Их назовут богами. Книга 1. Седьмая Башня

      Ни света белого, ни ночи звездной — мир превратился в дымное марево. Напоенное тоской, что проникала в кости, сердце, светич, крутила их до невыносимой боли, выворачивала наизнанку. Сагал не знал пути, не видел дорог, но в этом душном мареве ему звездой путеводной сиял огонёк. Слабый, едва различимый, он манил Сагала. И Сагал спешил к нему. Спешил как только мог. Гадом огромным полз по ущельям, птицей взмывал в небеса над равнинами. Почти не осознавая себя, он, будто ополоумев, мчался навстречу огоньку. *       Дитя, что воевода принес невесть откуда, наелось досыта и засопело еще до того, как титьку отпустило. Гордея уголком пеленки утерла крошечное личико, уложила мальчонку в люльку и глянула в окно. Темно. Показалось будто тени в темноте двигаются и снег поскрипывает. Всмотрелась, прислушалась — нет, точно показалось. Задернула занавесь и на сердце спокойней стало. Хотелось домой, к своему чаду, но воевода велел его дождаться. Ой и шороху было, когда он уехал провожать гостей из Ирия, а вернулся с дитём новорожденным. Гордея глянула на своё отражение в бочке с водой, поправила бусы на шее — воеводой пожалованные, дорогие, из самого Ирия. Хороша. Улыбнулась довольно. Плечи расправила, чтоб грудь больше казалась. Ведь за неё воевода и позвал её в кормилицы. И награду обещал щедрую. И мужа обещал десятским сделать, а то этот колупай так всю жизнь воем простым и промыкается. А воевода… хорош собой, горяч, в Ирии бывает часто. С самими кайсарами на короткой ноге!       Дитё в люлке закряхтело. Гордея нетерпеливо качнула его, убаюкивая снова. Всмотрелась в личико. Что бы бабы не судачили, а не похож мальчишка на воеводу. И ухи не те, и глаза… Их, конечно, маленьких пока не разберешь, но вот ее доченька вся в нее пошла — и глазки, и носик, и губки бантиком. А этот? Сейчас-то спит, но когда нет, то смотрит своими глазищами бусыми, как колодезная тьма, бездонными. И от взгляда этого Гордею пробирают мурашки аж до пят. Нет, не сын он улыбчивому и ярому воеводе. Но тогда кому он сын?       Дверь тихонько скрипнула, и по полу потянуло холодком. Гордея встрепенулась, снова плечи расправила, улыбнулась приветливо, но Лед глянул мимо неё сразу на люльку, как бы спрашивая о дитя.       — Сыт и спит, — нарочито томно и доверительно шепнула в ответ Гордея. — Хорошее дитя, не кричливое. Я его и перепеленала. Но… может, мне остаться? — осторожно поинтересовалась. — Вдруг пеленки менять придется, я подсоблю.       — Спасибо тебе, Гордея, — скинув плащ на лавку и там же оставив меч, Лед прошел к печи согнать холод, прежде, чем к мальчонке соваться. — Иди домой, тебя проводят, я распорядился. Завтра утром приходи. А с пеленками я сам. Как-нибудь…       Помог Гордее накинуть шубе на плечи и запер за ней дверь. В доме вновь стало тихо, только огонь в печи потрескивал. Как-нибудь… это, конечно, хорошо. Вот только как? Знахарь Беримир хоть и сказал, что дитё здорово, сразу посоветовал отдать в семью.       — Дите ведь даже не кутенок. Тебе недосуг, а сам он не выживет. Присмотр ему надобен. Нельзя без пригляду его оставлять ни на мгновение.       В этом старик был прав, но отдавать сына Рады кому бы то ни было, Лед не собирался. От мысли этой аж претило. Может, если когда Велир с женой своей, степнячкой, его примут, то да. А чтоб в любые руки лишь бы не мешался — нет. Вот тогда Беримир и насоветовал Гордею. Дочка у той уже бо́льшая, второй годок да и присмотреть за ней есть кому, а молока много, сама бабам жаловалась, что никак не закончится. Гордея согласилась быстро, правда попросили за помощь свою немало. Хитрая баба, такой дай руку — по локоть откусит. Ну, да ладно. Муж у нее и впрямь головастый, он бы его и так к лету десятским сделал, а так вроде как услуга за услугу. Но что хорошо, опрятная она, мальчонка с ней всегда чистый и сытый, в избе тоже порядок, даже вон из чугунков пахнет вкусно.       То ли выспался, то ли от глухого побрякивания чугунков, мальчишка проснулся, завозился. Поставив всё обратно на шесток, Лед развернулся к люльке.       — И тебе здрав будь, Акамир, — поприветствовал по-взрослому, но с доброй усмешкой. — Как тебе Гордея? Хороша баба?       Мальчонка кряхтел в ответ, будто и впрямь отвечал. Смотрел так внимательно, что Лед невольно уселся рядом и принялся, сам того не заметив, покачивать люльку да рассказывать ему о делах, что за день успел переделать.       Протяжный скрежет по стеклу и скрип снега под окнами прервали воеводу, заставив невольно обернуться. Однако ни скрежет, ни скрип боле не повторялись.       — Ты обожди меня, не шуми. Я быстро, — шепнул, приложив палец к губам, Лед подмигнул мальчонке заговорщицки, вынул из ножен меч и беззвучно выскользнул за дверь.       