Их назовут богами. Книга 1. Седьмая Башня

      Слёзы застилали глаза. С темноте мелькали смутные силуэты и было не разобрать кто есть кто. Девушка мчалась по сельским улочкам, тенью скользя меж дровяников и стогов сена. Бежать, просто бежать до дома. Там спасение. Там можно дать волю своим чувствам. Только бы добежать…       Мара чувствовала, как горело болью чужое сердце, как дрожали чужие пальцы, когда распахивали скрипучую деревянную дверь, и даже горький запах лечебных трав и жар печи ощутила так, будто и сама была там. Чужими глазами она смотрела на чужую, уставшую мать, «штопающую» знакомому не е, Маре, селянину глубокую рану на руке. А сердечко юное так и билось в груди как заполошное. Совсем еще дитя, боится гнева матери и жаждет ее ласки и похвалы… Мара вдруг вспомнила себя и своих родных… сестер… и братьев… Её сердце вот также ждало и надеялось на Перуна… Ну, почти… Погрузившись в собственные воспоминания, Мара пропустила, когда и куда ушел «заштопанный».       Мать швырнула на пол заляпанный кровью рушник и пошла к рукомойнику. «Сейчас начнёт отчитывать», — заметались в голове чужие мысли, лихорадочно стараясь подобрать правильные объяснения столь позднему возвращению. — «Рассказать про девок, заставивших её плутать?».       — Мирослава! — Уперев руки в бока, мать холодно сверкнула глазами. — И давно ты знаешь?       — О чём знаю?       — Не играй мне тут! Или ты думаешь я эту склизкую гадость за ленту приму? Мирослава почувствовала как сердце пропустило удар. Страх перед матерью исчез, вместе с надеждой на её волнения. Хотя волнения у неё, видимо, были. Да не о том.       — И что с того? У тебя силы есть, у меня проявились. Неужели ты ждала другого? Это у нас в крови, — девушка хмыкнула и аккуратно спустила змея по своей руке. Он застрекотал языком в предвкушении и медленно уполз к печи.       Мать проводила его взглядом, на дне которого таилась злоба.       — Она могла и не проявиться в тебе.       — Не должна была? Это ты хотела сказать? — С вызовом бросила Мирослава.       Мать в два шага преодолела между ними расстояние и вцепилась дочери в плечо.       — Ты о чём это говоришь? — Глаза её горели гневом.       — А я не права? Ты разве не боишься? Коли это не так — чего ж не учила меня этой премудрости с молоду? Ты ведь обрела силы после смерти бабушки. Вдруг бы и со мной это случилось? Значит, либо тебе было наплевать на мою судьбу, ты ведь уже в землице лежать будешь, либо ты боялась чего-то… Что я стану сильнее тебя?..       Звонкая пощёчина огнем обожгла лицо Мары, едва не сбив Мирославу с ног, и на мгновенье оглушив обеих.       Голова безвольно мотнулась в сторону, но Мирослава устояла. На мать однако взгляда больше не подняла, так и уставилась им в сторону печи.       С того дня Мирослава с матерью больше не разговаривали. Молча ели, молча по хозяйству хлопотали и спать ложились тоже молча. Это оживило в памяти Мары воспоминания о времени, когда она вместе с Перуном, Радом, Финистом, Лелей и Живой вернулись из Нави, и она осознала, что стала иной. Тогда ей белый свет был не мил и казалось, что она совсем одна и никому её не понять… Но даже тогда ни отец, ни мать не отвернулись от неё. Так как же эта женщина могла отвернуться от своей дочери?! Но что странно, Мирослава этим совсем не тяготилась. Ей, всё же, было с кем поговорить. Вечерами, когда мать шла спать, девушка мысленно призывала гада. Тот всегда выползал из одного места — погреба. Дверца приоткрывалась, и влажное тельце приползало к её ногам, взбираясь по ногам, спине, грудям, свиваясь на прямых угловатых плечах. Он шептал разное. Рассказывал об устройстве вещей в новом мире, открывшемся ей, о силе Света, что поднимает огненный шар на небеса, и о пучинах Мглы, за изнанке Мирового полотна; о чуде рождения и светичах, которые выходят из царства смерти — Нави. О Повелителях и Повелительницах тёмных чащ, ледяных вершин, пустых необъятных степей и полей. О бессчетном множестве диковинных миров, что сияют каменьями драгоценными на ночном небосводе. О мостах, их соединяющих. Он учил её и постепенно раскрывал тайны снадобий для различных целей и силу слова. Змей учил её премудростям обстоятельно. Сам не спешил и её не торопил.       — С-с-ила твоя в тебе от рождения. Ш-ш-ш-тобы быть — ничего иного ей не надобно. Но ес-сли хочеш-шь ты силой этой научиться владеть умеючи, а не как твоя мать, многое тебе понадобитс-с-ся: и веточки, и коренья, и ветра, и слово верное, и травы. Вс-с-сё — от твоих кас-с-саний до с-сделанных тобой примоч-ч-ч-чек и мазей — будет наполнено твоей с-с-силой живительной, — змей подумал и добавил: — или губительной.       — Губительной? — шепотом удивленно переспросила Мирослава. — Зачем?       — Иногда чтобы с-спасти одно нужно с-сгубить другое, — качнул поднятой головой змей. — Ну, вот, — задумался, подбирая пример, — Вырас-с-стила ты дерево, что цветет на лесной поляне до первого снега большими цветами алыми, знаю, нравится оно тебе, и знаю, что чахнуть это дерево стало. Так вот. Завелись в его корнях черви-сос-с-альщики. Губят они твое дерево. Сколько его не лечи — пока сос-с-альщики в его корнях — ничего не поможет. Вот и выходит, — чтобы дерево тебе ис-с-целить, надо сначала их извес-сти…       Змей скользнул по девичьей руке к разбросанным по столу записям и подтолкнул угольную палочку, мол, записывай:       — Смешай корень репья, чёрную золу и стебель с цветком тысячелис-стника, порошок рас-сыпь у ног того, кто хочешь, чтоб исчезл без с-следа, думая о нём и проговаривая: — репей проколет сердце, зола присыплет смрад, рассыпься тысячей цветков, исчезни с моих глаз.       На другой день, едва рассвело, Мирослава побежала на лесную поляну к любимому дереву. Цветы на нем почти облетели, а листья скрутились и иссохлись. Уложила змею на ветку, чтобы ему лучше было видно и направлять её, сама же принялась готовить заветный порошок. Всё рассыпала, всё сказала — да только ничего не случилось. Рассердилась на себя и на змея, а тот лишь фыркнул и назвал ее торопыгой.       Всё изменилось спустя несколько дней — зазеленело ее дерево вновь, набрякли алым новые бутоны.       — То-то, — хмыкнул довольно змей.       К концу лета Мирослава научилась слышать шёпот ветра, что приносил с собой странные вести, иногда непонятные, жуткие. Змей объяснял ей их значение.       — Я сегодня услышала ветер… — девушка молола в ступке травы, стоя у печи.       — Да неужели? — хмыкнул гад, насмехаясь.       — С ним пришли шепотки, которых я раньше не замечала.       — С юга или с-севера? — прошелестело откуда-то сзади в ответ уже серьёзно.       — С севера. Было так: погляди на закат, положив за щёку прошлогоднюю соломинку, и внимай.       — Ты с-сделала, как сказали?       — Да. Мне показалось, будто я провалилась в темноту, тело моё стало мне не подвластно. Я понимала, что стою всё на том же месте, ни на шаг не сдвинулась, но вместе с тем, будто стала сама ветром и полетела куда-то далеко. Я мчалась над равнинами и горами, пока не достигла края у́рмана, за которым землю брал в оковы ледник. Ничего не поняла.       — Хм… — проворчал гад. Девушка услышала шелест влажных чешуек по деревянному полу. Взобравшись ей на плечи, тот помолчал, и Мирослава почувствовала как в её сознание что-то проникает. — Неправильно ты с-слушаешь… это ледник горного хребта Быранга, что на далёком с-севере. Оттуда к нам морозы приходят трес-скучие. Он нынче летом подтаял хорошенько, и у подножья появились озёра. Берега пролились чрез край, и всю воду талую, накопившуюся, вмес-сте с грязью и камнями единым махом обрушили на леса и с-селения. Беда у них там, о этом и шепчут тебе ветра. На помощ-щь зовут. Так то. Увидев задумчивое лицо девушки, змей со вздохом пояснил, чтоб не порывалась никуда, поскольку пользы от неё покамест там, как от козла молока.       — С-сила в тебе еще не окрепла, да и не добратьс-ся тебе туда пока. Вот когда ветра покориш-шь, тогда и лети куда хочеш-шь, выручай кого захочеш-шь. А пока учис-сь правильно их с-слушать и понимать.       Как бы ни было интересно Мирославе проверить слова наставника, — слетать туда и глянуть, что сможет сделать в ответ природной стихии, — но змей был прав во всем. Слаба она и пока бесполезна.       С того дня учиться у змея она стала еще с большим усердием. И вскоре выдался ей случай знания свои применить к делу. В ту пору на суге мохнатой уже созрели шишки, и все здоровые мужики ушли в лес. Всем были те шишки хороши — сладкие, сочные, орехи в них крупные, только росли уж больно высоко — тянулись к солнцу. Вот один из мужиков и упал с высоты, ловкости не хватило. Свалился неудачно — повредил спину так, что пока его остальные на себе тащили, выл на всю округу. Набежавшая толпа охала да ахала, не зная, чем помочь. Мирослава со своим наставником, скрытым платком от любопытных глаз, тогда проходила мимо. «Надо помочь», — раздался у неё в сознании голос. Девушка призадумалась, потопталась на месте, всматриваясь в громче всех голосящую бабу, но подчинилась указу и подошла ближе.       Народ расступился, едва её заметив. Настороженность и недоверие повисли в воздухе. И только упавший с дерева мужик, весь в ссадинах, хвое и трухе, маялся от боли и не замечал ничего вокруг. Мирослава решительно шагнула к нему и взглянула сверху вниз. Предвкушение и удовлетворение от того, что сейчас она как никогда нужна, боролись с неуверенностью. Змей шевельнулся на плече, и будто смелости в нее вселил.       Девушка преклонила колени и дотронулась до плеча бедняги, заглянув ему в глаза. Тот замер, видимо, не зная, прогнать подальше или довериться. Однако, промолчал. Ловко перевернув мужчину на живот, Мирослава достала из складок юбки мешочек и высыпала толчёные травы себе в ладонь. «Теперь приложи ладонь к его пояснице — зазвучала подсказка в голове — и шепчи: свет земли, свет солнца и луны, — как взросли, так окрепли, проросли. Заклинаю — хворь от плоти отдели».       Мирослава зашептала. Сначала медленно, неуверенно. Затем, почувствовав, как нагреваются ладони, поняла, что делает всё правильно. Мужик застонал, а ей казалось, что руки её вот-вот расплавится от жара. Но это была лишь боль, — кожа оставалась чиста и бела. Люд за спиной зашептался, то ли испуганно, то ли благоговейно. Краем взгляда девушка заметила, как «голосящая» в перепачканном землёй переднике ринулась вперёд, но её грубо остановили. «Не отвлекайся», — грозно прозвучало в голове, и Мирослава вновь сосредоточилась на исцелении. Всем своим существом чувствуя, как шевелятся под кожей срастающиеся жилы, как сплетаются в единое целое разорванные ткани. Ещё чуть-чуть, совсем немного и… Что-то тёплое и тугое под кожей страдальца упруго дёрнулось, — толпа испуганно ахнула, — под руками девушки кожа взбугрилась. И опала. Мирослава отняла горящие и болящие ладони и увидела багровый синяк, растекшийся вдоль мокрого от пота хребта. Одновременно мужчина неуверенно шевельнулся облегчённо выдохнул:       — Спасибо…       «В другой раз с-старайся без с-синяков» — перебивая благодарные речи, шипящий голос проник в мысли.       Но Мара всем нутром свои ощутила — змей слукавил. Он и сам не ожидал такого исхода. Это не мать Мирославы — знахарка да травница. Сила девчушки была иной — мощной, как ураган и бескрайней, как море. Неизмеримой. И от этого захватывало дух. теперь Мара знала — сила Мирославы шла от самого Мировяза, также как и сила Сварога и всех Сварожичей. Великий дар для великих благих деяний. Но что же так изменило эту данность, что теперь Мара не чувствовала светлой связи между природой и безымянной юдой?       Люди робко поблагодарили Мирославу и стали расходиться. А она всё так же стояла под полуденным зноем и чувствовала себя… хорошо.       Мара улыбнулась от этого, ей тоже было хорошо.       С того дня люди быстро натоптали из узкой тропочки широкую тропу к дому знахарок, но шли всё больше к Мирославе. С раной ли, с зубами ли, с хворью ли какой — всё к ней. Теперь в их доме всего было вдоволь. И мяса, и молока, и муки, и тканей. Мать юной целительницы сначала хмуро глядела, а потом как обмякла. Будто отпустило её.       Среди многих прочих, стал в избу к ним заглядывать он — стройный, плечистый, такой добрый, что щемило сердце. Сначала всё предлог искал, а потом так приходить стал. Когда Мирослава не училась у змея и не целительствовала, все свои вечера ему отдавала.       