Лекарство от любви

В квартиру Наруто зашел без стука, чувствуя, словно становится здесь непостоянным, пропадающим где-то хозяином. Слишком уж часто в последнее время он посещает эти стены. Настоящий же хозяин лежал в кровати, держа на весу телефон, в котором все это время зависал. Он был очень благодарен скорому приходу Узумаки, ибо от нехер делать уже готовился грызть плинтуса, но на лице это никак не отразилось… как и в голосе, явившим на свет извечно-наглый вопрос: — Почему так долго? — Ну, извини. Я телепортироваться не умею, знаешь ли? А там дождь льет как из ведра, — оставив мокрый зонт в коридоре, Наруто зашел в комнату и сразу же кинул рюкзак к стенке. Приятная легкость наконец-то посетила тело, после долгой и изнурительной прогулки под холодным ветром и дождем. — Зачем ты вообще меня позвал? Тебе делать нечего? — Ничего. Не видишь или что, как я херней страдаю? Итачи снова пропадает на своей работе, часами, а то и сутками просиживая в пыльном офисе. Бесить некого, не с кем огрызаться. Да и вообще, Саске ненавидел эту тишину. Она звенела в ушах, вынуждая искать источник звука, слушать музыку или смотреть телевизор, лишь бы не впадать в маразм, думая, что совсем оглох. — Страдал бы дальше. Я тут причем? — Притом, что ты будешь меня развлекать, — Саске оставил телефон на кровати, а сам слез с нее, потянувшись к ящикам стола. — А еще сегодня ты будешь моим собутыльником, — он достал тонированную бутылку и взболтнул содержимое, — потому что пить в одиночку не интересно, — и еще опасно, с учетом того, что у Саске нет никакого чувства меры. К такому повороту Наруто был малость не готов. Он думал, Учиха позвал его снова порисовать или поучить этим своим безумным штучкам, якобы придающим Узумаки иной вид и после которых ему приходится разгребать «последствия», дабы не напороться на лишнее внимание. Но, чтобы пить, да еще и у него дома. Итачи точно не свернет им шеи? Вообще-то Саске этого не планировал, а бутылку прятал там уже давно, не собираясь ее открывать. Но сегодня такое гадкое и паршивое настроение, приправленное сверху меланхоличными позывами из-за мерзкой погоды, что иного варианта просто не находилось. — Принеси чашки с кухни, если найдешь, — скомандовал он, рыская в поисках чего-то, чем можно было вытащить пробку. Штопором в этом доме, понятное дело, никто не пользовался, а купить его раньше ума не хватило. — Кого? Кухню или чашки? — И то, и другое, — Наруто тут не в первый раз, конечно, но хозяйничать ему прежде не позволялось. Мало ли, вдруг заблудится, в двухкомнатной-то квартире. Без лишних расспросов и пояснений, Узумаки нашел то, что просили и притащил две прозрачные чашки в комнату, усевшись вместе с ними на кровать. Саске тем временем продолжал возиться с бутылкой, вертя ее в руках и так и сяк, пока не додумался вдавить пробку внутрь. Красный, отдающий ароматом миндаля и чего-то терпкого напиток разлился по чашкам, окрашивая прозрачные стенки в алый цвет. На этом и начался день, затянувшийся на долгие часы, размеренно отсчитываемые тихим будильником. И стало вмиг как-то странно спокойно, даже безразлично, после первого же глотка слишком сладкого вина. Саске ничего не требовал, хоть и говорил, что позвал его для развлечения. Он просто сидел и слушал Наруто, ненавязчиво приказывая продолжать говорить, когда тот останавливался на середине какого-то рассказа или заканчивал его совсем. Было умиротворенно. И его монотонный, звонкий голос перебивал раздражающий шум дождя, стучащий в оконное стекло. Осень ненадолго забылась, наполняясь теплом чего-то летнего и уютного: обманным теплом, который исчезнет, когда закончится восемнадцатиградустная жидкость, когда Узумаки перестанет заполнять пустоту своим голосом и он снова останется тет-а-тет со своим наибольшим страхом, к которому сам все время стремится. Но Наруто продолжал говорить незамысловатые, приходящие в голову истории почти заплетающимся языком. Он никуда не собирался уходить. Зачем? Ведь сейчас так уютно рядом с Саске, с которым это априори невозможно. —… я маме тогда сказал, что с велосипеда упал и подвернул ногу. Хотя, она сама, наверно, догадалась, что меня все-таки понесло на ту вписку. Я тогда нихрена не помнил, если честно, даже не вспомнил утром, где нахожусь. Первый раз так жестко набухался, — Наруто не гордился этой историей, более того, он ее презирал, но она напоминала о том, что осталось далеко позади, без возможности это исправить. Казалось, что, стань он взрослым, начни пить и курить, и все разрешится, жить станет легче, забудутся детские травмы, но нет. Не помогло, да и ребенок внутри отчаянно не желал исчезать. Он и не исчезнет, пока живы родители, пока есть дом и пока он может удержать свои мечты за хвост, даже зная, что ни одна из них не