления как астрономия, астрология вперед. Парень бы остался за очередной книгой и свечой еще на пару часов, но в голове держится обещание, данное самому милому и любимому существу на этой планете — вернуться к ужину и, завернувшись в шкуры и одеяла, насладиться компанией друг друга.       Брюнет подхватывает под мышку книгу и предвкушающе направляется в сторону сада. Там уже горит свеча, одна одинокая свеча. Гук улыбается, как только в поле его зрения попадает знакомая макушка, он переступает ногами порог и, не успевая сесть, режется о холодную сталь пронизывающего голоса с хрипотцой.       — Ты знал? — Раздается вопрос, и в миг всё вокруг затихает, ведь Юнги даже взгляд поднять не в силах, Юнги зол, Юнги больно, ему сейчас чертовски больно, на его лице не сияет счастье или умиротворение — сейчас, он в тихом гневе.       На стол опускается свернутый кусочек бумаги, на котором почерком учителя Мина было выведено:       У Императрицы Мин было две ветви, Юнги не единственный сын королевской семьи. У Госпожи был еще один ребенок, старше молодого Господина, он пропал почти сразу после рождения, никто не знал о его судьбе кроме главного евнуха, что служил верой и правдой Императрице. Спустя много лет, на предсмертном одре слуга признался, что мальчик растет в Ульсане, нашел он там свое пристанище, но он уж больно обозлен на своего брата Мин Юнги, за то, что престол достанется ему. Мальчик этот красив и умен не по годам: черные как смоль волосы, глубокие и темные глаза — эти черты выдают в нем голубую кровь — вылитая Мин. Как же это так… [Конец обрывочного куска]       [Ниже была красная подпись, но почерк другой] (хотя Юну уже было все равно)       Этот мальчик вырос, теперь он ходит подле Вас Импеа и жаждет, он слишком близок, непородственному близок, если Вы понимаете, о чём я. Берегите себя, Ваше Величество.       (Это были записи из дневника Яна, которым, разумеется, Император доверял как собственно написанным.)       Пока Гук вчитывается в текст, до ушей вновь доносится жёсткое:       — Ты знал?       Юнги не глуп, далеко не глуп, тут не то, что дважды два умножить надо, простого сложения достаточно. Под такое описание может подходить только один человек в окружении. Пока Мин над этим размышлял, в голове всплывали воспоминания всех ночей, что могли служить простым этапом плана сближения, происшествие в лесу, в правильности выводов которого омега уже начинает сомневаться после таких новостей, тоже не кажется простым совпадением — обозленный мальчик, которого решили родительского дома, и плевать ему, что его просто избавили от мучений, нет, он пришел мстить, отбирать, бороться. Но за чем же конкретным он пришел? У Юнги больше ничего не осталось кроме надломленной души, видимо об этом и узнал его брат (?), поэтому решил испепелить даже это, чтоб уж точно не соскрести было.       Чонгук поднимает растерянный, виноватый взгляд на блондина, чей истерзанный вид бьет сильнее любой стрелы, да черт его, лучше б Мина тогда в лесу стрелой к земле пригвоздили, чем он вновь возвратиться к больной реальности.       — Ты знал… — Уже не спрашивает, а утверждает.       Чон сталкивается с таким пустым взглядом, с таким отрешением, с такой ненавистью, и только заглянув глубже, пересиливая внутренние барьеры, видит, как много отвращения там к самому себе Юн испытывает, за свою очередную слабость, за свою тупую мысль довериться, открыться.       Юнги, Юнги, Юнги — тебя недостаточно в грязь окунали? Недостаточно обжигали?       Чертов ты мотылек, что даже крылышки опалив, все равно на свет летишь.       Омега разбит, уничтожен, в порошок стерт этими словами, этим нахлынувшим осознанием, и по доскам размазан.       — Юнги, я… — Брюнет тянется к белесому как известняк лицу, дабы смахнуть такие горькие слезы, но рука резко одергивается на половине пути.       — Не стоит, Рин, ты… Правда не стоит. Скажи, что тебе нужно. — Таким тихим, надрывным голосом срывающихся нот молит паренёк. – Скажи зачем всё это нужно было? Проси. Трон? Забирай Кёнджу. Хочешь Пхеньян? Забирай — только о людях позаботься. Что еще ты хочешь? Прости, но у меня больше ничего не осталось... Зачем? Я просто не понимаю.       — Юнги-я, нет, нет, нет, что ты успел себе напридумывать, дай мне объясниться.       — Рин, не стоит. Я столько времени был слеп и глух, что очередная правда просто... Она просто уничтожит меня.       Мин не врёт, Чонгук это видит. Юноша погас весь, за часы поседел, схуднул. Перед собой альфа видит того самого уставшего Юнги из Кёнджу, что приехал встретиться с отцом, только тогда на нем была маска, а сейчас он полностью наг, дунь — омега разлетится пеплом по ветру, и тогда уже брюнету будет не вернуть свое сокровище. Он решает сделать наиболее правильный выбор.       — Хорошо, я уйду сейчас, но клянусь, мы с тобой еще поговорим, всё совершенно не так, как ты представляешь. Прошу, поверь мне в последний раз своими отдельными, еще оставшимися кусочками раздробленного сердца.       Гук разворачивается и максимально медленно пытается удалиться, но ноги не слушаются, уши навострены на тихие всхлипы такого дорогого человека, что умело прячутся где-то в слоях ткани. Собственная душа подыхает от своей беспомощности, ведь невозможно что-либо предпринять.       — Скажи, а имя-то хотя бы твоё — настоящее?       Сломленный вопрос остается без ответа, а брюнет клянется, что однажды всё расскажет брату любимому.       𝘕𝘰𝘸 𝘵𝘦𝘭𝘭 𝘮𝘦: 𝘩𝘰𝘸 𝘥𝘪𝘥 𝘢𝘭𝘭 𝘮𝘺 𝘥𝘳𝘦𝘢𝘮𝘴 𝘵𝘶𝘳𝘯 𝘵𝘰 𝘯𝘪𝘨𝘩𝘵𝘮𝘢𝘳𝘦𝘴?       А теперь скажи мне: как все мои сны превратились в кошмары?       𝘏𝘰𝘸 𝘥𝘪𝘥 𝘐 𝘭𝘰𝘴𝘦 𝘪𝘵 𝘸𝘩𝘦𝘯 𝘐 𝘸𝘢𝘴 𝘳𝘪𝘨𝘩𝘵 𝘵𝘩𝘦𝘳𝘦?       Как я потерял все, я не отходил от этого места?       𝘕𝘰𝘸 𝘐'𝘮 𝘴𝘰 𝘧𝘢𝘳 𝘵𝘩𝘢𝘵 𝘪𝘵 𝘧𝘦𝘦𝘭𝘴 𝘭𝘪𝘬𝘦 𝘪𝘵'𝘴 𝘢𝘭𝘭 𝘨𝘰𝘯𝘦 𝘵𝘰 𝘱𝘪𝘦𝘤𝘦𝘴       И теперь я так далеко, мне кажется, все разрушилось на кусочки.       𝘛𝘦𝘭𝘭 𝘮𝘦 𝘸𝘩𝘺 𝘵𝘩𝘦 𝘸𝘰𝘳𝘭𝘥 𝘯𝘦𝘷𝘦𝘳 𝘧𝘪𝘨𝘩𝘵𝘴 𝘧𝘢𝘪𝘳       Скажи мне, почему никто в этом мире не сражается честно?       𝘐'𝘮 𝘵𝘳𝘺𝘪𝘯𝘨 𝘵𝘰 𝘧𝘪𝘯𝘥…