Спорынья

      — Что?              Василиса надеялась, Тим рассмеется или улыбнется хотя бы — это же шутка такая, да? В итоге засмеялась сама, Тима заразила, подожгла сигарету и присела на скамью. Брови то волной изгибала, то крышей покатой, в зависимости от проносящихся мыслей и тысяч вопросов, но все молчала и молчала, пока наконец не созрела для чего-то вслух:              — У меня магнит на придурков, походу.              А ты кто, придура?              Карельский разулыбался да плечами пожал, выкрал себе «Кэмел» из лежащей на коленях пачки и закурил. С этой вспышкой нервного смеха и наречением придурками полегче дышать стало, вот бы и Маралина сюда.              — Ты в субботу свободна?              — Нет, а что?              — Да так.              В субботу Василиса занята Полиной, с которой собралась разведывать бары в поисках новой работы.              — Вам еще учиться вместе. Будет лучше, если я уйду.              — Какая разница, как будет лучше, — выпалил Тим и не признал собственную речь. Словно кто-то заставил его произнести это вслух, а прежде ночи и дни напролет повторять, как мать говорила, «чтоб от зубов отскакивало».              Из всех вариантов приемлемыми казались те, что похуже.              — Нет, я серьезно. Вы постоянно будете ссориться из-за меня.              — Мы сейчас ссоримся с тобой из-за Марка.              Нет, уберешь кого-то из вас, ничего не решится.              — Он тебе нравится?              С Маралиным иногда тяжело приходилось, и все же Тиму как человек он скорее нравился, чем нет. Но нравился ли? Нравился как Василиса или как-то иначе? Нравился как Гаев? Ни то, ни другое. От рассеянного внимания Карельского ускользнуло, когда все дошло до удобного момента, желания переступить намеченную черту между «мы просто друзья», «мы просто общаемся», «у меня есть девушка» и «что ты с ней сделал», «зачем ты делаешь вид, будто живешь не один в квартире», «ну, давай, покажи мне все».              — И что ты хочешь? — Василиса едва сдерживалась, чтоб не сорваться на тон повыше. Несмотря на свою ветреность, чужую измену Бестужева не жаловала, и странно работало это что в сторону Тима, что в сторону Марка. — Отношений втроем не бывает.              — Я и не предлагал.              — Нельзя же все так оставлять.              О, если б хоть что-нибудь оставалось на месте — все куда-то движется, вьется, закручивается.              — Знаешь, что такое синестезия?              — Когда от раздражения одних органов чувств раздражаются другие?              — Типа того. В садике на меня родителям жаловались, что я какой-то бред несу про цвета. Ребята обижались, думали, я так издеваюсь. И маме с папой приходилось в десятый раз объяснять, что все со мной нормально, а потом лекцию мне дома проводить, что люди не чувствуют звуки так же, как я. А я понимал только на словах, для меня это звучало так, будто я один вижу, и все остальные слепые.              — И как ты видишь?              — Сложно объяснить. Это больше как ощущение, чем образ перед глазами. И слышу я так все, но музыку насыщеннее. Когда тона разные и все такое.              — Как ты видишь мой голос?              — У тебя всегда интонация скачет, он постоянно цвета меняет. Красивый. Я к чему… я хотел сказать, что чувствую в вас что-то похожее, что искал долго-долго.              А у него какой голос, тоже красивый? Красивее моего?              — А если в нас нет ничего, что ты ищешь?              А я не знаю, что ищу.              Нет, Тим хотел сказать другое. Тим хотел сказать, что больше не сможет разделять Марка и Василису как цвет и звук. Чем больше внутрь западет Василиса, тем глубже провалится Марк, и чем чаще Тим разрешит себе понимать, принимать это раздвоенное влечение, тем сильнее оно накроет, тем быстрее сердце перевернется и съедет по наклонной. Тем хуже проберет острая жажда по тому, чего не было.              — Сегодня меня провожать не надо, я одна хочу побыть, — сказала Василиса на прощание и обняла Тима. Отпускать его не хотелось, хотелось оставить себе и запереть подальше от других. Тим гладил красивые черты, муза умолкла в его руках. Тим пытался представить, так ли Марк смотрит на нее и только ли на словах сквернит «тупой». А если продолжит с тем же пренебрежением и не исправится — билет на выставку Тимофея Карельского утерян будет навсегда.              — Напиши, как домой доберешься.              — Напишу.              Поздним вечером в метро людей не так много, от центра к северу, от центра к западу вагоны просеивают толпы, выбирают самых заплутавших. Синяя ветка приятно медленная, слушай затертые репитом песни, которые когда-то нужны были для одного человека, теперь для двух других. Зеленая же приятно быстрая, потом какие-то минуты и вместо турникета подземки — общажный, воздух на девятнадцатом этаже чуть прокурен из-за распахнутой двери в курилку, вещи с курткой брошены на постель второпях. Нет, это после. Сначала отморозь руки за пустынным углом, потому что звонят и надо укрыться от случайной встречи с Родионом или кем-то вроде того.              — Марк? — да, как тут не уточнить, и пусть на экране все белым по черному сказано. На сообщения обычно отвечают, а не рыщут в списке контактов, в конце концов.              — Я.              С этого «я», почти дотягивающем до бахвального «я-я», сразу понятно стало, в какой там кондиции приспичило звонить за полночь. Правда, голос звучал усталым, поникшим, и как же ты умудрился различить с единственной негромкой гласной состояние на крайнем юге?              — Тебя на парах не было.              — Не хотел никуда ехать.              — Хоть бы вк или в телегу заходил.              — С Васей встретился?              Откуда он знает?              Полная совсем недавно бутылка вина мешала выговорить неподдающееся «Василиса», и трудное «с Васей», «сыва», заслуживало отдельных аплодисментов. Марк держался как мог, а на готове у него стояли следующие ноль зпт семьдесят пять — за них он возьмется с обрывом связи, все по строгому расписанию.              — Ага. Мне кажется, я все испортил.              — Не-е-ет, эт я, — отнекивался Маралин предовольный. Довольный не своими подвигами, а своим замечательным решением позвонить Карельскому. Он тоже сделался довольным, но думать мог только о том, сколько же выпил мама, что с таким переменным успехом вытаскивает из себя букву за буквой.              — Или мы все налажали. Завтра придешь?              — М-мэбэ.              А говорил не пить после трипа.              — Тим, — сказал Марк трезвее на несколько уровней, ошпарившись о воссиявшую в голове мысль, с которой и намеревался позвонить.              — Что?              — Ты не можешь с нихуя целовать меня.              Какие новости, даже в словах не заблудился.              — Тебе напомнить, че ты за моей спиной делал?              — Она сама ко мне пришла. У нас с тобой ничего не было.              Не, Карела, ты не подумай.              — Если у нас ниче не было, нахера ты сказал, что все нормально?              Все.              — Я не знаю. Это все было слишком внезапно.              — Да? Чет ты слишком резво языком работал.              Марк поскользнулся и вновь упал в полусухое море, нашел на самом дне другой вопрос, сиявший подобно прошлой раскаленной мысли.              — Вы расстались?              — Нет. Я не хочу с ней расставаться.              На этом приготовленные вопросы заканчивались, заканчивалось и мимолетное «а вдруг». Маралин остывал на холодной плитке между тумбой и стулом и прикидывал, захочется ли ему пить в принципе после сегодняшней ночи.              — Гомосексуальное подполье тебя устроит?              — Если ты снизу, — подразнил Тим и подумал, что череп его так и не сложился обратно.              — Пошел ты. Она знает?              — Знает.              Нет, Василиса так много не знает о той ночи.              — Какую-то херню ты мутишь.              — У тебя научился. Видел новый рисунок?              Да, вот она, самая жестокая шутка — вложенный исподтишка очередной ее портрет. Маралин сегодня заглядывал в папку с набросками по привычке, но листал невнимательно и нового ничего не заметил. Страницы несшитого альбома зашуршали, пока не стихли на вечность; не будь вина внутри до тошноты, они бы не горчили.              Да, это не она, это впервые ты, но что хуже?              — Красиво.              Из голоса пропало раздраженное паясничество, пьяное натяжение слогов или их глотание. Все уступило место услышанному впервые в субботу, тихому бессилию, смиренному дару себя в плен.              — Ты говорил, больше хвалить не будешь.              — Я много чего говорю, — ответил Марк и вкусно отхлебнул из следующей бутылки. — Дай мне день. Один. В среду приду.              — Даю.              Он вообще вспомнит этот звонок?              Тим вернулся в общежитие и в то же время остался где-то там, за углом, в переулке, на мосту, в маралиновской квартире, на Веерной в постели. Вот теперь бросил куртку на кровать и рюкзак, отяжелевший за ушедший день. Подарок после перекура открыть можно. Безразлично посмотрел на соседей по комнате, как они скатывают типовички к завтрашнему дедлайну и ни о чем таком, как их третий сожитель, не парятся. Вряд ли хоть один номер на дверях прячет за собой человека, разрывающегося между двумя людьми, которые крайне заняты тем же.              