сбудется. — Очень интересная история, но я хочу жрать, — пробубнил Саске, когда желудок, в который влили пол бутылки вина, заныл от голода. — Может у тебя в холодильнике че найдется? Хотя стой, я же принес с собой кое-что, — Наруто стянул себя с кровати, прямой походкой подходя к рюкзаку. Кушина, как знала, что так и будет. — На! Учиха недоумевающе посмотрел на то, что ему протянули, чувствуя недоверие по отношению к сомнительному угощению. Но желудок думать и выбирать не хотел, он хотел есть, а что именно, ему уже не важно. Он молча откусил предложенное прямо из рук Узумаки. Собственные руки не хотели подыматься, опустившись вдоль тела как безвольные тряпки. — Где ты это взял? — А что? Вкусно? — хитро улыбнулся Наруто. Не особо, если честно, это и вкусно. Саске пробовал еду с божественными оттенками, с ультра редкими и экзотическими ингредиентами, оттеняющими друг друга в гамме крышесносных вкусов. Но это что-то странное, не похожее на ресторанную пищу или купленные в маркетах готовые изделия. Это что-то другое. — Я спросил, где ты это взял? — Мама приготовила. А потом дала с собой, типа, чтобы тебя угостить. Не знаю, что ей в голову ударило, наверное, просто хотела с тобой «подружиться». — Это, конечно, очень мило, но с каких пор мы друзья? — фыркнул Саске, думая о совсем другом: о том, откуда, оказывается, у этих блинов такой вкус: домашний, приправленный словно бы какой-то нежностью. Не мудрено, почему Учиха его не знал. У него ведь все иначе было. Ему не готовили ни блинов, ни чего-то еще, не пели колыбельные, не гуляли за ручку. На фоне тех детских дней, в которые с ним был лишь один защитник, лишь один человек, не дающий сойти с ума, сейчас становилось завидно… — А что, мы с тобой просто так тут сидим? Не потому что мы «подружились» или что-то типа того? — Мы не подружились, мы сошлись. Это разные вещи. — «Разные вещи», — передразнил его Узумаки. — Люди просто так не сходятся. На это причины должны быть, мотивы там и эти, желания в конце концов. Твое «сошлись» слишком пресное. Саске цыкнул, решив закрыть эту тему. Каждый в ней все равно видит что-то свое. Бесполезно спорить. — Вместо того, чтобы копаться в наших отношениях, лучше не забудь матери «спасибо» сказать, — с железной твердостью сказал он, слизывая с губ исчезающий вкус семейного уюта. Схватив бутылку, он махом допил последнее, что в ней осталось. Последнюю каплю такой обманчивой легкости. — Эм, хорошо, скажу, — Наруто на секунду выпал в осадок. Слышать из уст Учихи слово «спасибо» настолько же странно, насколько увидеть говорящую собаку. Все будто остановилось, и в комнате опять образовалась тишина. И снова, после этого, появились тяжелый гнет и хандра. Это так действует на нервы сырая осень, пробирающаяся во все щели закрытой на замки души, как напоминание, что солнечные дни навсегда закончились. Сейчас Саске погрустит немного, пострадает, а потом снова вернется к своим делам. Так ведь это работает у людей? — Ты вроде говорил, что умеешь играть на гитаре? — вспомнил он, но лишь потому что хотел чем-то заполнить это время. Хоть чем-нибудь, даже если это будет любительская игра. Где-то в этой квартире все равно пылится его старая гитара, на которой ему не хватило духу научиться играть. — Не то чтобы прямо умею, я вообще самоучка. Но могу сыграть пару песен. Спеть тоже могу, если голос еще не испортился. — Сейчас проверим: испортился или нет. Будешь петь для меня, — Саске бы не отказался от живого концерта, может, хоть настроение поднимется, а то совсем что-то эта легкость превратилась в преддверие депрессии. Гитара нашлась, забытая и запыленная на вершине высокого шкафа. Струны уже давно расстроились, но, если их настроить, может что-то и выйдет. Впрочем, Наруто в этом должен лучше разбираться. — Если сможешь меня удивить, неделю не буду называть придурком, — пообещал он, усевшись рядом и протягивая Узумаки инструмент. — Как мило с твоей стороны. Я очень постараюсь, чтобы твоя челюсть отвисла до первого этажа. Но предупреждаю, я давно не играл, так что буду фальшивить, — Наруто принял гитару и тут же начал проверять, насколько ослабли струны. — Играй, как умеешь. Я потом скажу, достоин ты награды, или быть тебе придурком без передышки. Его задорный кивок сопроводился мыслью о том, что ему стоит сыграть. Веселое? Грустное? Какую-нибудь современную песню или может то, что уже давно всеми забыто, но не теряет своей силы? В мире ведь так много песен. Жизни не хватит, чтобы всех их сыграть. Но есть среди них одна, которая совсем приелась своими мотивами, наполняя душу тем же обманчивым теплом, что и этот алкоголь. Так может, сыграть ее? Пальцы словно сами ударили по струнам немного неуверенно, издавая первые аккорды. И музыка сама полилась, вместе с сопровождающими ее словами:

