Лекарство от любви

— А ты, оказывается сучка, Наруто, — прошипел Саске, грозно возвышаясь над ним. — Дай тебе волю и зубки прорезаются. Он действительно не думал, что Узумаки поведет себя столь откровенно. От него ожидалось осторожности и неторопливости, а он сразу пошел в наступление, вынудив Саске открыть свою слабую сторону. — Ты сам позволил, еще и сказал так «все что хочешь». Вот я и захотел увидеть твою реакцию. Так что тебе не нравится теперь? — Учиха тут не единственный, кто строит планы и выбирает нужные моменты для действий. Наруто не дурак, каким бы не казался со стороны, у него тоже есть свои причины играть в эту странную игру. — Мне не нравится, что ты строишь из себя невинную овечку. Ты же только что доказал, что не являешься ею. — Никого я из себя не строю. Мне правда было не по себе. Я и сейчас чувствую себя не в своей тарелке, но у меня была мотивация, вот я и смог себя пересилить. — Какой ты молодец. Мне стоит похвалить тебя, — Саске оценивающе окинул его взглядом, все еще продолжая нависать над ним. Он не позволит Узумаки из-за этого возомнить себя королем и правящим в их непростой борьбе. Он отвоюет свою позицию. Прямо сейчас. Потому что проигрывать не намерен. Показать свое главенство Саске решил все тем же методом: опытом. Сейчас он на вершине лестницы и, даже если Наруто поднялся на одну несчастную ступень, ему придется очень долго подниматься, чтобы сравняться с ним. Одну ладонь он положил на бедро Узумаки, другой — прижал запястье, вжимая фигурную кисть в мягкий матрас. Он склонился к тем самым ключицам, которые бросились ему в глаза с первых секунд, и сжал тонкую кожу зубами: больно, почти до крови, так что Наруто мигом напрягся и зажмурился. Саске улыбнулся, следя за реакцией, и одновременно с тем мягко подул на то самое место. Чередовать нежность и грубость его тоже учили. Нет, даже не так, его учили по этому методу — методу кнута и пряника. Но это немного другое. В сексуальной практике чередовать приятное и болезненное, должно быть приятно вдвойне. Наруто старался сохранять спокойствие, но внутри его перетрусило, особенно, когда Саске, после своего жестокого порыва, начал покрывать шею нежными поцелуями, щекоча кожу своими волосами. Не было сомнения, что это очередная уловка, но, черт, какая же одурманивающая. Рука на бедре в то время, как в дежавю, двинулась вверх, пуская электрические разряды по коже. Это неправильно! Они оба парни! Они друзья, пускай и паршивые! И эти мысли оставались вертеться на периферии сознания, напоминая, что для приличия и чтобы не потерять лицо в глазах Саске окончательно, надо бы как-то воспротивиться. Но он продолжал лежать, боясь даже представить, что будет, если Учиха коснется… — Саске, твою мать, прекрати. Это уже чересчур, — прохрипел Наруто севшим от переизбытка эмоций голосом. Он же не специально тогда заехал ему между ног, просто повернулся неправильно. А Учиха сейчас на полном серьезе лапал его, при этом еще и целуя в шею так, что, мать твою, ноги подкашивались, не глядя на то, что они даже не стоят, на своих двух, по крайней мере. Саске остановился, но всего на секунду, после чего снова прихватил губами эластичную кожу, оставляя на ней яркий, багровый след. Так, на память, чтобы не забывался. — Ты что сделал? — Наруто схватился за шею свободной рукой, сердито глядя на него. Сначала он почувствовал себя помеченной сучкой, которую Саске решил «поставить на место», нахмурившись от обиды, и только потом понял, что теперь эту хрень еще и придется прятать от родителей, ибо начнутся лишние, совсем нежеланные вопросы… что да как? Они же знают, что у Наруто испокон веков не было серьезных отношений. Начнется же «Неужели, ты наконец-то нашел кого-то? Кто она? Как зовут? Когда познакомишь?» Как им тогда отвечать? «Не она, а он? Не зовут — сам приходит? А познакомить не смогу, ибо вы меня из дома выгоните?» — Понравилось? Могу сделать еще. — Только попробуй. Саске ухмыльнулся в своей уже настолько приевшейся манере насмехаться над Наруто одной только этой ухмылкой: — И что тогда? Снова укусишь меня? Или может опять двинешь по яйцам? Ведь ты только это и умеешь делать. — С чего ты взял? Я еще много чего умею: играть на гитаре, например, и даже петь немного умею. Умею шутить, драться и еще кучу всего, чего прямо сейчас не