Лекарство от любви

Саске не смог пройти мимо, не ухмыльнульнувшись самой злорадной из своих ухмылок, когда Итачи косо смотрел на царапины на его руке. Со стороны сразу видно, что оставлены человеческими ногтями, причем коротко стрижеными: такие себе глубокие, судорожные вмятины, на которые его брат пялился с минуту, пока Саске искал, что поесть, в холодильнике. «Правильно, ты должен видеть это и должен знать, что твой маленький отото уже не сойдет со «скользкого пути», — думал он, хватая первое попавшееся, то бишь почти испортившийся йогурт, и поспешил убраться в свою комнату. — Стой, кха-кха, подожди, — охрипший голос остановил у самого порога, заставив обернуться своим приказным, не терпящим отказов звучанием. В чем-чем, а в одном они похожи: эта манера управлять людьми одним голосом присутствовала в крови у каждого Учихи. Но, если уж Итачи начинал так говорить, да еще и срываясь на кашель в конце фраз, значит что-то случалось и чаще всего, что-то серьезное. — Чего ты хочешь? — Хочу, чтобы ты не мешал мне некоторое время, — Итачи как раз печатал что-то, барабаня по клавишам своего ноутбука. Он заметно устал, но все равно не имел права не закончить презентацию и кое-какие доработки. Нужно заинтересовать возможных будущих поставщиков, а то фирма и так терпит убытки. Будет худо, если предприятие распадется. — Я знаю, ты хочешь насолить мне самыми жесточайшими способами, но мне сейчас правда не до тебя. У нашей фирмы серьезные проблемы, и я должен с этим разобраться. Так что пожалуйста, не включай громкую музыку, не кричи на всю квартиру и не перекладывай мои вещи, как ты любишь делать. Всего одну неделю, пока я буду работать. Саске смотрел на него с не меняющимся отвращенно-спокойным лицом на протяжении долгих объяснений. Это, наверно, самая длинная реплика, которую тот осмелился произнести в его сторону за все время их «ссоры». Не извинился, не сказал: «я не прав» — не объяснил причину своего резкого отторжения, только «не мешай, я работаю». Это все, что Саске заслужил? Учиха со злостью сжал лежащую в руке баночку, не заметив, как та сломалась под его напором. Понял он это, лишь когда по руке на пол начала стекать сладкая, холодная жижа. — Черт, — он бросил остатки так и не съеденного им продукта в мусорку, подходя к раковине и отмывая руку от противно-липкой субстанции. Надо было сразу уйти к себе, зарыться под одеяло и не вестись на этот голос, на эту интонацию и на эту ложь. Чего он ожидал услышать? Понимания? Поддержки? Раскаяния? Увы, не в этот раз. Схватив тряпку, Саске собрался было стереть пятно, оставленное на бирюзовой плитке, но передумал, бросив этот самый кусок старой футболки Итачи. Пусть сам ползает на коленях, ему это, кстати, идет. — Думаешь, произнес красивую речь, и я сразу смилостивлюсь? Тот успел поймать грязную ткань до того, как она попала ему в лицо, в очередной раз показывая свое превосходство. Даже несмотря на хронические синяки под глазами и невротический кашель, у него отменная реакция. Ей можно только позавидовать. — Я так не думаю, но очень на это надеюсь, — Итачи без лишних препирательств поднялся и вытер назойливое, уже раздражающее пятно, и так же сел на место, как ни в чем не бывало. Неужели даже не ткнет в это лицом? Как интересно… — Во-во, надейся. Просто так я ничего не делаю, — понимая, что сегодня ему скорее всего сойдет с рук что угодно, Саске сел на стол, закинув ногу на ногу и недовольно ожидая новых просьб и убеждений. Он все равно не собирался сбрасывать обороты, даже если враг объявил о желании сойтись в ничьей, но мог дать малюсенькую поблажку за какую-нибудь убедительную награду. Желательно, чтобы это было столь же унизительно и ущемляюще, как то, что он испытал от его слов тогда. — Хорошо. Говори, чего ты хочешь. Только быстрее, у меня нет времени. — Хочу, чтобы ты умолял меня, — с нескрываемым наслаждением протянул тот, наклоняясь и заглядывая прямо в глаза. Определенно, в этом взгляде промелькнуло тончайшее, как нить, удовлетворение, при мысли, что наконец-то удастся поставить брата на его законное место. Итачи думал не долго, быстро приняв решение, что легче сделать все быстро и с наименьшим ущербом для себя, чем пытаться убедить Саске иными способами. Он в любом