Спорынья

      — У тебя, — Тим сдавленно засмеялся и закусил нижнюю губу с внутренней стороны, чтобы успокоиться, но все равно до ужаса глупо улыбался, — имя типа как «ма-арки».       — Да ладно.       — Это судьба и все такое, — Тим сощурился и заделался серьезным человеком. — У моей подруги кота зовут Тимоша, понял?       Марк хотел попросить вернуться к главной дороге, в итоге заразился смехом с внезапных замечаний.       — Ты кота себе не хочешь? Я хочу, чтоб у тебя был кот. Мне в общаге нельзя, но у нас есть у некоторых. В наличии. Коменда очень любит котов. Я тож.       — А следить за ним буду я.       — Не я же.       — Подумаю.       — Пожа-алуйста!       — Че ты про котов завел?       Тим схватился за край стола и сжал пальцы, отчего казалось, будто поверхность выскальзывает и гнется.       — У тебя так пусто. Одиноко, наверное.       — У меня есть рыбки.       — Рыбки не пушистые и не теплые.       — Мне нравятся сфинксы.       Десятого ноября две тысячи восемнадцатого года во вселенной прогремело самое искреннее «ФУУУ», на какое было, есть и будет способно человечество. Тим подпер кулаком подбородок и выдал следующее:       — Малиновое варенье тебе не нравится, — Карельский разогнул большой палец, — кошки голые нравятся, — затем указательный и направил импровизированное ружье на Маралина, — ты не человек.       — Лучше скажи, что произошло там, пока можешь.       — Там?       — На пороге.       Тим опустил пистолет на стол, смутно припоминая, зачем сейчас сходит с ума. Марк секунду помолчал и решил все-таки спросить напрямую:       — Что было вообще? Кто «она»?       — Да бывшая, кто еще. Мы мало повстречались, месяца два.       Карельского не смутило, почему он стал вдруг таким словоохотливым, когда до текущего момента не хотел делиться своей головной болью ни с кем. Но Марку-то сказать можно, ему все можно.       — На ДР познакомились у какого-то парня. Мы с ней часто чет кидали. Я так, в выходные с ночевой приходил, баловался, а она прям подсела. Фен, меф, иногда гаш или трава, реже пили. Ушел от нее. Испугался. Можно было помочь ей, не знаю. Просто я увидел это и понял, что не хочу смотреть, как она умирает. Сначала было два раза, в конце июля и начале августа, когда она переборщила, ее приходилось успокаивать и выхаживать к понедельнику до приезда матери. Бегал в аптеку за корвалолом, она им отхода снимала. Потом отказывался брать ей еще чет, она сама через знакомых доставала. Я думал, это на лето и скоро кончится, но когда сказал, что пора завязывать, она… короче, в последний раз я был у нее, она пролила колу на подоконник, а там был меф, и ты понимаешь. Я не знаю, жива она или нет. У нас не было толком общих знакомых, она сидела с фейка, я даже фамилию не знаю. Когда мы расстались, она в блок кинула везде. Я пришел к ней в начале сентября, там была ее мать, сразу выгнала. Ненавидела меня, думала, я подсадил ее, хотя это после нее я второй год хочу чем-то вмазываться. Знаешь, что самое смешное? Это я купил меф, которым она потом передознулась.       Рассказ Тима потерял скорость и начал обрастать ложью. Тим хотел чем-то «вмазываться» еще до Юли — правда была в том, что не он познакомил ее с любимой гадостью, и разница пролегала огромная между жаждой новых ощущений и губительной зависимостью от наркотиков. Когда Тим познакомился с мефом и феном, распробовал их, ему быстро надоел эффект. По крайней мере, употреблять чаще раза в неделю совсем не тянуло. И то, не будь Юли, это произошло бы всего однажды.       Тим врал о том, что купил роковую дозу — Юля сама купила, ему оставалось только забрать, и он забрал, потому что не хотел ссориться. Это все равно в итоге случилось, ведь это не работало как «принеси мне, и я перестану злиться», это работало как «молодец, а теперь не мешай».       Тиму ничего не стоило бы сделать быстрый обход по списку друзей Стаса (Юлин аккаунт оставался закрытым), найти людей с того дня рождения или спросить у самого Гаева, но нет, нет, страшно.       