С увлечением наблюдая за робкими ростками первой любви, Мара впервые за многие лета ощутила сожаление — она любила отца и матушку, любила сестер и братьев, а среди них больше всех — Перуна, но той любви, что была у Лели и Мирославы, от которой трепещет сердце, познать не успела.       Так продолжалось долго. Сменялись луны, зимы и вёсны, а он грел её ночами в своих объятиях и всё шептал о любви. От слов его веяло сладким дурманом, и Мирослава вдыхала его полной грудью, уже не пряча своих счастливых глаз.       А вот это Мара уже видела прежде. Только теперь происходящее чувствовалось иначе. Ближе, роднее, горше.        — Смотри… — едва слышный шепот выдохом сорвался с юных девичьих губ.       Вечерняя заря занималась медленно и живописно, как всегда бывает летом. Плакучие берёзы, склонившись над неспешной рекой, чертили по водной глади круги. Отражающиеся в реке алое солнце и темнеющее небо притягивали взор. Однако юноша смотрел только на нежные руки девушки перед собой. Черные локоны выглядывали из-под алого платочка, сквозь белый праздничный сарафан проглядывались мягкие перекаты бёдер и холмики ещё не до конца созревшей груди. Смахнув наваждение, он продолжил наблюдать за руками чаровницы.       Из одной ладони она отпускала ввысь алые цветочные лепестки, и те, легко кружась в полёте, занимались по кромочке огнём и во вторую ладонь опускались уже маленькими красными камушками, отражавшими лучи заходящего солнца.       — Но… как? — прошептал юноша. — Мирослава!       Девушка лишь улыбнулась и подняла взгляд на хранителя своей тайны. Глаза её хитро блеснули.       В глубине леса громко ухнула сова. Мирослава вздрогнула, махнув руками, и вся самоцветная россыпь с ярким блеском поднялась в воздух, а спустя мгновение исчезла в высокой траве. Юноша охнул, не зная: справиться — не сильно ли напугалась девушка, или искать камни, покамест помнит хоть примерно в каких местах они упали. Долго думать ему не пришлось. Тихо вскрикнув, девушка рухнула на колени и стала суматошно шарить ладонями по траве.       — Как же так! Как же!..       — Постой!       Встретившись с девушкой глазами, он продолжил:       — Можешь ты их отыскать… ну… своими силами? Сейчас только переворошишь всё, и уж точно не найдём.       — Не могу! — слезы росинками заблестели на её ресницах. Чародейка раскрыла ладонь, словно показывая, что в ней ничего не осталось. — Я только-только научилась их создавать из лепестков, и тут… Я же… я же… — Румянец густо залил её лицо и шею. — Я тебе их подарить хотела…       Юноша опустился на колени рядом и легко коснулся девичьей руки. Это прикосновение больно опалило Мару, она даже руку отняла, да только Мирослава не шелохнулась.       — Не вздумай печалиться. Сейчас друже своего кликну, и все до единого камушки найдём, пусть даже придётся каждую травинку с корнем вырвать. А о тебе — ни слова, и всё равно, что за вопросы он начнёт задавать. Не его дело. А как отыщем… Сколько кстати камушков-то было?       — Девять лепестков… — пробормотала девушка.       — Вот все девять и найдём! А как отыщем, — смастерю с ними тебе кольца височные под убор…       Подняв глаза на юношу, Мирослава долго смотрела в его ясный, участливый взор. Алое небо отражалось в нём словно в речной глади, крапинки искрились, переливались. Она улыбнулась и сжала ладонь любимого, зная, что так и будет.       В Прави прошло немало времени, в памяти чужой всё запомнилось иначе. Пополз вдруг в селении меж людей шепоток нехороший про Мирославу, будто силу свою она от Тьмы черпает и против людей направляет. А что это за Тьма такая — кто ж разберет? Главное — Тьма. Перестали люди ей смотреть в глаза, отводили при встрече взгляд. Мара нахмурилась, потемневший взор прищурила, будто сам ее светич залила обида Мирославы. Только любимому своему, ему одному, тихонько пожаловалась чародейка, рассказала свою обиду, а тот лишь обнял жарче и поцеловал крепче.       — Люди — они такие, сами скоро во всем разберутся, поймут, что хорошая ты, им не опасная, как и с матерью твоей было и бабкой. Подождем, пока кривотолки улягутся. А как всё наладится… — он навис сверху, обдав горячим дыханием шею, — тут же приду свататься.       Вот только становилось всё хуже и хуже. Будто не Мирославе с матерью, а ей самой, Маре, отказывались продавать товары в лавках, на улицах при встрече переходили на другую сторону, за водой к колодцу не пускали. Мирослава не находила ответа. Зато Мара понимала всё предельно ясно — кто-то из черной зависти, злобы или страха нес про юную чародейку худое. Новая сила всегда у глупых вызывала страх и отторжение. Но так было лишь днем. Стоило сгуститься сумеркам, как тот мельник, что днем гнал Мирославу прочь, под окном умолял знахарок помочь его малолетнему дитяте. И муку тащил, и хлеб. Мать всегда уступала. Мирослава — нет. В крови её кипела обида. Будто раскалённое масло по капле падало на сердце. Она то вспыхивала, — услышав очередную небылицу про себя, — то впадала в отчаяние, ледяное и скользкое. Мать не знала, как с этим справляться, советовала стерпеть, но терпеть у Мирославы выходило плохо.       И остались лишь две отрады для её умаяного сердца — змей и он. Чтоб не слушать горестные вздохи матери, Мирослава ночью сбегала с ним в лес. Так неправильно, запретно. Кто бы узнал — никогда бы больше не заговорил ни с ней, ни с её матерью. Там, под её деревом, на алых лепестках, они любили друг друга. Так жарко, так страстно. А потом эти лепестки она обращала в самоцветы. Красные, как кровь, сияющие, как её сердце. Он с восторгом смотрел на творящееся диво и будто дитя малое смеялся, когда искрящаяся россыпь падала в его ладони. Он называл её кудесницей, целовал шею, плечи, губы, обещал выискать злослова и призвать к ответу. Надо только подождать…       — Да… Да… — соглашалась Мирослава, целуя его в ответ и почти готовая простить этот глупый людской сброд.       