вспомню. Просто другими способами из тебя искренность хер выдавишь. Ты постоянно ходишь весь такой из себя: холодный и напыщенный, как павлин. А тут ты такой открытый и доверчивый был, что мне интересно стало. Наруто никогда не упустит момента подловить его настоящего. И впредь, он всегда будет выжидать такие моменты. Так что Саске пусть тоже не расслабляется. — Надеюсь ты удовлетворил свой интерес, потому что больше тебе такой привилегии не достанется, — Учиха перестал вдавливать его запястье, но хватку на бедре ослабил лишь совсем чуть-чуть, наклоняясь к уху и шепча: — И на заметку. Скажешь кому-нибудь, трахну насухо, — та самая ладонь поднялась выше, с силой сжав чуть вставший член сквозь грубую ткань штанов. Наруто дернул плечами и, охнув от неожиданности, инстинктивно впился ногтями в голую кожу на предплечье Саске. Теперь понятно, что тот чувствовал, когда Наруто задел это место ногой… достаточно резкое и неприятное ощущение. Учиха убрал руку и слез с него, посчитав, что мучений тот испытал на сегодня достаточно. Глянув в окно, он заметил, что солнце уже зашло, и только свет от уличных фонарей и стоящего напротив дома не давали комнате погрязнуть во тьме. Подойдя к столу, он включил лампу, случайно натыкаясь взглядом на черную папку, из которой выглядывал помятый лист бумаги… захотелось снова смять его, но он подавил это желание, беря папку в руки и бросая ее в последний выдвижной ящик стола. Давно следовало это сделать да, как обычно, что-то не позволяло. — Ты уже подобрал сопли? — бросил он через плечо, выискивая на столе любимый карандаш. — Если да, то вали на стул, я еще порисовать хочу. Наруто устало глянул ему в спину. И как у него еще остались силы на творчество, после того, что они только что делали? Узумаки с трудом заставил себя слезть с кровати и сесть на злополучный стул, который всегда стоит у этой стены, как какая-то декорация. Забавно и странно, что, кроме него, у этой же стены больше ничего нет. Она пуста, будто в какой-то студии, чтобы ничто постороннее не отвлекало художника. — И как прикажешь мне сесть на этот раз? — Сядь боком и обопрись локтем о спинку, — командовал Саске, рыская в поисках чистого листа. И почему они всегда заканчиваются в самый неподходящий момент? — Подопри щеку кулаком, и закинь одну ногу на другую. Справишься, или тебе детальную инструкцию предоставить? — Не тупой, разберусь, — фыркнул Узумаки, принимая позу, какую ему описали. На сей раз все обстояло намного проще, не глядя на усталость после недавних приключений. Все это было скорее моральной опустошенностью, чем реальным измором. Наруто сиделось на этом стуле совсем иначе, ежели в прошлый раз… как-то легко и свободно, пусть даже в штанах немного жало, а мысли крутились то вокруг Саске, то вокруг новых открытий в нем. Все было иначе: и квартира, и ее обитатель, и сам Узумаки, осознавший для себя, что все это время он не думал о прошлом и о своих старых ошибках. Учиха не позволял думать вообще. Особенно в тот миг, когда покрывал шею поцелуями и что-то умело чертил губами на коже. Это было приятно: перед собой отрицать не приходилось. Саске действительно знает, что делает. Тот видел, как Узумаки закусил губу, с усилием вглядываясь в одну точку, будто пытаясь что-то там прочитать или увидеть. Он был настолько задумчив и настолько спокоен, что Учиха даже отвлекся на миг от рисунка, разглядывая его и пытаясь понять, что и насколько изменилось. Наверное, больше всего подверглась изменению поза — она теперь легкая, более свободная и даже в какой-то степени изящная. Но даже не она притягивала взгляд, а эти светлые, растрепанные волосы, чуть поблескивающее от пота тело, розовый укус на ключице и выделяющееся алое пятно на шее, уже переходящее в стадию синяка. У Саске заныло внизу живота от мысли, что он и был тем, кто оставил эти метки. Прекрасные, как ему показалось, метки. Вот оно, истинное искусство во плоти: в этих ссадинах и неровностях. Пара движений грифеля по листу и на уже практически готовом рисунке появляются эти же мелкие детали: засос, след от зубов и шрамы, которые тоже, почему-то, припали ему до души. Жаль, что их нельзя изобразить более натуральными и живыми. Холст и карандаш не способны передать всю прелесть видимой картины, а ведь картина на сей раз воистину превзошла предыдущую.