Лекарство от любви

Глаза слипались немыслимо, а спать хотелось так, что Саске вырубался прямо за партой. Но на носу оставалось еще два урока и надо было их пережить, как бы плохо ему ни было. Он сидел, подперев голову и пытаясь понять, где и когда успел нахвататься этой гадости. Раньше он редко болел, а, если и болел, то сидел дома, глотая в одиночестве таблетки и обогреваясь лишь теплом дорогого камина. Ну, а когда переехал сюда, то грелся уже рядом с горячими, железными трубами, не совсем в одиночестве. Сейчас их как раз не хватало, ибо в классе едва ли набиралось девятнадцать градусов. — Ты в норме? Выглядишь не очень, — Наруто еще с утра заметил его недомогание, но на все вопросы о его самочувствии получал привычный любому случаю ответ: «Не твое дело» Что уже не удивляло. Он вообще стал враждебнее после того вечера. Наверно, обиделся, что Узумаки ему ничего не рассказал. Так, а с кого пример брался? — Нормально я выгляжу. Пчхи! Блядь. — Нормально, да? — Наруто же не слепой, чтобы не заметить, как его всего трясет и клонит в сон. И цвет лица оставляет желать лучшего. При всей даже природной бледности Саске казался вампиром, только что вставшим из гроба. Наруто вздохнул и коснулся рукой его лба. Как оказалось, у него еще и температура. Да и к тому же не маленькая. — Тебя как будто из духовки вытащили, — прокомментировал он, не отнимая холодной ладони. — Собирайся и иди домой, а то еще отрубишься тут. — Нет. — Саске не хотелось идти оправдываться перед учителями, а потом еще тащиться домой, где сейчас Итачи начнет тыкать свою заботу во все щели. Может реально дождаться пока вырубит? Хотя нет, если вырубит, увезут на скорой в больницу, и все равно Итачи его найдет. — Саске, твою дивизию, я, конечно, знаю, что ты упрямый мудак, но сейчас речь идет о твоем здоровье. Если будешь упираться, мне от этого хуже не станет, а вот тебе — да, — Наруто отнял ладонь, чтобы сгрести его вещи в одну стопку и протянуть ему. — Ну серьезно, ты из себя эгоиста 24/7 строишь, а о себе совсем не думаешь. Не глядя на то, что Учиха действительно делает все только ради себя и своих потребностей, сейчас он по собственной воле отказывался от теплой постели в пользу урокам, которые запросто смог бы выучить сам. Странно, не правда ли? — Я не строю, я такой и есть, — он с показушной неохотой забрал вещи и бросил их в рюкзак, подымаясь из-за парты. — Отправишь мне домашку, а еще лучше, принесешь, — стягивая куртку со спинки стула и набрасывая на себя, скомандывал он. — А ты не?.. а хотя ладно, я заскочу к тебе завтра. Смотри только выздоравливай там, мне назло. — Не сомневайся, я вернусь раньше, чем ты успеешь вздохнуть с облегчением, — хмыкнул он, прежде чем уйти. По дороге домой Саске пару раз пошатнуло, едва не уводя на проезжую часть, но кое-как дойти все же удалось. Уже под дверью, судорожно ища ключи, он радовался, что в квартире никого нет и можно будет отдохнуть в тишине и покое, расслабившись под музыку с чашкой чего-нибудь горяченького. Но, к сожалению, радость эта продлилась не долго… ровно до того момента, как, спустя полминуты после него, в квартиру зашел Итачи, хлопнув дверью с нескрываемой нервозностью. Их взгляды пересеклись как раз в тот момент, когда Саске взялся за ручку двери, что вела в его комнату. Он застыл. По спине прошелся легкий холодок, то ли от озноба, то ли от глаз брата, смотрящих в упор с разочарованием и злобой, как будто желая закопать его заживо. И с чего это он? А, точно. Как же Саске мог забыть? Получается, Итачи все-таки не перечитывал то письмо перед отправкой. Как беспечно с его стороны. Он что, действительно поверил обещанию, после того, как любые слова между ними потеряли всякий вес? Итачи, конечно, хотелось придушить брата, но он не стал. Он просто-напросто разулся и прошел мимо, закрывшись в своей спальне. Уже бесполезно кричать или отчитывать, как и бесполезно что-либо предпринимать. Дело провалено. Работа потеряна. Теперь все, что остается — ждать, когда информация дойдет до отца. А ведь так хотелось этого избежать. Саске, который надеялся на нехилую порцию обвинений и причитаний, только выкатил глаза, глядя на захлопнувшуюся дверь. Не наорет? Не скажет, какой бессовестный? Просто отмолчался и ушел, как последний трус! Хорошо хоть, не заметил, что заболел, а то бы сейчас началось: «Что с тобой? Ты заболел? Дать тебе таблетку?» Тьфу! Он развернулся и скрылся в своей комнате, с желанием побыстрее отогреться в мягкой постели. Температура росла в геометрической прогрессии и, чем сильнее становился озноб, тем громче гудело в ушах и отчетливее болела голова. Хотелось спать. Просто спать, без принятия всяких лекарств и прочих процедур, которые бы сейчас не помешали. Сил хватило только раздеться, упасть на кровать и закрыть глаза, глубже зарываясь в одеяло, чтобы провести остаток для и ночи в мятежных, беспокойных сновидениях.