Так случилось, что на исходе ее шестнадцатого лета приключилась в селении беда. Полез мужик на старую яблоню за яблоками, а та под ним сломалась. Рухнул он с высоты немалой на землю, так его еще до кучи сверху стволом придавило. Ствол-то соседские мужики сами подняли и откинули, а вот трогать мужика побоялись. Там и знахарем быть не надо, чтоб увидеть, что грудина у него помята знатно. Да и кровью рот стал течь. Туда-сюда пометались и кинулись за Мирославой.       Девушка выслушала их мольбы о помощи молча, лишь голову склонила чуть на бок. Скользнула равнодушным взглядом по ревущим детям, которых такая же зареванная мать заставляла кланяться и просить спасти их отца. «Поможешь сейчас — больше не будет насмешек, ” — шепнул змей. Мирослава чуть повела плечом, мол, умолкни, и махнула захлебывающейся рыданиями женщине — «ведите».       Мирослава уверенно подошла к бедолаге и взглянула сверху вниз, как на раздавленное насекомое. Внутри приятно шевелилось чувство мстительного удовлетворения от того, что сейчас она как никогда нужна. И из выбора у него — лишь дорожка на тот свет. Она его узнала. Это был тот самый мужик, что на днях прогнал их с матерью с торга. «Нет ничего у меня! Сам уже собираюсь… Идите по добру по здорову», — раздались эхом слова мужика, когда он затравленно озирался по сторонам, прикрывая лавки тканью. Разумеется, как только они ушли с улицы, он продолжил торговать.       До скрипа сжав зубы, девушка склонилась над ним и заглянула ему в глаза. Поняв, кто пришел к нему на помощь, мужик тяжело задышал, забегал глазами. Её фигура в длинном тёмном платье в отсветах заката показалась ему зловещей и чудовищно властной. Мирослава едва заметно усмехнулась и шепнула:       — Поздно вспомнил, что бояться меня должен.       Она видела, как сквозь внутренние раны, вместе с кровью, по изломанным костям из него вытекает жизнь. Как гаснет его светич. Как же ей хотелось плюнуть в его перекошенную болью рожу и уйти. Но дома была мать и надо было как-то дальше жить. И Мирослава помогла.       Не в её силах было разжечь светич заново, — пока, — но остановить угасание она могла. Всё нутро выворачивало наизнанку и у нее, и у него. Замерев в ужасе и восторге, люди смотрели, как под кожей шевелятся и вправляются кости, как поднимается и выравнивается раздавленная старой яблоней грудь. Вкруг мужика и кудесницы вдруг вытянулась трава, покачиваясь на поднявшемся ветру, а затем устало дёрнулась и опала, жухлыми пучками. Непроизвольно расступившись и образовав круг, кто закусив кулаки, кто рукава, глазели на Мирославу. Руки девушки тряслись, глаза вдруг закатились. Губы сжались в тонкую-тонкую побелевшую линию. Вдруг край её платья зашевелился и оттуда выполз змей. Он быстро прополз меж её рук, и поднявшись на хвосте подобно мятой ленте, уставился на хозяйку, стрекоча языком в одной пяди от лица. «Мирослава! — яростно шипя, заголосил он в её мыслях. — Не оттуда черпаеш-шь! Угробишь сейчас-с!» Но она не слышала его. Не чувствовала ничего, кроме как тонкой струи силы, вытягивавшейся из больного. Эта сила имела привкус переспевших на солнце фруктов, девушка чувствовала её на кончике языка и не могла оторваться. Волоски на её шее встали, а нега разливалась по телу. Вдруг мужик под её ладонями затрясся. Из его горла захлестала красновато-жёлтая жидкость, марая и его вздувшуюся грудь и рукава платья девушки. Она вдруг очнулась, ощутив это тепло руками.       Торгаш смотрел глазами в небо, медленно моргая. Девушка окинула его взглядом, не обращая внимания на поносившие её ругательства гада. Грудь мужика вся была покрыта ссадинами, затянувшимися ранами, синяками. Под кожей чётко чувствовался сильный отёк. Сердце в груди билось громко, но медленно. Она вдруг поняла, что вернула в грудь не только светич, уже готовый выскользнуть, но и вытянула гниль и лишнюю кровь из побитого тела.       Не сказав ни слова, люд, обступил их и взяв мужика с боков, за ноги и руки, поднял его. Мирослава встала, смахнула прилипшие к лицу волосы и спокойно сказала, обратив на себя все взгляды:       — Коли хотите жить в мире и не передохнуть, как псы подзаборные, от падения, хвори и чего ещё — отвечайте добром на добро. Свои головы на плечах есть, чем кривотолкам верить.       Народ зашептался, не то одобрительно, не то испуганно. Никто уже не узнавал в этой властной, холодной и суровой девушке некогда весёлую и скромную Мирославу.       И всё улеглось, схлынуло, как вода. Наступил промозглый грудень со своими ледяными дождями и первыми хлопьями снега, но снег так и не покрыл землю, то насыпал, то таял вновь. И морозы всё не приходили.       Скот загнали на зимовку в избы, натаскали уже промокшей под дождями соломы. Потянулись скучные долгие вечера. Даже псы перелаивались меж собой редко и без азарта, в домах жарко топились печи. Люд стал реже выходить на улицу, и оттого целительство ран и ушибов стало делом редким. А вот хвори от злого, сырого и холодного ветра множились.       По селениям пошли знахарки и знахари, людям помогать. В их Двоевершу и в соседнюю Подшеломицу такие тоже захаживали, по домам ходили с мешочками трав да склянками снадобий. Да только толку от их хождений       особо не виделось. Косило и стар, и млад. Лежали вповалку, снедаемые мокрым кашлем и жаром. Мать Мирославы всегда бежала по первому зову, бросала все дела в избе. Она боялась, что на зиму не хватит припасов. С тех пор, как отец помер, мать в дом больше никого не приводила. И не то чтобы не заглядывались на нее, бывало и у калитки даже топтались, но чтоб всерьез свататься — нет. Да и сама она особо никого не привечала. Оттого и жилось им худо, порой впроголодь. А после того, как стали про Мирославу дурное распускать и вовсе тяжко сделалось. Запасы таяли, а пополнять их было почти нечем. Затянув пояса, Мирослава с матерью варили полупустые похлебки да каши, вяленое мясо резали тонкими кусочками и подолгу рассасывали во рту. Резать единственную свинью, которую намеревались огулять ближе к весне, мать решительно отказалась. Зря она что ли договоривалась с соседкой об этом и столько той натирок для больной спины сносила? Потому и ходила к зовущим безропотно, каждый раз прося за старания зерна, мяса или соломы для свиньи. Но часто семья больного и сама не была богата запасами или же не желала ими делиться в ожидании долгой зимы.       