Где ёж?

      — Чертова планета! — в сердцах огрызнулся Кирк, неудачно приземлившись в кусты, внешне напоминавшие крапиву. Шершавые листья обожгли лицо. Остальной тушке повезло несколько больше — ее защитил костюм.       Джим сначала не обратил на это внимания: чешется и чешется. Бывает. Но когда каждый следующий вдох давался ему все труднее и труднее, а спазм скрутил грудь, он начал задыхаться и еле успел отправить сигнал бедствия на корабль.       На счастье капитана, у него есть верный Боунс, который, чуть что, сорвется с места и не даст ему умереть. Скорее сам добьет, а после вылечит… И снова добьет: в назидание, дабы тот завязывал притягивать на свою пятую точку неприятности.       В глазах поплыло, окружающие предметы стали неотличимы друг от друга.       Кирк из последних сил заставлял себя держаться в сознании, дышать.       «Главное — дождаться такого родного Леонарда: он наверняка знает, что за хрень со мной происходит».       Джеймс еле разглядел крапиву, срывая стебель с листочками. Хорошо хоть рука затянута в плотную перчатку. Вдруг это поможет и Боунс узнает, почему ему так плохо от этой травы.       Капитан сбился, пытаясь посчитать, сколько раз Боунс спасал его шкуру. Он еще ни разу не пожалел, что именно тогда решился не отсесть от похмельного мужика, а завязать знакомство.       Джим в сознание приходил достаточно легко, особенно если учесть, что он чуть не покинул этот мир в очередной раз. О да… Это приятное ощущение бодрости и благодушного настроя не покидало его! Давненько у него такого не было.       Но единственное, что… белые стены. Ему они были не менее привычны, чем кому-либо из экипажа. Кирк проводил в них немного меньше времени, чем Боунс.       Ладно, пора собираться.       Капитан привел себя в порядок и задумался. Чего-то не хватает.       Хлопнув ладонью себя по лбу он осознал. Боунс!       Конечно же!       Слишком легко покинул он лазарет. Никто не зудел над ухом, что ему еще рано вставать. Что еще надо колоть лекарства с не выговариваемыми названиями литрами.       Кирк несколько нервно начал оглядываться в поисках друга.       «Кажется, кто-то соскучился по нотациям и уже не может без них жить», — прозвучало в голове голосом МакКоя.       Но, заглянув в соседнюю палату, он не смог сдержать дрожь… Больше, чем самому лежать в палате, он ненавидел, когда на этих белых бездушных койках лежит его экипаж.       Каково же было его негодование, когда выяснилось, что МакКой в палате уже которые сутки без сознания.       Кирк ураганом пошел разносить корабль.       В первую очередь он отборными ругательствами покрыл Спока. «Остроухая зараза» было самым мягким и безобидным ругательством в его арсенале. Бедные уши Спока стали зеленее свежескошенной травы.       Следующий на очередь в разнос пошел заместитель Боунса: М"бенга.       В возникшей суматохе капитан сумел понять, что во время спасательной операции произошел форс-мажор, вынудивший воспользоваться старым транспортером. От одного осознания, что такой человек, как Боунс, чьи фобии сравнятся разве что со списком аллергенов капитана, добровольно пошел на такой отчаянный шаг, Кирку стало плохо.       В этот раз он удивил всех: Кирк редко обращался к Уставу Звездного Флота, а тут вспомнил даже точные формулировки. Оказывается, в порыве гнева можно и не такое сотворить!       После «тяжелого трудового дня», а именно наведения порядка в дисциплине, Джеймс отправился к другу. Он внимательно смотрел на измученное лицо, резко постаревшее — а ведь Боунс ненамного его старше. Залегшие круги под глазами и глубокие складки у рта, что так привычно изгибались, когда из его уст лился поток насмешек и сарказма. В этом был весь он, противоречивый. Грубость и забота.       Спок подкрался незаметно…       — Капитан. — Зам выдернул Кирка из мыслей. — После прибытия МакКоя на корабль, мне показался он странным, особенно утром. Во время планового осмотра лазарета. Думаю, вы знаете, что представители моей расы могут считывать через прикосновения поверхностные мысли другого существа. И если вы не против, я бы хотел сделать слияние разумов, дабы узнать, что послужило причиной комы Маккоя.       Спок держался как всегда по выправке, придерживаясь устава, который, в отличие от Кирка, он знал.       