При крадущихся звуках шагов огромная тень шевельнулась, отделившись от ночной тьмы. В желтых отсветах окна проступили получеловеческие очертания. Однако даже заметив воеводу, тварь не шелохнулась, не кинулась прочь, не набросилась на Леда. Сжав крепче рукоять, Лед чуть опустил меч, давая понять, что первым не нападет.       — Как он? — прошипело на выдохе чудище. Лед не сразу разобрал слова, а когда осознал их смысл, то и вовсе растерялся.       — Он — молодец, воин, — вымолвил с трудом, силясь в оконных тусклых отсветах рассмотреть гостя получше.       — Ты ему имя дал? — и вновь вздох полный боли и тоски.       — Акамир, — ответил негромко Лед, опуская меч совсем, уже понимая, кто перед ним. Однако приближаться не спешил. — Твой сын смотрит так, будто весь мир насквозь видит.       На слова воеводы, тварь оторвала взгляд от окна и развернулась к Леду. Таких чудищ воевод в своей жизни еще не видывал — кожа на лице змеиная, глаза желтым светятся и зрачки-щелочки, сквозь рваную рубаху шерсть звериная на груди видна, по рукам же перья стелются.       — За сына… воевода… благодарствую… — Сагал ухватился за ставню, оставляя на резном дереве глубокие царапины.       — Эк тебя… угораздило… — Лед с трудом узнавал в громадном чудище видного да удалого Варкулова друже.       — Рада… где? — покосилась на него тварь.       — За Смарагдой. Помнишь сторожку меж Собачьих ребер? Там она.       Только договорил, как тень сорвалась с места и растворилась во тьме. *       Диким зверем мчался Сагал через лес, через реку к береговым утесам, но чем ближе была сторожка, тем тяжелее становилась поступь. И вот уже не зверь, а человек, тяжело дыша, стоял у порога заваленной ветками избушки. Осталось руку протянуть и дверь толкнуть. Всего один шаг, но он был для Сагала длиннее жизни. Разум уже всё понял, но в сердце теплилась ничем не оправданная надежда. И казалось, если не переступить порог, то и самого страшного не исполнится. Рада будет жива, встретит его с улыбкой, обнимет нежно. Так страшно, так больно было расставаться с этой надеждой. Он не хотел. Он не хотел! Он хотел всё вернуть обратно! На всё согласен, даже не признать её тогда, в Велем Бору, когда она его, разодранного сирин, выходила. Что угодно, только бы они не оказались здесь и сейчас! Что угодно! Но ночной лес полнился звездной тишиной. Он стоял у двери, а она — за дверью. Ждала его. И Сагал вошел.       Пахло смертью и холодом. И еловой хвоей. Медленно, ветка за веткой — такие тяжелые, почти неподъемные — Сагал открывал для себя Раду, пока все ветви не оказались на полу. Его любимая, всегда гордая, живая, горячая, смешливая, теперь лежала тихая, бледная и холодная.       — Прости меня, — опускаясь на колени, шепнул Сагал. — Прости меня, Рада. Радушка. Радушка, прости меня. Дурного, безголового! Прости. Вернись ко мне. Я обещаю слушаться тебя. Ты права была. Всегда права! Во всем! Вернись, прошу. Я сына нашего видел. А подойти к нему не могу. Это ты не пускаешь? Или оттого, что я… Прости.       Руки крепко обнимали, грели недвижимое тело. Но всё без толку. Мольбы о прощении и обещания уже слушать было некому, и они тонули в ночи уже никому ненужные.       С самого своего детства, сколько помнил себя Сагал, никогда он не любил мест в которых рос и жил, в которых бывал долго или коротко. И неважно сколь прекрасными они были. Только люди, что рядом были, имели для него значение — Варкула, Турон, Велир, Рада. Только им он хранил верность. Но Турон ушел, сказав, что служит Родовым Землям и своему народу, а не Варкуле. Велира пришлось обманом прогнать, чтоб в горячности своей сам на меч Ния не напоролся. Вот и Рада оставила его, по его же вине. Их последняя ссора теперь громыхала в Сагале громовыми раскатами.       — Вернись ко мне. Ты любишь эти земли? И я их полюблю! И сына нашего! Я уже! Слышишь? Уже люблю! Я смогу защитить тебя, и его, и их. Клянусь, я всё сделаю для этого! Слышишь меня?       Сагалу не хватало воздуха, мир плыл перед глазами от этого удушья. Хватаясь за рваное платье Рады, то самое, что пожаловал ей Варкула в их первые дни в Стане, Сагал не понимал, что кричит. Он не слышал себя. Не слышал, как его крик превращается в звериный рык и разносится по лесу грозными раскатами. Ему было больно в груди так, будто сердце рвали на куски, будто сам светич в нем полыхал пожаром, выжигая всё живое и мертвое.              Утро красило алым медвежий след, развороченную сторожку, ободранные стволы дерев, разбросанные колючие ветви, разрытую землю, вывороченные камни. Тяжело дыша и покачиваясь, огромный зверь поднялся на задние лапы, защищая свежую могилу, и угрожающе зарычал, когда к сторожке вышел величественный олень. Ветвистые, беловатые его рога в лучах зари отливали алым, как и медвежий след в снегу. Большие и влажные глаза глядели на рычащего зверя с бесстрастным спокойствием.       — Сагал…       Медведь, не отступая от могилы, потянулся к оленю лапой, то ли прогоняя, то ли маня к себе. Тот качнул головой и бесстрашно шагнул навстречу. И даже когда медведь вновь предупреждающе зарычал, не остановился.       — Сагал…       Медведь тряхнул головой, ударил лапой по ушам, а когда вновь взглянул на оленя, всё изменилось.       Прямой луч света осветил замшелый лесной пень посреди высоких папоротников, у которого сидел маленький мальчик. Сагал проморгался и растерянно заозирался по сторонам. Диковинное место, но будто знакомое. А будто и нет… Лёгкое дуновение ветра, прорвавшееся в чащу сквозь густую листву, обласкало щёку воина, заставив обернуться вслед за ним.       Всё это казалось таким знакомым… Он точно это уже видел…       Мальчик скучающе перебирал сочные рогозовые корешки в плетёной корзинке, совсем не обращая внимания на свою наготу. Ни один летучий или ползучий лесной гад не касался его тела, словно признавая в нём неприкасаемую часть леса.       Сагал нахмурился и присел на корточки перед мальцом, помахав у его личика рукой, привлекая к себе внимание.       — Малыш, что это за место? Где мы?       Мальчик встрепенулся, но не поднял глаз на воя, а устремил взор к пригорку на севере леса, за которым слышалось далёкое журчание реки. Тихо шелестела листва, высоко в ветвях пересвистывались птицы, лес был наполнен умиротворением и вековой мудростью бытия. Даже дышаться стало легче, спокойнее.       Зычно крикнула выпь. Сагал резко обернулся. Среди тонких ветвей замаячила русоволосая макушка, а вскоре появилась женщина. В истрёпанном, некогда голубом и богато расшитом, но уже давно выцветшем широком сарафане и изношенных лаптях на босу ногу.       Мальчик выпрямился в ожидании её приближения, и только тогда Сагал понял, что это кричала она, звала сына. Мальчик широко улыбнулся кличу матери, спешно выбрасывая в сторону оставшиеся непригодные корешки.       Не замечая Сагала, словно того и вовсе не было, женщина присела рядом с мальчиком, беря его руки в свои.       — Скучал без меня?       Мальчик медленно покачал головой и странно заводил руками в воздухе.       Женщина чуть нахмурилась.       — Гроза? — Она подняла глаза к чистому небу, пытаясь сквозь густые кроны разглядеть в нём хоть одно облачко. — Ну что ж, раз ведаешь, значит, быть таковому.       Улыбка вновь засияла на её лице, пробуждённая скользнувшим мимо лучиком солнца. И казалось, что, несмотря на её худобу и изношенные портнища, здесь, в лесу, она была счастлива.       — А знаешь почему? — будто отвечая на немое удивление Сагала, вдруг заговорила она, ласково поглаживая руки ребёнка. — А всё благодаря тебе. Мир за излучиной реки этой совсем другой, — пригнувшись ниже к маленькому уху, зашептала она. Взгляд её задумчивый устремился в сторону широких приречных ив. — Люди там тоже есть, но совсем не такие, как мы. Потерялись они в заботах своих, как в лесу заблудились. Потеряли связь с Мировязом. Забыли они, откуда силу черпают… И Мировяз забывать их стал. Град, в котором они живут, всё растёт и пухнет, как пчелиный улей в середине ярила, да только счастья от этого им не больше, а меньше. А всё это потому, что, как бы ни поворачивалась жизнь наша — худо, аль добро, — нельзя забывать истоки свои. Надобно жить просто и в простоте этой хранить, кто мы есть. Запомнил, медвежонок мой?       Мальчик с видом знатока покачал головой, но в то же мгновение вздрогнул и вскочил с пенька, предупредительно раскинув руки, закрывая мать. Та притихла, страх скользнул в её глазах, однако она осталась сидеть неподвижно.       Затрещали, ломаясь под чьей-то уверенной поступью, сухие ветки. И к людям неспешно вышел из-за кустов огромный олень.       Мальчик успокоился, улыбнулся и вдруг, оставив мать, зашагал к зверю. Тот переступил копытами, словно пятясь и неотрывно следил за малышом.       Сагал снова перевёл взгляд на мать ребенка. На её губах вновь блуждала мягкая и грустная улыбка. В волнении она до белизны в костяшках сцепила свои пальцы, и такое восхищение сияло в её глазах, будто ничего прекраснее её дитя в мире не было. Столько любви было в них! Столько света!       Сагал не сводил глаз с женщины, он уже понимал, кто она и кто это босоногий мальчонка. Он вспомнила всё: от своего первого вздоха и её первой улыбки до сего дня. Как он мог забыть её? Как мог считать себя безродным, брошенным? Мама… Тоненькая ручка мальчугана едва дотягивалась до косматой шеи чудного зверя, а тот с любопытством смотрел на крохотное существо перед ним. Могучая грудь вздымалась, втягивая воздух.       Мальчик гладил зверя, а Сагалу казалось, что это он касается лоснящейся шелковистой шерсти, густой, как молодая трава, это он смотрит в глубокие, совсем не звериные глаза. Тёмные, мудрые и будто слегка насмешливые…       Густой мех скользил меж пальцев, теплый и холодный одновременно. Горячее дыхание обдало лицо Сагалу, снимая оцепенение.       