С восторгом взирала Мара, как Мирославу вела жажда познаний. Порой, сталкиваясь с чем-то доселе невиданным для себя, знахарка испытывала небывалый восторг. Люди шептались, что юная ведьма радуется чужому горю, но не понимали, глупые, что не их беды, а предвкушение борьбы рождало возбужденный блеск в ее тёмных глазах. Но главное, что закрывало болтливые рты, это то, что никто, к кому приходила Мирослава в распроклятую осень, не помер. А потому продолжали ее звать, молить о помощи, ползая на коленях у порога, шептаться, бояться и её, и гада на её плечах, которого она больше не скрывала, и снова звать.       Мирослава, наконец, осознала, насколько же удивителен дар, проснувшийся в ней. Порой девушка чувствовала, что способна одним ударом кулака о мёрзлую землю перевернуть мир с ног на голову. Это опьяняло. И Мара понимала ее как никто. »Забравшись» в постель, темная владычица с отрешенной улыбкой впитывала в себя мечты Мирославы.       Она уйдёт подальше в чащу леса, чтобы никто не мог следить за её занятиями, но останется достаточно близко, чтобы продолжать помогать несчастным и болезным. Уединение и тишина станут её спутниками, а змей-наставник научит такому, что она и представить ещё себе не может. Ей не нужны будут ни монеты, ни драгоценные камни, — лишь травы редкие да брашна.       И, конечно, ОН — будет рядом.       Во всех её мечтах они шли рука об руку. Нянчили детей, которые тоже обязательно будут особенными. Она не станет такой как её мать. Мирослава представляла, как в погожий день, на опушке леса, в окружении благоухающих цветов показывает им чудеса. Все, как на подбор, кучерявые, кудри отливают золотом, и все смеются. В её руках алые лепестки, их подхватывает ветер, кружит. Дети смеются, ловят их, а, поймав, жмурятся от натуги, соединив ладошки. Размыкают их и удивленно ахают — в лучах яркого солнца искрится пригоршня брусвяных камушек. Сверкающие камушки рассыпаются по траве, не вместившись в детские ладошки. А он, обнимая Мирославу со спины, смотрит на это и лучезарно улыбается.       Вскоре выяснилось — люди сами Мирославе донесли, что бабка Горислава, живущая в полуразвалившейся избе, была источником кривотолков. Лет ей было столько же, сколько и матери Мирославы, а бабкой её называли из-за того, что выглядела она очень худо и на язык была гнила. Это девушка поняла из обрывков, которые собрались воедино от многих, кого она ставила на ноги. Как один, такие люди вели себя одинаково, в большей мере бабы: они сначала молчали, бегая глазами, а когда Мирослава заканчивала целить, робко подходили, скомкано благодарили и между тем, «по секрету» рассказывали сплетню. Наверное, в порыве благодарности они хотели выказать ей так свою признательность. А ещё и обелить самих себя. «Конечно… — думала девушка, с холодным сомнением, — А ты стояла и молчала, прислушиваясь. И ни одним словом не поддержала этот разговор. Или того лучше — защищала моё доброе имя».       Из всего, что ей пришлось про себя услышать, Мирослава поняла одно: бабка Горислава и дочь её Бажена, — та самая, что подбила всех завести её в чащу, — люто ненавидели всё её семейство. Почему? Да кто его знает. Горислава подговаривала купцов отказываться торговать с знахарками, а Бажена через молодых девок сеяла в чужих умах отвращение и недоверие к Мирославе и её матери. И чего только они не придумывали, чтобы добиться этого. Мирослава спросила мать, была ли та когда-нибудь у них в доме, но та, отвечала, что сколько себя помнит — никогда они её не звали на помощь, даже когда у Гориславы один за одним умерли все сыновья.       Мара чувствовала, как чародейка-знахарка мечется в своих чувствах. Доброй и милосердной её едва ли можно было назвать, ведь эта неожиданная новость от матери пробудила в ней и сочувствие, и отвращение, и мстительную радость за нелёгкую жизнь недругов. Но тут же мысленно себя коря, Мирослава бубнила под нос: «Ни сапоги, ни ноги не мои… И судить о дороге не мне». Мара усмехалась этим метаниям и одобряла одновременно. Ей нравилось, что знахарка не пыталась казаться доброй и жертвенной, подобно своей матери, но и тьму в себе, что так усердно в ней сеяли люди, держала юной, но уже уверенной рукой.       — Умница, — впервые похвалила она девчонку.       В конечном счёте Мирослава приняла одно единственное верное решение — не обращать внимания на кривотолки и заниматься своей собственной жизнью. Будь этого достаточно — быть может, и не случилось бы того, что перевернуло всю её жизнь с ног на голову.       Промозглая до костей, то влажная, то снежная зима, наконец, закончилась. Тонко зазвенела капель, медленно и неохотно сползал в овраги снег, а солнце всё чаще выходило из-за тяжелых снеговых туч. Мирослава окрепла духом и познала много таинств от своего наставника. И всё же ей хотелось большего. Такая жажда силы и могущества в тайне беспокоила змея. Он долго раздумывал и бывало по много часов не выходил на зов своей хозяйки, а когда та допрашивала его, где он был, лишь равнодушно шипел: «Я думал… Это бывает останавливает ход времени». Девушка злилась и капризничала. Сколько она ни допытывалась, что зеленый гад от неё утаивает, тот делал вид, что всё в порядке. Однако тревога его росла.       Мирославу же по наступлению березника начали одолевать сомнения. Эта мысль вертелась в ней раскалённым угольком, что перекатываясь, опалял иногда жаром, то и дело напоминая о себе. Ей начало казаться, что её любимый больше не ищет встреч и чувства его гаснут.       Кривотолки давно поулеглись, и пусть на селе их с матерью продолжали бояться, больше всё же Мирославу, но и выказывали должные уважение с благодарностью за хлопоты. Изба их наполнилась съестным, тёплыми и яркими шалями, тканями. Свежее молоко и горка яиц всегда ждали с утра на пороге то от одного соседнего хозяйства, то от другого. Но как бы ни намекала девушка своему единственному, тот всё не шёл свататься. То он с отцом лес валит, готовя дрова на следующую осень, то на звериный промысел идёт с другими молодцами. Всё некогда, всё откладывал. И всё же время на ночные свидания находил. Она и плакала, и жаловалась ему, мол, так нельзя, пора и честь знать. Что подумает мать?.. А мать ничего не подозревала — спать ложилась с последним лучом вечерней зари и вставала с с первым, ничего не слыша и не просыпаясь ночью.       