Волна бежит на этот берег, Волна бежит и что-то бредит. И звёзды падают за ворот, И ковш на небе перевёрнут. И в голове смешались мысли, И босиком с бутылкой виски, Мы изучаем этот берег. Волна бежит и что-то бредит.

Саске устало уронил голову на его плечо, вздохнув от накрывающих чувств. Он слышал эту песню впервые, но уже ощущал в ней что-то противоречивое: и не радостное, и не грустное. Какой-то спектр эмоций, призывающий прикрыть глаза и прижаться к теплу чужого тела, погрузившись в эти строчки, представляя себя где-то на берегу бушующего моря, подальше от «умирающей» за окном природы. В то лето, где ему было хорошо. В то лето, которое навсегда закончилось.

Вокруг вода песок и камни, И время, меряя глотками, И всех вокруг, как ветром сдуло, Нас, как магнитом, притянуло Друг к другу и теперь на берег, Волна бежит и что-то бредит. И звёзды падают за ворот, И ковш на небе перевёрнут. Ещё глоток и мы горим на раз, два, три. Потом не жди и не тоскуй. Гори огнём твой третий Рим! Лови мой ритм. Танцуй, танцуй, танцуй, танцуй, танцуй, танцуй!

Из-под пальцев лилось что-то давно забытое, но не просто музыка — целые воспоминания. Узумаки никогда так не играл. Не играл эту песню, которая по какой-то неведомой причине отпечаталась в его голове и которую он учил черт знает сколько. Играть было всегда некому и слушать тоже некому. А теперь почему-то есть, хоть он и не просил.

Мы странно оказались рядом, Приняв одну микстуру с ядом. Теперь мы принимаем виски И в голове смешались мысли. Вокруг вода, песок и камни И время, меряя глотками Мы изучаем этот берег Волна бежит и что-то бредит. Хочу уснуть и не проснуться, Уйти в моря и не вернуться. Или вернуться только вместе С тобой. Так много интересней. С тобой так много интересного. Вокруг совсем не тесно. Без площадей вокзалов, станций, Без этих всех цивилизаций.