Всё вернулось: снег, рассвет, развороченная сторожка, свежая могила Рады. В просветах деревьев поблёскивал темный лед Смарагды. Не отнимая руки от оленя, Сагал скользил вокруг себя отрешенным взглядом, пока не опустил его на свои босые ноги, а после в огромных оленьих глазах не увидел себя и только тогда осознал, что вновь обрел свой прежний, человеческий облик. Он рассматривал себя, будто видел впервые — у него материны глаза, и волосы… В памяти ясно звучал её ласковый голос:       — Скучал без меня?       — Скучал, мама… — заклубилось паром белым.       — А знаешь почему?       — Знаю, — осело дымкой на еловых лапах, — как бы ни поворачивалась жизнь наша, — худо, аль добро, — нельзя забывать истоки свои.       — Ну, что ж, раз ведаешь, значит, быть таковому. Мой медвежонок…       Олень под ладонью Сагала дрогнул и, обратившись снежными мухами, взвился в светлеющее небо, зависнув среди крон, укрытых шапками снега.       — Прощай, — выдохнул Сагал и обернулся к могиле. — И ты, Рада, прощай. Сына нашего сберегу, не тревожься.       Огляделся в последний раз и, оборачиваясь медведем на ходу, скрылся в лесу, следуя за мерцающей дымкой.

***

      Поздней весной сумерки нависли пьяные от буйного цветения, полные надежд на грядущее лето. И Мирослава словно опьяненная ими возвращалась домой, чуть приплясывая в шаге, всем своим естеством ощущая силу растущего в ней дитя.       Мара же на это взирала с усмешкой — юная ведьма совсем голову от любви потеряла. Возлюбленный ее принял свое отцовство с улыбкой, показавшейся Маре кривой и застывшей, а Мирославе — счастливой. Что ж …       — Глупая, — кривились надменно алые губы, но темный взор следил придирчиво. И когда Мирослава касалась ладонями своего живота, Мара тоже с волнением ощущала великую силу нерожденного дитя.       И это заставляло владычицу хмуриться — не припоминала она таких ни среди живых, ни среди мертвых. Впрочем… о нем мог слышать Финист или же он мог еще жить на Мировязе или перейти по звездным мостам в другие миры… Мало ли миров сияет на Мировом полотне Мирозданья.       Внезапно горло сдавило: ни вздохнуть, ни выдохнуть. Сильный удар подкосил ноги. И…       Мирослава рухнула на землю, отчаянно цепляясь за веревку. Удары сыпались, как град по весне. Её били кулаками и палками, таскали за волосы, пинали ногами. Больно! Так больно! От удушья меркло в глазах. Мирослава хрипела, силясь позвать на помощь. За что? За что?!       — Ты! Гульня бессоромная! — с ненавистью зашипел на ухо задыхающейся Мирославе знакомый девичий голос. Бажена. Это была Бажена. Та самая, что когда-то подговорила подружек завести ее в чащу и бросить. — И у нас, и в Подшеломице уже все всё про тебя знают! И про вымеска твоего! Истаскалась вся по мужикам, как мать твоя, а хочешь чистенькой за жениха моего выскочить? Опутала его, заморочила. Ни жизни, ни проходу, ни продыху ему не даешь! Разлучить нас задумала? Камнями самоцветными заманиваешь?! Да только из лаликов твоих он мне — мне! — венец заказал! И коней купил, чтоб после свадьбы в Ирий уехать! Что затихла? — едкая усмешка вместе со словами проникала Мирославе в кровь, разрушая, отравляя. Внутри разгоралось что-то темное, вязкое, клокочущее. Мирослава задыхалась, но уже не от веревки. — Не веришь мне? А ты поверь! Ты никогда не была ему нужна! Никогда! Да кто вообще захотел бы такую как ты? Чудовище! Вештица! Тебе и вымеску твоему лучше сдохнуть! Её били без жалости, стараясь каждым ударом попасть по животу, по голове.       В бессилии защитить себя, Мара пыталась укрыть реками дитя. Гнев закипал в ее жилах, разливаясь по коже голубой сияющей вязью. Никто. Никогда. На. Нее. Не поднимал. Руки. Даже Кастун! Она спустила это матери Мирославы, но не им!       Её схватили за волосы и с силой ударили о землю. Топтали ногами, вдавливая в грязь, коровьи лепешки, пыль.       — Сдохните! Ты и твой вымесок! Сдохните!       Живот будто полоснуло ножом, и сила, что зрела в дитя, захлестнула светич Мирославы, разжигая его подобно солнцу. Но с каждым новым приливом его свет темнел, беспощадно выжигая в ней алый цветок любви, а вместе с ним что-то еще, чему пока не было понимания. С криком вырвалась Мирослава из цепких пальцев Бажены. Теперь она ясно видела, кто напал на нее — те же, что однажды уже пытались сгубить. Не вышло тогда. И сейчас не выйдет! Темный светич гнал по жилам кипящую яростью и ненавистью кровь. Не помня себя, Мирослава вскинула руку со скрюченными пальцами. Нелепо крякнув, одна из подружек Бажены странно изогнулась, как сломанная ветка. Снова. Снова. Снова. Истекая чем-то темным и густым.       — Мамочки! — взвизгнула вторая и кинулась было прятаться в подворотню, но лопнула, как болотный пузырь, разметав свои кишки по дороге и плетню.       Тяжело дыша, Мирослава стерла с лица чужие ошметки и обернулась в поисках Бажены — однако той нигде не было видно. Голову кружило от боли и крика. Высоко вздымающаяся при каждом вздохе грудь, медленно опала. Трясущейся рукой Мирослава коснулась живота, проверяя, живо ли ее дитя. И когда поняла, что да, всхлипнула. Снова и снова, и снова. Сама не зная как добралась до дома.       