Тим врал про «не знаю, жива или нет», потому что это было очевидно по лицу матери, когда она его прогнала. Да, он не видел тело в комнате, где многое произошло впервые и не так, как того хотелось, пропускал мимо ушей сирену несущейся очевидно куда скорой, никого не спрашивал про Юлю и тщательно избегал контакта с теми, кто мог сказать наверняка. В конце концов, Карельский не раз приложил руку к стачиванию воли человека в двух метрах под землей.       Да, сладко живется второй год в забвении — Тим уверял себя, что толком и не знал Юлю, что и без него она бы закончила тем же, но так ли это? Умерла или нет, ей не нужен был Тим вовсе.       — Тим.       Маралин отмерил две минуты по часам на плите. Ждал, когда после «месяца два» прозвучит что-нибудь еще. Сумрачный взгляд Карельского застрял на цветах орнамента скатерти, иногда светлел и снова гас — по ту сторону глаз творилось так много.       — Что?       — Ты сказал, она твоя бывшая. И замолчал.       — Ты ничего не слышал?       — Ты молчал.       Какой смысл пытаться понять, говорим ли мы?       — Я н-не могу. Не понимаю, что говорил и чего не было. Я несколько раз приходил сюда, потом раз — и в комнате, и все так… так смешано.       Возьми Марк дозу в двести или больше, он бы не справился. Даже сейчас ловить смысл сказанного едва получалось — в особенности потому, как отчетливо все дребезжало для Тима и лишь для него.       — Это нормально. Что бы ты ни видел, ты в безопасности. Ты чувствуешь себя лучше, чем час назад? Я дал тебе кое-что.       — Че ты сделал?       — Кэнди флип.       Тим знал из прочитанного на днях, что это. Секунду успел позлиться на Марка, прежде чем согрелся потоком, вычищающим голову от грязи и почти трезвых сомнений во всем. Смутно припомнил, как запивал маленький сверток и как от недостаточного количества воды тот загорчил.       — Ты просил помочь.       Спальню-гостиную еще не успела настигнуть тьма (на кухне Маралин ее легко устраивал с плотными занавесками на окнах и выключенным светильником возле стола). Переплетения на ковре растекались реками запекшейся крови; в сентябре они вскрывались единением Тима как человека со всеми людьми, ему захотелось вернуться туда и вновь испытать это поразившее тогда ощущение, рассмотреть получше, но сейчас для него не находилось места. Сейчас Тим был слишком в себе, чтобы отвергнуть свое воплощение здесь, пусть ненадолго, и утешиться в принимающем все и всех мироздании. Он смотрел на то, как под его ладонями разбегается орнамент, не пускает влиться, как багровые линии смыкаются и превращаются в бесконечный подарок от Юли.       — Что ты хочешь услышать, Тима? — спросила она спокойным, сонным голосом. Фальшивые фенечки никак не хотели опутывать кружащие над ними пальцы и едва оставались различимы из-за близящейся ночи и набирающих силу веществ.       «Что я могу жить дальше», — беззвучно отвечали мысли; говорить вслух больше не выходило.       — Главное — быть счастливым, — протараторила Юля одной из сотен реплик. Внутри все сжалось и пошло трещинами от того, до чего извращенно понимала она счастье — убивать оно точно не должно, — и до чего не понимал этого сам Тим.       Не важно. Я просто хочу жить и не думать, умерла ты или нет, и сколько я тебе мефа и фена приносил.       Но это невозможно.       — Да я осторожно! — смех разметал крошеные кристаллы, вонзил их в попытки найти утешение, забвение, лекарство — этого Тим не найдет никогда. Время обмоет его до костей и вберет все до капли, сколько о мертвом ни тоскуй. Да кто из нас жив?       Часть Маралина жалела, что он дал Карельскому конфетку, другая переживала, надо ли признаться, что весь рассказ о Юле звучал вслух. Марк не был готов к тому, что Тиму придет в голову встречаться лицом к лицу с самой смертью, и говорить об этом было опасно, а как это напоминало что-то чужое. Употребленное МДМА вряд ли смогло бы вывернуть воронку бэдтрипа, но хотя бы смягчало падение.       Представь, как он беззащитен сейчас.       Марк попал в собственную ловушку, которой так старался противиться. Он мог пойти к Тиму, помочь ему хоть чем-то. Может, отвлечь и увести в другую сторону — тогда весь трип шел псу под хвост, но стоит ли он того? Марк мог остаться на кухне и позволить Тиму провалиться на пике во мглу. В любом случае Маралин получал то, чего жаждала воспаленная тьма в нем, не видящая иных путей (и вообще, слепая, как тысячелетний старик).       