Слова еще не закончились, но Саске уже в них не вслушивался, поглощенный впервые, наверное, таким спокойным и в то же время тяжелым чувством, словно все... все, что есть сейчас и все, что было, сгорело, развееваясь черной золой по ветру. И захотелось станцевать на этом прахе вместе с Наруто, влезшим ему в душу и никуда, как назло, не собирающимся оттуда уходить.

Ещё глоток и мы горим на раз, два, три. Потом не жди и не тоскуй. Гори огнём твой третий Рим! Лови мой ритм. Танцуй, танцуй, танцуй, танцуй, танцуй, танцуй… Танцуй. Волна бежит на берег, Волна бежит и что-то бредит. Танцуй. Звезда летит за ворот, И ковш на небе перевёрнут. Танцуй. В башке смешались мысли, Передавай бутылку виски. Передавай бутылку яда, Нам больше ничего не надо. Нам больше ничего не нужно, От виски кружит, кружит, кружит. С тобой мне больше здесь не тесно, И ковш на небе стал на место. Передавай бутылку виски, И ты мои читаешь мысли. И звёзды падают за ворот, И ковш на небе перевёрнут.

(Слова А. Васильева «Сплин» — песня «Танцуй»)

Узумаки продолжал играть, забыв к концу слова, выученные им наизусть когда-то, доиграв те несчастные последние аккорды молча. Наверное, нужно было выбрать другую песню. Эта слишком тяжелая, не в плане исполнения, в другом — незримом. В который углубляться сейчас не хотелось, ее хотелось просто слушать. — Как-то так. Я же говорил, что не очень хорошо играю, так что извини, если у тебя из ушей кровь потекла. — Радуйся, — спокойно говорил Саске, — не потекла. И играешь ты лучше, чем я предполагал. — Правда? Слушай, может тебе чаще вино пить? Оно вроде позитивно на тебя влияет. — Заткнись, я сказал, как есть, — он возмущался, но сидел все так же: прижимаясь ухом к твердому плечу… долго-долго, понимая, что настроение не приняло нотки веселья, тем не менее стало другим. Он криво и немного необычно улыбнулся. Даже не ухмыльнулся, а именно улыбнулся. Чертов день не так представлялся, но время, потраченное зря, совсем таковым не казалось. И дождь за окном перестал идти. Тучи разошлись, позволяя солнцу бросить последние лучи на землю, прежде чем погрузить ее в ночную тьму. Когда только день успел закончиться? Он упустил момент, когда голова резко закружилась и упала прямо на колени Узумаки. Но, открыв глаза и увидев его перед собой, не стал что-либо говорить, просто схватил за волосы какой-то властной хваткой, соединяя их в нужном и правильном сейчас поцелуе, требуемом ему, как теплый свитер в ужасно зябкую погоду. И Наруто практически без промедления ответил, пусть и не с полной уверенностью. Он сжал запястье держащей его руки и наклонился чуть ниже, когда первичный ступор прошел, оставляя место знакомому желанию будоражащих чувств. Саске что-то в нем переключил, он влез куда-то, куда не надо было, сделав вещи, вроде поцелуев, менее пугающими и отвратительными. Он сделал их приятными, настолько, что думать сейчас и копаться в себе не хотелось. Хотелось целовать. А сам Учиха руководствовался лишь тем странным пониманием, что может в любой момент сделать вот так. Просто обнять, просто поцеловать, просто быть рядом. С другими людьми, с такими, как Итачи, к этому приходилось едва ли не прыгать через пропасть. А Наруто такой поддатиливый, такой открытый, послушный и к нему не надо преодолевать сотни дорог, за что прямо сейчас хотелось сделать с ним все, все, что не смог сделать с другими, чего не смог добиться от остальных. Все, за что его прямо сейчас можно назвать больным на голову извращенцем.