Мать встретила ее с немым укором, будто всё уже знала наперед. На одно короткое мгновение Мирославе захотелось ее понимания и защиты, захотелось, чтобы мать ее обняла, приласкала, пожалела. Но та лишь взирала с укоризной и страхом. И ничего не спрашивала, ничего не говорила. Придя в себя, Мирослава зачерпнула из бочки полную горсть воды и плеснула себе на лицо. Оперевшись обеими ладонями на края бочки, она внимательно рассматривала своё колышущееся отражение. Её руки еще дрожали от пережитого ужаса и избытка силы. Перед глазами всплыли ломающаяся и лопающаяся подружки Бажены. Сердце кольнула вина за отобранные жизни и страх самой себя. «Вештица!» — вспомнился голос Бажены, и ногти до боли впились в дерево. Это неправда! Мирослава вновь зачерпнула полную пригоршню воды и умылась. Чужая кровь потекла по коже, впиталась в рукава.       — Мирослава, — наконец, вымолвила мать, протягивая дочери рушник.       — Они получили по заслугам! — отрезала Мирослава, утерла лицо, руки и кинула рушник в огонь. Для того, чтобы смыть с себя грязь, этого было маловато. Молча выбрав рубаху покрасивее, она отправилась в баню. Но когда вернулась, дом оказался пуст.       Мать ушла.       Увиденное и прочувствованное глубоко погрузило Мару в ее собственные воспоминания и переживания. Настолько глубоко, что это стало похоже на сон. В нем она видела Ирий, реку Великую и речку Талую, матушку с батюшкой, сестер — нежную Ладу и задорную Живу, братьев — златокудрого Дашубу, ясноглазого и бойкого Радогоста и Перуна — надежного, сильного, их друзей — безудержного Ярилу и спокойного, вдумчивого Финиста. Её юность была полна их светом, их любовью. Но в Нави остывает всё. И любовь, что долго согревала ее, остыла тоже. Их свет, такой яркий когда-то, теперь гаснущей лучиной лишь едва озарял воспоминания владычицы. И рядом остался лишь Финист, да и тот едва ли осознавал кто он, кем был и почему не растворился средь бесчисленных теней Темного Дола. Да, она, Мара, поступила почти бессердечно, когда узнав его среди душ, удержала подле себя. Сейчас она бы так не поступила, но тогда она так скучала по родным местам и ей так нужен был кто-то близкий рядом. Тогда она всё ждала, что Перун придет за ней, что найдет брат тропинку, чтоб прийти и свидеться хоть на мгновение. Но он так и не пришел, и весточки о себе не подал, будто и не было ее в его жизни никогда. Зато пришла она — юда. Её воля и упорство оказалась сильнее воли и упорства брата. Одно это уже заслуживало внимания. И вот теперь, наблюдая жизненный путь этой упрямой нежити, Маре казалось, что не так уже они и различны меж собой. Обе они обрели силы, о которых не просили, и обе они остались с этими силами наедине.       Громкий стук и крики вывели её забытья…              С трудом оторвав тяжелую голову от подушки, Мирослава приподнялась на локте. Раздражение накатило подобно кипучей волне — не лучшая сейчас ночь, чтобы целительствовать. Девушка уже хотела крикнуть, кто пришел, но дверь распахнулась сама. Миг недоумения и растерянности от прихода нежданных гостей сменился испугом — с добром так не приходят, но бежать уже было поздно да и некуда.       С особой, почти нечеловеческой злобой, замешанной на собственном страхе, и оттого более густой и яростной, хватая за ноги, рубаху, волосы, Мирославу выцарапали с полатей и волоком вытащили во двор.       — Что вы делаете?! Отпустите немедля!       Людей — как в лесу деревьев! Будто со всех окрестных селений собрались у дома знахарок. С палками, рогатинами!       — Вештица! Вештица! Злобная тварь! Убийца!       Их крики сливались для Мирославы в единый, неразличимый гул, похожий на улей а лица стирались в размытые пятна. Девушку била крупная дрожь, а губы неслышно шептали не то проклятия, не то мольбы. Вдруг из этой колышущейся, бушующей толпы выступила высокая и сухая баба с перекошенным злобной радостью и ненавистью лицом. Вся зелёная, нездоровая и кривая. Она тыкала в нее пальцем и кричала о скисшем молоке и протухших яйцах, о падёже скота и загнивании зелени́. С каждым ее словом голоса в толпе становились всё яростнее и смелее!       — Твоя мать сгубила Добрыню… — шипела баба, плюясь слюной, как бешенная собака. — Милого моего завлекла и погубила! А ты, — её порождение, — нацелилась уже на жениха доченьки моей! Не бывать этому!       Только тогда пелена немного рассеялась, и Мирослава не увидела, нет, — поняла, кто эта проклятущая глашатая. Горислава, мать Бажены. Трясущиеся губы сомкнулись в жесткую линию. Наконец-то, все ниточки сложились в единый понятный узор. Добрыней звали ее, Мирославы, отца. Врала мать, когда говорила, что не пересекались ее дорожки с Гориславой. Знала, от чего исходила злобой мать Бажены. Знала и смолчала! А ведь все несчастья оттуда начало взяли!       