Выбирать не пришлось — в какой-то момент Тим не выдержал и вернулся на кухню, выкурил две самокрутки подряд.       — Потом поговорим, — выдохнул он и после своего заявления увлекся цветными образами играющей песни. Марк понял это по тому, как руки витали в воздухе, короткими жестами выписывая невидимую картину.       Никогда раньше Маралин бы не подумал, что его пик настигнет в созерцании такого танца, тонущего в заново связанной яви. Что он пишет? Какие оттенки, как он их называет? Каждый невесомый взмах прорезался отдельной нотой, мерцал в полумраке и застывал, бледнея. Прошло немногим больше часа (двух? трех?), когда волны красочного безумия слегка рассеялись — Тима не было рядом, а Марк не помнил, когда он остался опять в одиночестве. И так по-детски неловко было теперь признавать, от чего накрыло. Куда он мог пойти?       Тим залез на второй ярус постели. Из колонок в комнате плыла медленная композиция, Карельский лежал с закрытыми глазами и выглядел спящим — спать он не мог. Иногда покусывал нижнюю губу и вздыхал громче обычного, словно во сне. Марк оставил Тима трезветь, дальше растерзанное сознание могло только складываться обратно. Больше ему не грозили кошмары прошлого, он покинул их прежде, и может, оно к лучшему. «Покинул» — громко сказано, в себе Тим продолжал переживать прошлое лето снова и снова, иногда задерживался в одном дне или другой ночи, и было так хорошо тем летом в родном городе, и в то же время так плохо. Да, Юля больше не мучила выкриками невпопад, и сцены с ней становились все менее значительными, пока не размылись до зашоренных воспоминаний и разум не окреп грубым объятием. Тим выскользнул обратно и решился открыть глаза лишь тогда, когда его перестало отбрасывать от берега и волны притихли.       Пространство вокруг не успело толком собраться, хотя уже походило на что-то девятичасовой давности. Вселенная за толстым стеклом аквариума зеленела — Тим помнил, она на самом деле зеленая, — гуппи облепили прижатую снаружи ладонь, разинули рты, и так же дружно в недоумении расплылись по углам (подальше от золотой рыбины). Справа на подоконнике над столом сквозь просвет в занавесках виднелась подставка для бумаг, знакомые линии озаряло тусклое пятно от подводной лампы. До прихода Карельский не заметил старых набросков, брошенных здесь или где-то еще. Он считал их мусором, как и те, что хранил в своем альбоме. Находка коллекции трогала, но Тим, конечно, понимал, это Марк из вежливости убрал макулатуру и ждал, пока за ней не явится автор.       Маралин к тому часу привел квартиру в порядок — его сто двадцать пять микрограммов вместе с горьким кристаллом растеряли власть надо всем и нехотя отпускали, едва держась за непрозревшие останки в голове. Марк курил раз в полчаса, все так же поглядывая на красные цифры. Он смотрел на время, но по правде не мерил его и не знал, сколько Тим не покидал комнату. Пепельница полнилась прожженой до фильтра самокруткой на каждые XX:20, XX:50.       — Много куришь, — поругался Карельский, вернувшись со своими сигаретами (кое-что у него оставалось, про пустую пачку он соврал). За стол не стал садиться, чтобы курить прямо под вытяжкой. Веснушки на лице побледнели, почти исчезли, Тим осунулся и будто состарился на пять лет — таким изможденным выглядел после всего.       — Поесть не хочешь? — Марк кивнул на холодильник, где заждались нетронутые семнадцать пакетиков с фруктовым пюре.       За какую-то минуту Тим осушил четыре упаковки подряд, запил водой и вспомнил про «счастливый билетик».       — Так у тебя МДМА есть?       Желание подсластить себе выход жужжало слишком громко — Маралин услышал сразу все, что скрывал в себе этот вопрос, и отрицательно покачал головой.       — Больше нет.       — Жалко.       — Ты пробовал до этого?       — Половинку экстази, но она как-то слабо подействовала. Больше ниче нет?       — Нет, — уже строже ответил Марк. — Тебе сейчас только еще чего-то не хватало.       — Ладно тебе. Выходные все-таки.       — Это тебе там сказали? — Маралин постучал по виску и откинулся на спинку дивана, подальше от стола.       — Да понял я. Пошутил. Просто интересно было.       