На эти сердечные терзания Мара взирала равнодушно, даже с разочарование, пока в однин из дней Мирослава почувствовала внутри себя что-то. Маре вдруг перехватило дыхание. Она сама слышала, как налились в юном теле знахарки кровью жилы — в ее чреве что-то зародилось и крепло, отдаваясь теплом внизу живота. Будто своими собственными руками Мара прикоснулась к нему. И дрожь пробежала по спине. Навернулись слёзы. Не за молодую глупую девочку, радость которой захлестнула с Мару головой. А за себя… Себя, не ведавшую этого счастья никогда, знающую об этом лишь от рассказов других девиц и матери. Никогда ей этого не испытать, совсем иная у неё судьба. А от того наблюдать за историей незванной гостьи стало ещё любопытнее.       Дрожащими руками Мирослава подхватила мирно спящего у печи змея и, без стеснения забрав рубаху, положила его себе на белый живот.       «Ты что, умом тронулась?» — недовольно прошипело в мыслях.       — Слушай! — рявкнула девушка, дрожа от волнения.       Воцарилась тишина, и снаружи, и в мыслях. И спустя мгновение гад вдруг сжался. Гладкие сочленения его тела примкнули друг к другу очень тесно, как бывает, когда тот рассержен или… напуган.       — Ты понимаешь? Понимаешь?! — едва не вскричала девушка.       — Ещ-щ-щё бы… что ж тут не понять, — протянул вслух змей. Его голос казался глухим и настороженным.       — Нужно ему сказать! Ах, как он обрадуется!..       — Да погоди ты, — вдруг остановил её голос. — Не должно такому быть. Не по судьбе тебе это дитя. Избавиться от него надо. Он силу твою всю на себя примет, покамест мать твоя жива. На трое не делится она в роду. На тебя и мать-то многовато, по швам трещит, мечется, не знает к кому примкнуть целиком, а тут ещё этот…       — Этот? — будто пропустив мимо ушей предыдущее ухватилась девушка. — Так это сын?       Недовольный треск раздвоенного языка едва не оглушил её.

***

      В маленькой избушке в глубине леса видимо кто-то обжился. Из печной трубы валил слабый дымок. Заприметил его Лед, когда возвращался в Велий бор после встречи с Най-Лимом, и даже не сразу вспомнил про заброшенную сторожку в межскальной ложбине. Не сказать, что затея Сварожичей пришлась воеводе по нутру — уж больно юным и бесхитростным казался ему каан. И еще боле не по нутру ему пришлось, что в сопровождение степному мальчишке дали загорского лучника. Ну да его мнения никто не спрашивал, а только наказали вывести к нужной горной тропе. Он и отвел, самолично. А когда прощались, сунул лучнику за пазуху соколиное перо.       — Если беда какая приключится с тобой, брось перо, оно из крыла моего сокола, на ветер, и я найду тебя, где бы ты ни был.       Немиза с улыбкой хотел было вынуть перо на свет, чтоб рассмотреть как следует диковинку, но Лед не дал, только плечо лучника крепко сжал на прощание, будто многое хотел сказать да смолчать решил.       Возвращаться на заставу воевода не спешил, слишком уж муторно на сердце было. Конь под ним тоже в стойло не торопился, так что двигались не спешно. День выдался не по весеннему морозным, мокрый и осевший намедни под весенним солнцем снег прихватило ледяной коркой, которая с громким хрустом ломалась под копытами. Отдавшись воле своего коня и погрузившись в свои думы, воевода совсем по сторонам не смотрел. Может, кабы правил сам, то другой дорогой на заставу вернулся, но конь его решил иначе. Тропинка эта с дозорных башен не просматривалась, поскольку вилась и пряталась меж Собачьих рёбер — череды высоких и наклонных береговых утесов Смарагды. Скалистые гребни делились ложбинами и напоминали люду огромные ребра. Под камнями — самый опасный перекат на завершении излучины реки, а над ним мосток на сваях. На ребра соваться — себе дороже, потому и сторожку ту дозорные давно забросили.       Дымок был таким слабым, что издали, даже заприметив, его можно было принять за зимний туман, что в холода укутывал лес у реки.       Поначалу воевода решил, что это дозор Ратибора в сторожке греется, но тут же вспомнил, что Ратибор вернулся еще ночью и уже доложил. Поэтому, ухватив узду покрепче, Лед двинулся к хижине напрямки, по потемневшему льду Смарагды. До мостка далеко, а до сторожки, если по льду, рукой подать. Под копытами трещало и ухало, с хрустом змеились по зеленой ледяной толще белёсые трещины. Оказавшись на другом берегу, Лед вдохнул полной грудью еще холодный, но уже напоенный ожиданием скорой весны, воздух, медленно выдохнул, нахмурился. В последнее время велиборцы стали замечать, как начал меняться лес и зверье от Ширеня до заставы. Для них это было в диковинку. Слухи слухами, а видеть такое своими глазами — другое дело. А уж на том берегу Смарагды, где была заброшенная сторожка, и подавно творилось неладное. Тихо стало в заречном лесу. Будто вымерло. Ни уханья совы, ни шороха ветра в ветвях, ни криков птиц. От такой тишины жутко делалось. Благо хоть снег хрустел, звонко так, отчетливо. И хорошо вроде. И дурно…       Когда меж ветвей замелькала полусгнившая крыша из дранки, Лед спешился, привязал коня к дереву и, вынув меч из ножен, крадучись, двинулся к сторожке. От сильного удара обитая войлоком дверь широко распахнулась и слетела с верхней петли. Лед опасливо и быстро глянул внутрь и замер. На полу, в крови, зажимая в ладони нож, лежала чреватая женщина в степняцких одеждах. Сама тощая, грязная, а пузо огромное. Опустив меч и изрядно пригнувшись, воевода шагнул через высокий порог. Изможденное худое лицо роженицы показалось ему смутно знакомым. И уж точно не степнячка. Осторожно приподняв на руки женщину, он перенес её на лежанку из еловых лап, покрытых старым полушубком. Женщина тяжело дышала и мучительно постанывала от любого движения. Лед снял шапку, сунул ее под голову рожанице. Осмотрелся вокруг — голо; в щели меж бревнами ветер свищет; в печи огонь едва шает — тепла о него почти никакого. Вновь обернулся к женщине.       — Повитуху бы тебе, — вздохнул, прикидывая сколько от этой хижины до ближайшего селения. Волок он сделает, но как же довести ее и не погубить? Женщина тяжело открыла налитые от натуги кровью глаза и, увидев склонившегося над ней ирийца, судорожно вцепилась ему в руку, последним усилием суя в ладонь нож. Только тогда Лед заметил, что платье её на животе иссечено и изорвано. Вот только… одного взгляда хватило, чтобы понять — на неё никто не нападал. Это она сама пыталась помочь и себе, и детю своему, да, видимо, сил не хватало.       — Помоги, воевода.       Лед вздрогнул и уставился в потускневшие застывшие глаза, узнавая, наконец, её.       — Рада?!       Рука знахарки безвольно опала на колючие ветви и даже не дернулась. Грудь опустилась с последним вздохом и уже не поднялась, а в животе начал отчаянно биться ребенок. Лед сжал вложенный ею нож и, сцепив зубы, одним уверенным движением вскрыл тугой живот. Полушубок залила кровь. Впервые у бывалого воя затряслись руки, когда он вынимал из этого еще теплого, хлюпающего чрева младенца и изо всех сил старался не смотреть на мертвенно-бледное, безжизненное лицо некогда звонкой и юной Рады. Мальчишка. Припоминая подсмотренное однажды в годы своей беспутной юности, воевода поднял дитё за ножки и легонько пошлепал по крошечной попке. Мальчик закряхтел и вдруг громко заплакал. На печи в чугунке таял снег. Сам чугунок уже нагрелся, а вода в нем — еще холодная, для омовения мальчишки не годилась. Отпив большим глотком талой воды, так, что потекло по шее под кольчугу, Лед шумно выдохнул, утёр лицо рукавом и принялся рвать на лоскуты юбку Рады, чтобы обтереть ими и себя, и младенца. Задрав рубаху, он приложил мальчика к груди мёртвой матери. Стараясь не смотреть, стараясь не думать, он просто делал то, о чем его попросила перед смертью Рада. Он помогал.       Задерживаться в сторожке Лед не стал. Перерезав пуповину мечом и завязав обрубок узлом, он закутал дитё в собственный плащ, после чего уложил Раду на лежанку поровнее, поправил косы, расправил остатки одежды на ней, наломал побольше еловых лап и укрыл ими юную знахарку, как одеялом. Наглухо запер, завалил ветками и снегом окна и дверь и ушел прочь. Подальше от этого страшного места.       Много Лед повидал за свою жизнь, но застывшие глаза некогда улыбчивой и строгой девчушки-знахарки всё никак не покидали мысли. Возвращаться по весеннему льду на заставу хоть и быстрее, да опаснее, потому воевода, одной рукой удерживая дитё, другой направил своего коня к мостку. Свежий воздух и лесная тишь постепенно успокоили смятенное сердце. Мальчишка в руке — совсем легонький, сморщенный, как старичок. Смешной. Некрасивый. Лед хмыкнул и поглубже укутал его в плащ, чтоб не поддувало нигде. Самому однако становилось морозно. Изрядно морозно, а коня рысью не пустить, чтоб чего детю не стрясти. Конь, будто понимая что к чему, ступал осторожно. Мерно покачиваясь в седле, воевода всё сильнее задумывался о случившемся. Рада ведь ушла тогда с Сагалом — варкуловым побратимом… А что, если она не по доброй воле ушла, как все подумали… Что же с ней случилось? Его ли это дитя?.. И каким путем она вернулась в Родовы земли? И куда его девать? Велиру отдать или на заставе оставить? Еще Перуну доложить надобно… Вот же!       — Такой мелкий, а хлопот с тобой, как с большим! — шумно вздохнув, проворчал воевода. — А наречь-то тебя как? Ничего твоя матушка не сказала мне о том.       Конь под ним лишь тихонько фыркнул в ответ, даже головой не тряхнул.

***

      Куда ни глянь — всюду камень. Ни травиночки, ни былиночки. Пустота. Ни звука единого. Глухая тишина. Сагал окинул пустошь цепким взглядом. Он не знал это место и не помнил как сюда пришел. В сером небе застыла облачная непроглядная пелена, а в ней как всполохи зарниц — мелькали отблески пламени, вырывающегося из огромной пропасти. Сагал шагнул к краю и обмер — меж опаленных скал текла-полыхала река. Чем ближе ирийец ступал к краю, тем выше вскипали ее огненные воды, тем сильнее бушевало их пламя. А стоило отступить, как река успокаивалась. Что за место такое? Как он здесь очутился?! Сагал снова шагнул к пропасти.       — Забаву выискал? — гневный окрик звенящим эхом раскатился в пустоте. Сагал обернулся и едва успел уклониться от удара длинным посохом с пылающим синим пламенем навершием. Руки сами перехватили резной ствол и дернули на себя. Воздух вдруг стал тяжелым, вязким, мысли спутались — сплелились, как клубок ниток, даже дышать трудно стало. И вдруг как из ниоткуда, из пустоты, следом за посохом вывалилась на него молодая женщина. Косы черные, брови черные, губы алые, кожа белая. Сагал аж онемел на мгновенье от неожиданности.       — Ты кто? — с силой выдернул посох из ее рук и откинул далеко прочь. — Где я?       — А-ну, вон отсюда! — женщина лишь слегка толкнула его в грудь ладонью, а Сагала отбросило саженей на пять и приложило о камни знатно. Так приложило, что поплыло всё перед глазами. А сквозь марево увидел он как проступили очертания странной избы, одиноко высившейся на двух высоких пнях у края огненной пропасти, огромного трехголового змея, раскрывающего крылья над черноокой девицей, да моста, перекинувшегося от одного берега к другому. И по мосту тому тени задвигались. Навь… В груди всё сдавило до боли. Это Навь, там… Вцепившись в волосы на макушке, Сагал ошарашенным взглядом шарил по мосту, теням, угрожающе разевающему пасти змею и стремительно приближающейся женщине.       — Ты как сюда попал?! — гневный окрик привел его чувство. — Живым здесь делать нечего!       — Живым? — не задумываясь переспросил Сагал и обернулся на скользящие по мосту тени. — А они?       И замер. В этой безликой, похожей на осенние облака, массе, ему почудился родной образ. Что это — взмах ли руки, поворот ли головы, знакомый ли тонкий стан… Мелькнуло и растворилось как дымка. Но Сагал был уверен — не ошибся.       — Рада! — оттолкнув черноокую, он позабыл всё и бросился к мосту. — Рада!       Тени оборачивались, останавливались, расступались.       — Стой, бестолочь!.. — исступленный крик черноокой разбился о скалы и осыпался в бушующие огненные воды, не достигнув ирийца.       