случае не послушает. — Умоляю, дай мне одну неделю. Всего одну, а потом можешь меня хоть подушкой ночью задушить. — Ммм, заманчиво, но нет. Нужно больше страсти, нии-сан. Я не чувствую желания в твоем голосе, — Саске не стал бы так играть на его нервах, не знай он цену этого торга. На кону что-то очень важное, иначе Итачи не вел бы себя так, а заставил вылизывать то пятно на полу и согнал бы со стола, со словами «продезинфицируй задницу и тогда сиди». Даже смешно: он такой любящий и заботливый, и имеет нехилые такие беды с башкой. Или это у них на роду написано «каждый первый с прибабахом»? — Саске, — Итачи снова закашлялся, прикрывая рот сжатым кулаком. — П-пожалуйста. — «Пожалуйста» что, нии-сан? — Не... кха... начинай, — эта игра не закончится ничем хорошим, кроме того, что он снова не сможет нормально работать из-за не проходящего кашля. К врачу идти времени нет, а из-за Саске и его постоянных подпилок даже успокоительные больше не работают. Когда Итачи зашелся в приступе кашля, он отвернулся, надменно нахмурившись. Нет, ему не жалко брата… он это заслужил, но более желания его провоцировать не было. Хватит, пожалуй. — Допустим, я поверил. Но не думай, что я сжалился над тобой, потому что ты попросил. Мне это и так надоело. Теперь у меня есть другое развлечение, — Саске ненавязчиво коснулся расцарапанной руки, вспоминая минуты, в которые мог забыть об этом человеке. Те минуты, переходящие в часы, которые он просиживал над листом, полностью отдаваясь своему пристрастию. Они были самой большой отрадой, которую он только мог найти: ни алкоголь, ни сигареты, ни прочая дрянь, а именно это. Именно Узумаки. Итачи подавил желание сказать что-то столь же резкое, как в прошлый раз. Не нужно усугублять. Саске и так очень злопамятный, а его коварству нет ни края ни конца и этим он определенно пошел в отца. Но ему об этом лучше не говорить, иначе произойдет такой скандал, что содрогнутся соседние подъезды. — А твое развлечение знает, что оно просто развлечение? — Итачи снова углубился в мир пиксельных чисел и букв, задав вопрос с неким желанием воззвать к его совести. Если такая, конечно, имеется. — А каким местом тебя это ебет? — Никаким. Делай что хочешь, я больше даже спрашивать не буду, — больше спорить старший Учиха не желал, тем более с Саске, с которым это заведомо проигрышное дело. Он добился, чего хотел, а с остальным разберется, когда устранятся проблемы и опасность потерять работу. — Если ты не заметил, в отличие от тебя, я всегда делаю что хочу и живу как хочу, а не как хотят другие. — Саске спрыгнул со стола, сотрясая стоящий на нем ноутбук и тем самым отвлекая брата от работы. — А ты и дальше живи по своему стандарту и задыхайся по ночам от своего кашля. Ведь плясать под дудку общества так приятно, да? Все, как папочка учил. — Не говори того, чего не знаешь, — Итачи надоело объяснять. Бессмысленно пытаться вбить что-то в голову тому, кто это понять не желает. Придет время, он сам осознает все, и даже то, почему Итачи не может принять его взгляды и жить иначе. — Ну так объясни! Если я такой тупой и не понимаю, почему ты не откажешься от всего этого, как я? Что мешало послать всех, в том числе и родителей? Они не сделали тебе ничего хорошего, так за что ты им прислуживаешь? — Саске пытался понять… честное слово, изо всех сил пытался понять, но мозг отвергал любое оправдание в сторону этого человека. Зачем жить по чужим законам? Зачем портить свою судьбу, тратя время на чужие интересы и пытаясь оправдать чужие ожидания. Ожидания тех, кто запросто упек бы тебя в психушку, стоило им только узнать о чем-то, что противоречит их пониманию здравого смысла? — Я прислуживаю им по той же причине, — отвечал Итачи, — по которой ты сейчас не можешь перестать делать мне пакости. Ответ показался Саске странным и непонятным, с учетом того, что им сейчас правила сотня различных несвязанных между собой чувств. Но углубляться в это и тем более что-то признавать, означает позволить Итачи промывать себе мозги и искать ему новые оправдания. А Саске сказал, что не простит его. Больше никогда и ни за что. Ибо играть на два фронта, пытаясь угодить всем и вся, — решение слишком рискованное и ведет лишь к одному: к тому, что они сейчас имеют.