***

Утро упало на голову, как тяжелый булыжник, придав ощущения приплюснутости. В висках пульсировала горячая кровь, а термометр твердил о 37.4 не спадавших всю ночь градусах, которые дважды выпитое жаропонижающее отказывалось сбивать. Откуда-то с кухни доносились негромкие голоса, слишком неразборчивые из-за звона в ушах. Саске не смог больше заснуть, постоянно отвлекаясь на них без возможности сосредоточиться на новой дреме, потому через ломоту и боль во всем теле оделся и отправился узнать, кто там. К ним никогда не приходили, разве что коммунальщики или курьеры, которые дальше порога заходили редко. Единственным исключением с недавних пор стал Наруто, но в такое время он должен быть в школе. Вряд ли он решит прогулять, чтобы навестить Учиху. Саске вышел из комнаты и прошел всего пару шагов, замерев прямо посреди коридора. Он был прав: это не Узумаки. Тот, кто сидел там, и рядом с ним не стоял. Этот гость здесь самый нежеланные из всех живущих в мире людей. Он не хотел его видеть, слышать и даже дышать одним воздухом с ним не желал, но узнать, что же его в конце концов сюда привело все же хотелось. Наверняка, уже все разнюхал и, только выдалась возможность, примчался сюда на своем дорогом корыте. — Значит, с возрастом он так ничему и не научился? Зря я надеялся, что из него выйдет та поганая дурь, — этот голос, грубую и жестокую манеру речи и слова, пропитанные самым стойким отвращением, Саске узнал бы из миллиона, а то и из миллиарда. Да и о ком именно шла речь, он тоже догадывался. В ком же еще может храниться эта «поганая дурь»? — Он не причем, это моя вина. Я был не внимателен. Не ожидал, что так все обернется, — да, Итачи злился, да, был разочарован, но все равно оправдывал его. Потому что знал и понимал брата, в отличие от человека, сидящего напротив. Фугаку отпил немного чая из стоящей рядом чашки и покачал головой: — Да, ты тоже хорош. Как ты мог оставить его без присмотра? — Но я ведь не могу контролировать его постоянно. Или ты предлагаешь поставить в квартире камеры и следить за каждым его шагом? — Если понадобится, так и сделаешь, — Фугаку был абсолютно серьезен, несмотря на то, что Итачи произнес последнее смягченно и скорее в шутку. — Слишком много проблем от него в последнее время, — дно чашки стукнуло по столу. — Думаешь, почему я позволил вам переехать тогда? Мне надоело все, что он делает. Я думал, в другом городе у него вправятся мозги, но он остался таким же дураком и до сих продолжает портить нашу репутацию даже на расстоянии. Итачи промолчал, опустив голову и незаметно сжав пальцы в кулак. Соглашаться! Просто соглашаться со всем, за что хочется перегрызть глотку! Как бы дико это не звучало, но иначе он просто не мог. У него не было права на выбор, в отличие от Саске. В отличие от того, кто с пустым взглядом стоял за дверями, впитывая каждое ядовитое слово, убивающее внутри последнее живое место. — Его одержимость мужиками тоже процветает? — хмыкнул мужчина, постукивая пальцем по фарфоровой поверхности. Взгляд черных, безжалостных глаз приковался к окну, глядя куда-то вдаль. — Не знаю, я не лезу в его личную жизнь. — И правильно, а то нахватаешься еще извращений. А я не хочу потерять единственного надежного сына, — Фугаку посмотрел ему в глаза, словно пытаясь удостовериться, что тот точно не «заразился» какими-нибудь ненормальными причудами. А затем, будто убедившись в этом, усмехнулся и добавил: — Я не знаю, чьи гены стали причиной его больной головы, но это уже не важно. Главное, что ты не такой, как он. На этих словах Саске не выдержал, выходя из тени своего укрытия. Глаза сверкнули в тусклом свете, зацепившись сначала за виноватый взгляд брата, и только потом надменно упав на человека, которого ему хотелось убить голыми руками. — Не такой, как я? — повторил он с той же интонацией, с тем же ядом на устах. — А что со мной не так, папочка? Фугаку нахмурился, глядя на него без доли заинтересованности и желания говорить. Казалось, он увидел назойливую блоху, которую хотел бы прибить, но не мог из чувства жалости или нежелания марать руки. И Саске злило то, что его принимают за пустое место. Всегда, всю жизнь, каждый божий день. — Вот ты говоришь, какой я больной. Говоришь, что мне пора в психушку.— произнес он даже слишком спокойно и размеренно, и только к концу своей реплики сорвался на крик: — А ты что, долбаный врач, чтобы ставить мне диагнозы? — Саске… — Заткнись! — он одним взглядом дал Итачи понять, что предателю не следует вмешиваться в его собственные разборки. — Чего молчишь? Давай же, скажи, какая я истеричка, — снова продолжил он намеренно тихим и спокойным голосом, — скажи, какой я неправильный и тупой, как раньше говорил. Или что, хватку потерял? Фугаку раздраженно посмотрел на часы, словно бы подчеркивая то, что тратить свое время на него не собирается. А ведь если бы он тратил его лет двенадцать назад вместо того, чтобы грести новые порции денег, оставляя его с сиделками, то все было бы по-другому, и сын его был бы «нормальным», таким, каким он хотел его видеть. Но ведь человек склонен не замечать своих ошибок. Потому родители и не понимают, что все, что происходит с их чадом, целиком и полностью их заслуга. — Мне нечего тебе сказать, — заговорил, наконец-то, мужчина. — Успокойся и иди в свою комнату. Ты уже достаточно сделал, я не хочу с тобой говорить. Кажется, от злости, у Саске вздулись венки на шее. Потому что в последней фразе он отчетливо слышал: «Ты — никто. Ты — просто непослушный щенок, так перестань же гавкать и лезь в свою будку по-хорошему». Нет уж! Он больше не ребенок и не станет терпеть издевательства, непонимание и презрение. Он — гребаная личность и имеет право выбирать: куда и когда ему идти. Сжав до скрипа челюсть, он схватил со стола чашку и выплеснул ее содержимое прямо в лицо своим старым, непрощенным обидам. Хватит! Надоело терпеть, носить в себе, ждать снисхождения. На этом точка. — Нет, это я не хочу с тобой говорить. Потому что я — не мать, которая прислуживает тебе всю жизнь, и даже не он, — Саске ткнул пальцем в Итачи, намекая, что, в отличие от него, он давно отрекся от семейных уз. — Мне не нужны твои деньги, и плясать под твою дудку я больше не собираюсь. Слышишь? Я лучше буду больным! Лучше буду спать с мужиками! Лучше в дурдом лягу, но жить, как ты, не буду ни за что! Он замахнулся, разбив чашку о пол на мелкие ошметки и вылетел сначала из кухни, а потом и из дома, сунув ноги в первую попавшуюся обувь и схватив какую-то куртку с вешалки. Плевать на температуру и на то, что голова идет кругом. Он просто ушел, пройдя несколько кварталов и усевшись на отдаленную от людей скамью. Где никто не скажет ему, какой он плохой, какой неправильный и уродливый. Где можно быть в обществе только одного человека, который всегда тебя поймет, поддержит и никогда не осудит, — себя.