Под ищущим в толпе помощи взглядом дочери мать Мирославы, что пряталась за мужскими плечами и беззвучно рыдала, закутанная по нос в платок, попятилась. Никто на нее даже не взглянул, когда она сбежала прочь. Никто, кроме Мирославы. И без того темный взгляд кудесницы почернел. Губы затряслись уже не от обиды или страха… От разочарования, от гнева. «Да кто тебя матерью вообще назвал…» — в сердцах плюнула девушка ей вслед.       — А-а-а-а! — заголосили бабьи голоса. — За что Малушу и Руту сгубила? Вештица треклятая!       — За что? — вдруг обернулась к ним Мирослава. Все отступили на шаг. — За что?! — набрал ее голос силу, руки сжались в кулаки, а глаза налились кровавой злобой. — За то, что они меня сгубить хотели! Дважды! Поначалу только меня, в теперь и дитя моё! За то, что подкараулили среди ночи и удушить хотели! Кто ещё здесь треклятый?!       — Но ты жива, а они — нет! Они ведь не убили, а ты сгубила!       — Потому что я сильнее! — закричала в ответ юная ведьма, поднимаясь с земли. От этого толпа шарахнулась в стороны, расширяя круг. — Потому что я никому не позволю отнять моё у меня! И вам не дамся! Уничтожу, в порошок сотру за неуважение! Кости вырву и переломаю. Я вам всем отомщу!..       Что-то больно ударило по голове сзади. Мара невольно покачнулась и прижала ладони ко лбу, взглянула на пальцы — чистые.       Алая кровь размазалась по лицу. Мирослава резко обернулась к бросившему камень, но следом в нее полетел еще один. И еще один.       В застывшем недоумении Мара взирала на происходящее, не веря, что такое могло случиться на Мировязе. Невозможно. Лютому — лютое, доброму — добро. Когда и как такое могло случиться, чтоб ведунью, одаренную самим Мировязом, толпой сгубили и даже слуха об этом до Ирия не донеслось?! Боль от камней была невыносима, но темная владычица больше не дрогнула. Как не дрогнула и когда юную ведьму повалили на землю, стянули, сдирая кожу в кровь, веревками руки и поволокли к реке. Лишь бледные руки сжались в кулаки. Она хотела бы ей помочь, вот только былое уже не исправить. Оставалось лишь наблюдать.       Сизые тучи затянули ясное с утра небо, ледяной ветер трепал рваное платье. Казалось, сам Мировяз гневался на происходящее, но люди, как псы дворовые, что уже почуяли кровь лисицы, остановиться не могли.       — Я помогала вам! — прокричала Мирослава. Её волоком тащили к обрыву, платье задиралось, в рукава набивалась земли, а она вырывалась, упиралась босыми пятками. — Вы меня сами об этом просили!       — Ты помогала только себе! Делала вид, что целительствуешь, а сама силы из людей тянула! Они мёрли, а ты хорошела! — прокричала Бажена, выскочив вперед и больно тыча в неё рогатиной.       — Врешь! Ты всё врешь! Не было этого!       Но люди галдели и слушать не хотели, всё уже решив для себя.       Мирослава беззвучно взмолилась к своему наставнику: «Помоги же! Ты обещал быть рядом! Где же ты?! Погубят, погубят!..»       — Тогда почему пришлые знахари никого не могли исцелить, а ты всех спасла?! — крикнул кто-то.       — Разве не за тем вы меня звали?       — Вот только многие померли потом! И не все своей смертью! Скот помер, посевы зачахли! Помощница! Не нужна нам такая помощь!       Вздор! Какой вздор! Что они себе придумали?! Разве исцеляя от одного, Мирослава им обещала, что они боле никогда не заболеют, не потонут, не зашибутся?! Большей глупости Мара на слыхала.       Обрыв был высок, а течение — быстрым. Сорвешься — не спастись. Рвано дыша, Мирослава тяжело сглатывала слюну. И тут она, наконец, увидела его.       — Помоги мне, — не попросила — выдохнула.       И он подошел к ней. Девушка, на негнущихся ногах, перебитых в кровь, встала на колени. Юноша присел перед ней, убрал с лица волосы, пригладил, вытер редкие слезы. А глаза холодные, что вода подо льдом зимой.       — Я не хотела их убивать, поверь мне, хотя бы ты, — зашептала она, жадно вглядываясь в любимое лицо. — Это они накинулись на меня. Они били меня, били в живот. Они желали мне смерти. Нам смерти!       — Тш-ш, — прошептал, будто желая успокоить.       Робкая надежда шевельнулась в сердце — сейчас он спасёт её, конечно. Скажет, что делать, куда бежать, отвлечёт их… Но парень лишь молча провел пальцем по бледным, дрожащим губам.       — Во мне ведь твое дитя, — взмолилась Мирослава. — Наше дитя. Его сердечко так сильно бьется. Он напуган. Я тоже… Ты ведь придумаешь что-нибудь?       — Ничего уже тут не придумаешь. Так уж вышло. — Он склонился ближе, его дыхание согревало кожу на ее шее. — Пора тебе успокоиться. Вам обоим.       От сильного толчка в грудь, Мирослава не устояла и с криком, вторя которому по горам прокатился рокот, рухнула с обрыва. Ледяная вода обожгла ударом, выбивая воздух. Стремительное течение потянуло ко дну, закрутило, швырнуло на пороги.       