На лестницах погасили свет, и сейчас бы усесться в кресло этажом выше на другом пролете, однако тогда тебя непременно найдут болтливые любопытные товарищи. Впрочем, был здесь один не-совсем-товарищ, кто мог бы выслушать родственную уральскую душу. Никого встретить Тим не надеялся, потому что поздно и завтра на пары рано вставать, и толком сюда никто курить не выходил. Сегодня заглядываться на небо не хотелось, да и не на что там глазеть — все подернуто неразличимым серо-синим месивом. Внизу тоже нечего выискивать, только посередине желтеют дома.              — О-о, мальчик из ДК, чье сальто с двадцатого этажа я не дождусь.              — Хочешь вертуху с девятнадцатого? — Тим схватился за ручку окна.              Ада оперлась спиной о стену и на мгновение подсветила свое лицо, поджигая сигарету, а вместе с ним и пьяный румянец.              — Это какой-то флешмоб бухать по понедельникам?              — Чому сразу бухать, я культурно осваиваю запасы бабушкиных настоек.              Заманчивая оговорка Тима оживила и заставила отойти от реквизита для акробатики по-студенчески.              — Настоечки эт хорошо. Я бы тоже выпил.              Марк все равно завтра не придет.              — Так пойдем, если хочешь. Я одна пью, живу тоже одна.              — Я думал, ты на четвертой лестнице живешь.              — Не, ты не один такой умный про кресло знаешь. Че пить-то захотел?              — А ты че?              — А я ниче.              — Долгая история.              Комната Ады мало походила на типичную общажную обитель, больше смахивала на что-то уютное, домашнее и на оранжерею — столько тут было растений. Без двух лишних кроватей (соседки-магистрантки платили за жилье, но не появлялись) есть куда развернуться, не надо тесниться, перебираясь через стол для трапез с пельменями или дошираком и прочую крупногабаритную нужную мебель. Гирлянды под потолком медленно перетекали по всему цветовому спектру, чтобы вошедший гость наверняка влюбился в эти стены, а язык его проще развязался под градусом.              — ...У вас, первашей, всегда жизнь такая интересная. Дикие вы слишком для чего-то спокойного, — Ада говорила так, будто учится не второй год, а третий или четвертый. — Про тройнички мне еще не рассказывали.              — Не-е-ет, эт не то, — резко возразил Тим, хотя какое слово подобрать в его ситуации он не знал, и опрокинул неизвестно какую рюмку в себя. Вишневая настойка пилась легко: сперва жгла ощутимо, затем водой пошла.              — Так ты выберешь кого-то одного?              Тим помотал головой, надеясь лишить себя нужды в этом выборе. Часть сознания, сложенного восемнадцатью годами, настаивала на невозможности такого абсурда, как отношения втроем. Скудные остатки полученного в выходные всезнания тянулись к обратному, поражали каждое разумное «против», переплетались со странной ревностью в обе стороны.              — Я бы тебе тоже рассказала кое-что, но вряд ли ты поверишь в историю о человеке, который может перенести тебя в любое время и место за секунду.              Если бы Ада успела наполнить пустые рюмки, Карельский непременно бы поперхнулся на этих словах. Он засмеялся так же, как смеялся сегодня у бара, как смеялся с Адой на прошлой неделе. Как надеялся смеяться в последний раз, ведь нужно что-то решать с навороченной цепью, а не наслаждаться тяжелой подвешенностью и выкашливать ее нервным смехом, как бесчувственно выплакивали глаза нынче днем.              — Поверю.              Воображение живо рисовало небылицы, вяжущие грань реальности, смысла и вымысла. Слушатель не прерывал рассказчицу, поглощал каждое слово, внимал, как притчам, насколько позволял качающий сознание алкоголь. Настойка сменилась взваром из богатого сбора, медленно переводящим нетрезвость в здоровую сонливость, а стоило чайнику опустеть — история с явно недостающими фрагментами закончилась на мнимом финале.              — Ада, — Тим остановился на пороге перед уходом и посмотрел с укором на нее. Сегодня сказано было слишком много, а сказки о родном городе вряд ли имели в себе хоть каплю правды. — Никому не говори.              — Само собой. Это ты никому не болтай, если пить позовут. Потом заднеприводным до конца универа звать будут, а сколько шуток про двойное…              — Я серьезно.              — Да не парься. У меня тут таких как ты приходили десятки. Рот на замке, как видишь. Спокойной, Тим.              — Будешь тут спокойным, — проворчал Карельский, закрывая за собой дверь. Севший к глубокой ночи голос гудел в ушах по-настоящему и в обмане памяти, любящей искажать все на свой лад. Белый свет в коридоре воспалял прикрытые веки, вываливаться после него на темную лестницу было приятно, почти как провалиться в расстеленную постель в квартире Марка или полукомнате Василисы.              Тим убирал с кровати брошенные вещи, в руках захрустела упаковочная бумага. Конечно, ему бы очень хотелось засесть за увлекательное распутывание мудреных узлов, но что-то подсказывало: после всех выпитых рюмок этажом ниже лучше приберечь это на завтра.