Несмотря на полученный выговор, Спок не повышал голос, держа тон ровным и невозмутимым, но при желании в нем можно было услышать нотки беспокойства. Даже несмотря на напускное равнодушие, он переживал за экипаж.       Человеческая половина давала о себе знать.       — А что же ты сразу не позаботился о состоянии подчиненного? — Кирк зашипел почти как змея.       Он перевел взгляд с Маккоя на Спока. Если первому была адресована теплота и сочувствие, то Споку достался холод ада.       — Я посчитал, что Леонард злоупотребил запрещенными уставом напитками, но ошибся. Я готов признать свою неправоту.       — А кому теперь поможет твое признание… — горько усмехнулся Кирк и, развернувшись, направился в сторону каюты, оставив старпома одного возле входа в лазарет.       Разговор проводился на повышенных тонах и привел к появлению медсестры Чапел, негласной правой руки МакКоя. Оценив ситуацию и проводив недовольным взглядом капитана, она повернулась к Споку и четким тоном, не допускающим возможности неподчинения, попросила старпома покинуть территорию Медблока, дабы не мешать процессу выздоровления. На зародившееся пререкание она ловко высказалась, что территорией считается не только площадь внутри лазаретного отсека, но и представленная территория перед предполагаемым входом. И на этом поставив точку, развернулась и ушла проверять показания приборов, оставив Спока в растерянности стоять перед закрывшейся дверью. Иногда чувства людей и их поведение не подавались анализу вулканца.       Отойдя за пределы блока, Кирк постарался стряхнуть с себя раздражение, но на его смену пришел стыд. На миг могло показаться, что его глаза заволокла влага, но нет времени расслабляться. От его решений зависят жизни экипажа. Надо закончить миссию. Приказ есть приказ.       Спок не снял своей маски непроницаемости даже сейчас, когда его дважды оставили в коридоре.       Она права, надо дать отдых Маккою без их препираний.       В голове Спока до сих пор звучали слова капитана:       — Ты хоть понимаешь, до чего довела твоя «правильность»?! Боунс, нет, не так, ЛЕОНАРД теперь в коме, потому что Вы не досмотрели, в каком состоянии он вернулся. Я не просто так закрываю глаза на то, как проводят время подчиненные, и не просто так разрешаю делать то, что запрещено на других кораблях. А ты, Спок, поддался предрассудкам вместо того, чтобы заставить его обследоваться — по сути лишь ухудшил ситуацию… Я не желаю слушать оправдания. И молись всем своим богам, Спок, чтобы он выкрутился. А сейчас я ухожу завершить миссию. Адмиралтейство ждать не будет. А ты отстранен до завтрашней смены. Стоит все же задуматься… ТЫ! Ты, блять, не машина, Спок! И люди — это не просто набор поведенческих стереотипов. Так начни уже жить и понимать своих людей! Ведь от твоего решения зависят их жизни…       В очередной раз устои Спока были разрушены нелогичностью землян. Стоило об этом задуматься и постараться решить вопрос.       Отправившись в свою каюту, по дороге он думал лишь об одном: «Что бы сделал Джим?» Остановившись перед входом и уже почти введя код, он понял. Человек — что бы сделал, будь он им? И как бы не отрицал эту часть своего происхождения — в этом-то и выход. «Капитан сказал бы — к черту правила! Хоть вероятность того, что я об этом пожалею, равняется 98,76 процентам».       Резко развернувшись, коммандер, стараясь не попасться на глаза экипажу, что оказалось не слишком сложным: все же в гамма-смене большинство экипажа спит, а остальные на рабочих местах — вернулся в лазарет.       Внутри ничего не поменялось за тот час, что он отсутствовал. Все тот же сумрак приглушенного освещения, одинокая кровать и человек, лежащий в ней. На его прикрытой простыней груди располагались датчики. На лице застыло выражение непривычного покоя, ранее гневно сверкающие зеленые глаза теперь закрыты, и под ними располагаются глубокие тени. Подойдя вплотную к пациенту, Спок, склонившись, коснулся руками его лица, выискивая точки мелдинга.       — Простите, доктор, но я не вижу иного выбора, — прошептал Спок: — Мой разум к твоему.       Вулканец хотел помочь выйти разуму Леонарда на поверхность, предполагая, что это выведет последнего из комы. Но что он точно не ожидал, так это наткнуться на полностью глухую стену, что, априори, не могло получиться у пси-нулевого вида. Даже старейшины ментальных практик не могли получить столь глухую защиту. А в том, что это защита, сомневаться не приходилось. Стоило хоть немного усилить напор, как его просто вынесло за пределы мелдинга. В шоке отпрянув от кровати, Спок рукой задел аппарат, считывающий показания жизнеобеспечения.       