Отрешенно смотрела Мара на распластанное на камнях безжизненное тело. Ночь сменилась днём, и следующий вновь расцвел и погас зорей. Речные воды, что милосердно выкинули юную ведьму на берег, с нетерпеливой тоской купали в себе ее черные волосы. Когда бледная до синюшности рука шевельнулась, а скрюченные пальцы вцепились в прибрежную траву, Мара с пониманием и одобрением качнула головой — справедливо.       Ноги запинались, заплетались, оступались, оставляя на извилистой горной тропинке черно-кровавые следы. Но с каждым новым шагом, поступь Мирославы становилась всё ровнее и увереннее. И вот она уже не шла, а плыла, будто не холодная земля и камни были у нее под ногами, а брусвяная объярь. Ничего не ощущая, будто и в теле не своём. Её вела лишь одна мысль, заполнившая всё сознание, заменившая всё остальные мысли и стремления. Очень давняя, будто от самого рождения, но такая сильная, что Мирослава не замечала ни мертвенной бледности своих рук, ни ран, из которых вытекала вовсе не кровь.       В закатных сумерках Мирослава не сразу узнала родное селение. В изумлении она взирала на практически стёртую с земли и погребенную под неподъемными каменными грудами и грязью Подшеломицу. Что же здесь произошло? И как давно? В груди на мгновенье болезненно сдавило, когда пришло осознание, что ее с матерью дом разрушен, и тут же удовлетворенная улыбка растянула бледные губы — дом Гориславы и Бажены тоже боле не горел огнями. Не было видно ни мельницы, ни амбара с припасами зерна. Однако его дом сиял всё также ярко, а меж уцелевших дворов светлячками метались огни — живые пытались спасти мертвых.       Мирослава ступила на некогда родные улицы, заскользила по ним тенью. Её узнали. Факелы в руках сияли ярко, но перекошенные от ужаса лица — ещё ярче. С улыбкой она наблюдала за беготнёй и причитаниями. Одна из женщин, чьи сплетни однажды услышала Мирослава, увидев её выронила из рук ушата с тряпками. Вода пролилась на юбку, ноги, землю, превращая дорожную пыль в грязь.       — Торопишься куда? — медленно протянула девушка.       Та рухнула на колени, лицо её застыло с выражением опустошения, смертельной усталости и раскаяния.       — Это нам за тебя… за тебя пришло… не нужно было…       Женщина невольно дернулась, когда почувствовала прикосновение ледяных пальцев к подбородку. Подняла глаза вверх и встретилась взглядом с чем-то, что уже не было человеком. Ледяное спокойствие в залитых алой тьмой глазах. Ни сочувствия, ни злобы. Ничего.       — Да, точно. Не надо было.       Женщина и понять ничего не успела, её шея с резким, влажным хрустом прокрутилась, разрываемая ногтями, а голова мотнулась назад, за спину. Мирослава посмотрела на свои руки — обагренные кровью они показались ей прекрасными, и она вдруг поняла, что ей нужно — кровь каждого их них.       Подобно моровому поветрию она мчалась по улицам, сокрушая людей, что раскапывали соседские дворы в попытке найти выживших. Одним только движением рук она перекручивала тела, выворачивала их наизнанку, отрывала руки, царапала, вгрызалась в шеи, вырывая из них куски плоти.       Не спасли от её гнева ни подпол, ни стог сена, ни даже колодец. Она чувствовала страх, он вёл её безошибочно. С перекошенными ужасом лицами, мужики в отчаянной попытке выжить с вилами кидались на неё, но умирали, истекая кровью, прибитые этими же вилами к земле. Крики матерей, плач детей, проклятья и мольбы наполнили ночную тьму.       Мирослава помнила каждого — кто просил на коленях о помощи за своего ребёнка, кто отказывался продавать еду на ярмарке, кого она сама выхаживала многие-многие дни, ходя к ним домой. Ничто не вызывало жалости. Не было ни единой мысли о пощаде.       — Я на ваших могилах буду танцевать! — заходилась она в бешенном, яростном смехе.       Мара больше не смотрела на мир глазами Мирославы, они были мертвы, как и дитя в её чреве, отдавшее всю свою силу матери, но обида и воля к жизни кудесницы были столь велики, что не дали речной воде погасить светич, и теперь тот сиял ярко и жгуче, подобно тёмному солнцу. С криками и мольбами о пощаде теперь в его огне сгорали те, кто совсем недавно гнал ее к обрыву. Но юная ведьма была также безжалостна, как и сель до неё, гася их светичи, как лучины, не разбирая худых и хороших, старых и малых. Все они были теперь для нее едины.       Когда улицы опустели, она вспомнила главное и обернулась к единственному дому, где едва теплился свет. Скользнув в полуоткрытое окно и присев на подоконник, Мирослава чуть склонила голову и с немой улыбкой взирала, как её горячо возлюбленный обнимал безутешно рыдающую в его объятиях Бажену. Они были так напуганы, что и не заметили внезапно опустившуюся на деревню тишину. Догорающая лучинка освещала их осунувшиеся лица. Почему-то она никогда не замечала, как они меж собой похожи, только у Бажены светлые глаза и волос, а у нее, Мирославы, черные, в мать. И разницы в годах у них нет почти…       — Как забавно… — выдохнула Мирослава, только сейчас понимая всё окончательно, и улыбнулась шире, когда сгубившие ее люди, вздрогнув, обернулись к ней.       