На стуле, стоящим напротив места Марка, колыхался темный волос. Тим не обратил внимание — так быстро след Василисы слился с деревянной текстурой и орнаментом обивки. К тому же, издалека его легко можно было принять за другой, принадлежащий Марку — тоже темный, длина примерно та же. Разве что у Марка не было цветных прядей, но это же не сиреневый.       — Ты как?       Тим нездорово улыбнулся в ответ (можно ли в его состоянии выглядеть здоровым?) и закурил снова под вытяжкой.       — Как будто мозг постирали и выжали. Устал до смерти. Спать пока не хочу, все еще… — Карельский сделал рукой непонятное движение, именуя так разрозненные клочья реальности, среди которых теперь хотя бы получалось маневрировать.       — Скоро все кончится.       Часы показывали 01:23.       — Пустырник у тебя остался?       Марк достал из навесного шкафа пачку, взял себе четыре таблетки и отдал столько же Тиму.       — Чтобы спать лучше.       Карельский кивнул, выпил псевдоуспокоительное и наконец что-то заметил.       — Где твой перстень?       — Забыл у бабушки, ездил на днях.       «Бабушке» в июне исполнилось девятнадцать.       — У тебя вчера он был.       — Вчера ездил.       Марк не боялся оказаться пойманным — со стороны Василисы было бы полнейшей тупостью засветить перстень, а настолько тупой быть невозможно, или она вовсе не тупая. Марк боялся другого. Боялся так же сильно, как испугался десятки раз за сегодня. Ночь истончалась, а он до сих пор не решился спросить ничего напрямую о Юле, и не знал, сможет ли когда-нибудь заговорить о ней после услышанного.       — Ты получил то, что хотел? — спрашивал Маралин одновременно двоих. Тима, помня о его намерении кого-то увидеть, и себя, помня о чем-то своем.       — Я не хотел этого так, но вообще да.       Тим потянул на себя стул — тот самый, где сидела вчера Василиса. Марк вжался в тумбу позади. Он забыл проверить мебель после ухода Бестужевой, а ее волосы из сиреневых прядей здорово поблескивали на свету. Карельский подобрал мертвое свидетельство, расплылся в странной улыбке и обернулся, заслонив собой желтое сияние. Оно облегало его силуэт, плавилось по краям плеч, кудрей, впалых щек, поцелуев солнца на руках.       — У бабушки был, говоришь?       Где-то Карельский видел эти волосы — в ванной у раковины, в комнате Марка на столе. В глаза они сперва не бросались, а сейчас память протрезвела куда лучше и явила все.       — Вася вчера сказала, ты ей перстень одолжил. Она хочет себе такой, взяла поносить типа.       Бесовка предупредила Марка в сообщениях, Марк давно отключил уведомления вк.       Кто тут еще тупой.       — Вася вчера у меня была.       — Да я понял. И работу в баре своих знакомых ты ей не просто так подогнал, да?       Марк подумал, до чего Тим похож на того Тима, который сидел в октябре напротив и допрашивал, почему Василиса плакала.       — Им нужна была барменша, Васе нужна была нормальная работа. Ты знал, что у нее проблемы с зарплатой. Попробуй сам жить на чаюху и снимать место в комнате, когда тебе платят за сентябрь в ноябре, — Маралин даже не дрогнул, до сих пор надеясь сохранить все под контролем.       — Ты говорил, у тебя друзей нет. Я один, получается. Поэтому тебе надо Васю держать рядом.       — А потом что? — Марк хотел съязвить и уколоть чем-нибудь неудавшегося сыщика, но берег челюсть.       — Вы спали?       — Сдалась она мне.       — Я нашел уже несколько ее волос. Здесь, в ванной, в твоей комнате.       — Когда она целуется, кладет руку сюда, — Марк положил ладонь поверх выпирающих ключиц.       Или не берег.       За секунды Маралин успел смириться с тем, как его впервые побьют или хотя бы врежут разок-другой, успел посмеяться внутри с того, какое это прекрасное завершение трипа, успел прикинуть запас холодного в морозилке, которое можно будет потом приложить. За текущие сутки все перестало катиться по гладкому плану и пошло по известному месту.       В ушах зазвенела недосягаемая высокая трель следующей в плейлисте песни, ее все громче хлестали монотонные ударные.       — Да, и вторую руку кладет вот так, — продолжил Тим вполголоса, как никогда не обращался к Марку, зато столько раз говорил с Василисой, и нанес последний штрих.       