Очертания знакомого силуэта становились всё ярче, наливаясь красками, будто самой жизнью. Девушка, наконец, остановилась и обернулась на зов.       — Сагал? — зашелестело в ответ, тихо, почти равнодушно.       Сам того не замечая, Сагал схватился за ледяные поручи и ступил на мост, протянув к ней руку и маня к себе. Огненные воды бурлили и хлестались меж опаленных каменных утесов, норовя поглотить в себе и мост, и всех, кто на нём.       — Стой! — истошный крик всколыхнул пространство. — Змей!       — Рада! — Сагал почти достал до расшитого рукава, но огромное кожистое крыло с силой ударило по мосту, разделяя их. Сагал видел, что Рада что-то говорила ему, но не мог разобрать ни слова, а крыло уже сгребало его с моста, как кутенка, одно что не кубарем катило. Шипы на концах пальцев змеевого крыла царапали мост, небрежно цепляя Сагала, рвали на нем рубаху, оставляя на коже глубокие кровавые борозды. Но тот будто не чувствовал боли. Откуда только сила в руках взялась такая, что ухватившись за крыло, Сагал промял его до хруста в костях, и вновь кинулся к мосту.       — Рада!       Одна из голов яростно заклокотала и дыхнула жаром, обращающимся огнем, отрезая все пути. Когтистая, чешуйчатая лапа откинула его прочь, к ногам черноокой.       — Ишь, какой шустрый! — гневно сверкнула глазами черноокая. — Сначала помри — потом по мосту иди!       Ласкающее прикосновение бледных пальцев сковало ирийца надежнее веревок и цепей.       — Какие же вы, мировязцы, шумные, беспокойные. Всё норовите живьем в Навь пролезть, — черноокая отступила на шаг, окинула Сагала насмешливым взглядом.       Но ирийцу было не до ее насмешек, и уже было всё равно, кто она сама такая. Всё, чего он хотел — это найти Раду. Но сколько бы он не искал любимую взглядом — больше не мог ее найти. Югка же с неподдельным интересом наблюдала, за «трепыханиями» воя. Как его, ни живого, ни мертвого, занесло в её владения? Почему Змей его не учуял? Как он умудрился души разглядеть? Да не просто разглядеть, а еще и любимую средь них отыскать? Может, он за ней и пришел? Но как сумел? Неужели так любил?       — Угомонись, — Югке вдруг стало тошно невмоготу. Злость и любопытство как ветром сдуло, одна усталость осталась. — Не догнать тебе её боле. И не вернуть. Уходи. Возвращайся в свой мир.       Сагал отвел потухший взгляд от безликого облака теней.       — Отпусти меня. Отпусти к ней. Хочу уйти с ней. По этому мосту.       — Ты уйдешь в никуда. Никогда ее там не найдешь. Вы навечно будете лишь тенями, каждый в своем маленьком миру из воспоминаний, пока не переродитесь.       — Пусть так. Пусть я стану таким же как они. Я сумею отыскать ее! Я так виноват перед ней…       Столько невыразимой мольбы было в его серых глазах, что Югке стало впервые горестно за кого-то. Лишь на одно короткое мгновенье. Но и этого хватило.       — Дитя. — Нарушая свои же запреты, заговорила Хранительница, — Она просила тебя позаботиться о вашем дитя.       — Что?.. — Сагал опешил. Обернулся к черноокой, уверенный, что ослышался.       — Ты всё еще хочешь пройти по мосту и стать тенью? — зло усмехнулась Югка.       И открыла было рот для более колких слов, как мировязец исчез. Просто исчез, будто его никогда здесь и не было. В раздражении и недоумении, Югка всплестнула руками и развернулась всем телом ко Змею, но тот лишь выдохнул горячий пар из ноздрей и, сложив крылья, побрел к избушке спать.       Душно. Влажно. Тошно. С мучительным стоном Сагал сдирал с себя невидимые путы.       — Рада… Рада…       — Сагал…       Старая знахарка в ужасе смотрела, как ирийский воин в беспамятном безумстве сдирал с себя полузмеиную кожу. А когда тот закричал, выгибаясь дугой, почти переламывая себе хребет, сама закричала его истошнее и с воплями о помощи бросилась прочь из шатра. Всполошенные люди сначала несмело, а затем всё более охватываемые любопытством, стали собираться вокруг. Иные даже внутрь осмеливались голову сунуть, но тут же шарахались в ужасе прочь. И так много набралось таких ротозеев, что Исе пришлось продираться сквозь эту толпу. В гневе отругав и знахарку, и ее помощниц, она приказала всем разойтись и не болтать.       — А кто ослушается — глаза выколю и языки вырву! — с силой задернула тяжелую занавесь и обернулась на мечущегося на лежанке ирийца.       Его вид уже давно не пугал её. За столько времени она успела увидеть чудовищ пострашнее. И иные из них носили вполне человеческие обличья.       — Тише, воин, тише, — склонившись над Сагалом, Иса хотела коснуться его мокрого от пота лба, но крепкий захват больно сдавил её запястье, останавливая.       — Я тебе не Кои-Ван, — тихо предупредил степнячку Сагал. Хриплый голос звучал его настолько зловеще, а змеиные зрачки в распахнутых желтых глазах будто просвечивали ее насквозь, что Иса невольно попятилась. Однако Сагал не выпустил её руки. Узкие черные щелки медленно округлились, а желтый цвет сменился на голубой, и глаза ирийца, наконец, вновь стали человеческими. — Долго я вот так?       — Уже весна, — коротко ответила Иса. Ирийец не дурак, разберется что к чему без подсказок.       — Где Варкула?       Степняка долго не отвечала, молча наблюдая, как ирийец впервые за долгое время поднимается с лежанки. Сам. Будто и не был никогда в немощи и беспамятстве. Вырваться она тоже не пыталась. К чему эта показуха? Если сцепиться с варкуловым друже в драке, так он сомнет ее как былиночку, если же просто от него избавится, то и кинжала «Жало», спрятанного на поясе за спиной достаточно.       — Ушел с Нияном в Родовы Земли, — врать ему она тоже смысла не видела, а потому долгий, изучающий взгляд ирийца выдержала не моргнув.       — Вот как, — Сагал всё понял и без долгих разговоров. Усмехнулся тяжело, невесело. Отпустил девушку и поднялся на ноги. — Знать и мне пора. Дела есть.       Всё также молча Иса смотрела вслед уходящему вою. Ничего ему не сказала и остановить не попыталась. Лишь много дней спустя отправила гонца, известить Варкулу, что друже его сам очнулся и больше ему лекари не нужны, что покинул он Стан и ушел в неизвестном ей направлении.