Резкий сигнал отрезвил его. Развернувшись, он в спешке покинул лазарет. Окончательно пришел в себя только в каюте, прислонив руку к сердцу. С доктором точно что-то не так… ***       Стоило только стихнуть шагам командной пары, как стоявший за углом коридора Паша, преисполненный волнением, чуть ли не бегом отправился на инженерный этаж.       Дверь резко отворилась, и в каюту ворвался Паша, начав беспокойной трелью выдавать подслушанные новости Скотти, что Маккой в лазарете и причиной, возможно, стал транспортер. Он за несколько минут вспомнил и скачок системы, и секундное отключение… Завершив свой рассказ, сквозь слезы прошептал инженеру:        — Это мы виноваты.       Увидев товарища в не совсем адекватном виде, Скотти, не успев сказать и слова, был огорошен новостью. Монтгомери, словно подкошенный, опустился на стул, не сводя поражённого взгляда с навигатора… Никто не знал, что делать…       — Паш, ты чего? — глава инженерного отсека перехватил мальчишку за плечи, заставив остановиться и обратить на себя внимание. В глазах море беспокойства. — Господи, не уж-то это правда… Чёрт! Я ведь говорил, что идея плоха. Боже.       — Скотти! Скотти! — повторил мальчишка. — Это мы виноваты! Понимаешь! Это мы подали идею о сломанном транспортере!       Скотту понадобилось меньше минуты, чтобы сложить два и два и понять, что говорит Чехов.       До него доходил слух, якобы глава медслужбы почивает на белых простынях, но считал это брехней. Ведь это же Боунс, сука, МакКой — самая живучая тв. (член команды) Энтерпрайз. Но хватит жевать сопли — нужно найти решение, либо понять, как бороться с последствиями.       — Эй, парень, погоди-погоди, давай-ка сядем.       Скотти достал планшет, ища всю информацию об транспортере, Леонарде и его перемещении.       — Ты совершенно прав, у нас был сбой в системе при перемещении Маккоя, но не такой уж страшный, судя по записям отчета. Я не могу понять, ведь параметры показывали норму, ничего криминального, что могло бы повлиять на здоровье. Ну, может, немного двинулась работа иммунной системы. Но это опять же в пределах нормы…       Пашу трясло, он подключился к работе Скотти, судорожно соображая и ища любые, даже малейшие, отличия отчёта от нормы.       Несколько часов спустя Паша отстал от инженера. Они пришли к общему знаменателю. Внешние искажения, как неизвестная сила, могли повлиять на работу переноса. И дабы решить, что именно пошло не так, нужно полностью пересобрать старый механизм. Работу эту на себя взял Скотт, отпустив переволновавшегося парня спать. Скоро смена, а полет без ведущего навигатора критичен.       Паша твердо решил перед сном наведаться в медотсек.       У дверей резиденции Маккоя мальчик замер: казалось, что сердце выпрыгнет из его груди, а его стук разбудит весь корабль.       Проскользнув в палату к другу, он уселся на краю койки, беря замерзшими холодными пальцами его теплую руку. За все годы совместной работы Леонард стал если не старшим товарищем, то наставником пацана — да даже больше… Он был словно отец: тот, кого так и не познало посмертное дитя.       — Простите, это я виноват, что Вы спустились на планету в этой старой рухляди. — Паша прикрыл глаза, собираясь с духом. — Это моя вина, что вы тут. Моя ошибка, — набрав воздуха, словно перед прыжком, выдохнул: — Я просчитался не только в координатах: не учел погрешность, что и сказалось на работоспособности транспортера. Из-за моей ошибки вы вернулись в таком состоянии и сейчас лежите, вместо того чтобы проводить время вместе с нами.       Мальчишка утер глаза — ему было ужасно плохо, стыдно, неловко, страшно.       Наклонившись, он прижался лбом к предплечью Леонарда и крепче сжал кисть.       Нет, мальчишка не боялся ответственности — он боялся потерять того, к кому привязался.       Просидев в таком положении в течение получаса, дабы не попасть под строгий орлиный глаз, он начал потихоньку уходить… Но на последнем прикосновении, когда пальцы пацана уже покидали тепло руки Боунса, он почувствовал. Еще не прикосновение, дрожь… Секунда, как удар сердца, но он уверен. Покидая палату, Паша чувствовал, как в его сердце трепетала надежда. Боунс не покинет нас.