Соскользнула на пол, легко, бесшумно. Вдохнула полной грудью. Она больше не чувствовала запахов хлеба или кожи, но зато как восхитительно пах их ужас. Они едва дышали, неотрывно наблюдая за ней. Широко раскрытые глаза нежити пылали огнём и угрозой.       — Ты? Это ты?.. Живая? — недоверчиво вымолвил, наконец, он. — Невозможно…       — Ты расстроен? — состроив грустную рожицу спросила девушка. Её черные, бездонные глаза, казалось, проникали в самый его светич, скручивая нутро. Не выдержав, он отвел взор.       — Так это всё ты! — вдруг осмелев, со злостью зашипела Бажена. — Это из-за тебя столько люду погибло! Вештица проклятая!       — Может, из-за меня, а, может, нет, — и впрямь забавляясь, пожала плечами Мирослава. Она медленно подступала ближе. — Кто знает. Не случись того, я б сама ей шею свернула. Жаль даже…       — Убийца проклятая! — кинулась на нее с кулаками Бажена. — Так и сама сдохни! Сдохни, наконец!       — Ах, сестра, — голос Мирославы звучал легко, как звенят колокольчики на ветру. — Моя очередь делать больно.       Бросившаяся было вперед, Бажена так и застыла на месте, остановленная неведомой силой. Парень даже не шелохнулся, чтобы ей помочь. Боль пронзила тело Бажены, от кожи до самого нутра. Невидимые когти рвали её изнутри и снаружи, а она могла только хрипеть и болтаться в воздухе, как тряпичная кукла. Мирослава скользнула ближе, шипя:       — Ты как хворостиночка, как жалкий червяк под моим ногтём, — ткнула длинным ногтем в шею разлучницы. — Маленькая дрянь! Это не мой сын — вымесок! Это ты — дочь влазни! Мой сын погиб, и ты сдохни!       Отшвырнув истекающую кровью девушку в бревенчатую стену, Мирослава обратила свой горящий взор на бывшего возлюбленного, бьющегося в уже наглухо заклинившую дверь. Мелкая судорога ещё потрясывала умирающее тело его хо́ти.       — Милый!.. Ты и впрямь думал, я умерла?       — Мирослава! — взмолился он, в ужасе падая на колени. Золотые кудри, мокрые от холодного пота, прилипли к челу. — Мирослава, пощади меня! Не знал, что творю! Не ведал!       Ответом ему стал сильный толчок в грудь. Удар о кованые дверные петли выбил тяжёлый стон. Нежить присела напротив, глядя в глаза, с нажимом провела пальцем по его губам, намеренно царапая, а после с улыбкой и удовлетворением облизнула-поцеловала проступившие капли крови.       — Этими руками ты меня обнимал…       Нечеловеческая сила сдавила его плечи. Захрустели, ломаясь, кости. Полный боли крик его был так ей сладок.       — На этих ногах ты приходил ко мне под окна…       Чем громче он кричал, тем ярче разгорался в ней темный светич, распаляя уже угасшую жизнь. Он что-то говорил, о чем-то молил, что-то обещал. Она его не слушала, а кромсала, вновь и вновь, нанося страшные увечья. А боль и ужас, пропитавшие его речи, ласкали ее слух.       — Эти кудри… — она почти ласково коснулась его волос, — я видела в своих мечтах, что у наших детей будут такие же.       Схватив его за волосы, с силой приложила головой о дверь. Один раз, второй. Дрожь прокатилась по всему её телу. Он не стоил и толики её страданий, ни мгновенья её ожиданий, её разбившейся любви, загубленной жизни. Но становилось до опьянения приятно видеть клоки его волос с выдранной кожей в своих палльцах. Золото с кровью. Его грудь едва вздымалась, но глаза медленно, упрямо моргали. Он уже не мог пошевелиться, он умирал. Мирослава глубоко вдыхала его ускользающую жизнь.       — Думал, я как она? Думал меня можно выбросить и забыть? Во мне сила, коей никогда не было ни в одном роду. Мне подвластен ветер, земля. Эта сила подняла меня из той тинной заводи, куда меня выбросила река. И всё ради тебя, любимый. Ты убил меня не один раз. Ты убил нашего сына. Ты такой злой, милый.       Он не сводил с неё обречённого взгляда и вдруг едва слышно пробормотал:       — Ты сейчас так прекрасна…       С последним вздохом, его грудь опала и уже не поднялась, взгляд погас, тело обмякло.       Где-то истошно орала кошка, ветер свистел по улице, а у неё в голове эхом звучали его последние слова.       Всё померкло перед её взором. Что-то внутри оборвалось, как излишне натянутая нить. Безумная улыбка на ее лице сменилась отрешенностью и безразличием. Огонь, что яростно полыхал в груди, медленно угасал. И она побрела прочь, переступая через трупы. Добравшись до окраины, Мирослава увидела свой бывший дом. Подошла ближе. Под рухнувшей крышей, между камнями и брёвнами были рассыпаны осколки стекла. Оконная рама, смятая под тяжестью, прикрыла едва заметный красный лоскут. Девушка присела, прикоснулась к ткани. Кровь. А за ним угадывалась кисть руки с изломанными пальцами. Немного посидев рядом, она вновь поднялась и пошла в сторону гор. Холодный ветер манил её туда.       Однако потоки ледяных ветров вынесли её не в горы, где она и впала в забытье на долгие-долгие десятилетия, нет, они вернули её обратно, в Навь, к Маре.