Фортепиано дрожь утихла, ее оборвал синтезатор низкой плавающей вокруг двоих нот мелодией. Мотив пылал над синью, застилал тьму под веками, таял на языке, вишневым табаком кислил, гнал кровь к щекам, бил против нарастающего пульса. Тим старался не слушать музыку, присланную Марком, вне стен квартиры Маралиных — она была слишком красива, чтоб затесаться между откровением скримо и прочим. Тогда, когда его музыка наконец звучала, она ворожила красками полной палитры так сильно. Отчасти потому пережитый ужас не смог завладеть расколотым сознанием: Карельский прежде всего видел. Как видел далекое еще вчера небо в своих руках сейчас. На миг отпустишь — вновь реет в неприступной выси.       — Все нормально?       Марк умел говорить даже на пике, если это было надо, но поцелуй с кем-то, о ком лишний раз мечтать стесняешься, вырвал способность к речи напрочь. Маралин попытался сложить разорванное сознание вместе, связать произошедшее с реальностью, впервые за долгое время перестал отличать проказы кислоты от настоящего. Нет, не могло так унести, да и марки были проверенные. Разве Тим хоть раз намекал на что-то такое? Нет, зато нетрезвый Тим вполне мог сделать то, о чем и не думал прежде.       Разве об этом спрашивают, когда ни черта не соображают?       — Все.       Самое короткое слово плескалось на губах, — и хотелось сказать за ним так много, пока это возможно, но речь забывалась, забывалась, была когда-то здесь и бесследно исчезла. Про себя Марк молился, чтобы Тим спросил еще, о чем угодно, пожалуйста, только бы замер и дал на мгновение прийти в себя — он и так не спешил, и все же его прикосновения не измерялись в микрограммах. Посмел замедлиться, и пальцы без перстня непроизвольно сжали ткань футболки — они до сих пор лежали на ключицах.       — Зачем ты хранишь мои рисунки?       Карельский знал ответ: Маралин неустанно повторял всю осень, как они ему нравятся. Сбитое дыхание произносило месяца за него, каждую встречу, но Тиму было мало, мало, бесконечно мало.       — Я рисую, чтобы ты хвалил меня.       Этой паузы хватило Марку ровно на три слова, которые удалось выскрести из себя вслух:       — Больше не буду.       — А я не буду знакомить тебя ни с кем.       Говорил Тим про Василису или Марка, имел в виду обоих или нет, впереди трепетали долгие минуты покрова ночи. Плотно зашторенных окон, приглушенного света, переливов музыки, эйфории без экстази, преступления без свидетелей, грез вне сна, тепла в замерзшем сердце, жара в простуженном. Квартиру полнили призраки, на трещинах костей обглоданных прорастали цветы, бутоны хоронили в себе прах забытого и вновь вспыхнувшего, прах неподъемных оков и возведенных эстакад поверх. И ты вкуси, каково это — на месте быть ее, тони во рвущем грудную клетку нем, никогда не отказывай, когда тянет еще.       Одни песни вращались на месте, утаскивали взмахом секвенций ниже или косо вверх, другие неслись по серпантину, редели вдали. Часть из них Карельский не помнил или впервые слышал, но ту, что заиграла теперь, он знал наизусть, — скоро его «м» сквозь поцелуй перешло в полушепот на шее, и следом угасло в пассаже вдоль мурашек.       — Тебе поспать надо, — сказал Тим, взял со стола сигарету и сел рядом на тумбу.       — Я тебе на большой кровати постелил, — пробормотал Марк и подумал, заметно ли дрожит его голос.       — А ты где будешь?       — У себя.       Маралин накинул кофту и забрал две самокрутки. Тело съедала горячая лихорадка, сводящая ознобом словно от МДМА на пике — от нее Марк надеялся сбежать хотя бы на жалкие десять минут, и вроде ноябрь уже не такой холодный. Второй куплет упрашивал не заставлять ждать целую вечность. В животе что-то без конца возносилось и рушилось, а за каждой улыбкой следовала болезненная тысяча уколов во вздохе. Сонливость не встречала по привычке, ласкала давно забытым «жить не так уж и плохо». Тяжелее всего решить, избавиться от бестолковой надежды или закутаться в нее на несколько часов.       Марк подошел к дверям балкона и решился что-то ответить на историю, которая не предназначалась чужим ушам:       — Il y a pas de méfaits, il y a que des faits.       — Уи, багетт, — пропел Тим, демонстрируя свои познания во французском.       — Не бывает проступков, бывают поступки.