Спорынья

      В то время Марк тоже распутывался. По-своему. Топил себя глоток за глотком, прикончил вторую бутылку, излил все обратно. Раньше насилие над печенью и желудком помогало забыться, теперь же всякая мысль неисправно заедала и накладывалась на прочие. Марк хотел бы вернуться в воскресенье, когда он еще не все осознал и мог без конца мотать сцену на кухне, греться теплом внутри, проваливаться в дикий озноб. В понедельник Марк доспал всего два часа и не нашел в себе сил подняться куда-то, зато сколько всего надумал-выдумал. Ничто так не сотрясало душу, как демоны богатой фантазии. Он полагал худшее — поцелуй, рисунок, все это была изощренная месть, и вот-вот карты вскроются, а Марк останется ни с чем. Такого гнусного предательства боится тот, кто сам предавал, а нечто подобное Маралин однажды и провернул, о чем вспоминать не любил и списывал все на протекшую подростковую крышу. Не любил вспоминать и то, что в начале ноября ему исполнилось восемнадцать, и что юность обретет холодную голову лишь через пару-другую лет.              Как ты мог даже на секунду подумать, будто такой ублюдок как ты может ему понравиться? Кем ты себя мнишь — Василисой, которая настолько ему запала, что он пачками ее рисовал по памяти? По сраным секундам увиденного в отражении дверей, пока они вместе ехали одну станцию? И это он не в курсе, что ты хотел расшатать его психику кислотой, чтобы ты отпечатался как спаситель из ада, и он подсознательно стал зависим от тебя. Как это не хотел? Не для того ли ты предложил ему марки попробовать?              Ты реально в среду придешь в универ? Вот это будет зрелище, когда он все выскажет, а ты еле дотерпишь до своих любимых бутылок, напьешься до бесчувствия, опять будешь учиться жить заново. И сколько в этот раз? Недели? Месяцы? Может, тебе понадобится нечто покрепче пустырника. Еще ничего не случилось, а ты посмотри на себя, сколько экспрессии, ты там не убейся потом. Боже, да ты когда обнимался с унитазом? В девятом классе? Ты потому и напился, чтоб выворачивало и невозможно было ни на секунду задуматься обо всем.              «Заткнись», — молил Марк самого себя, вглядываясь в мутный поток воды в раковине. Во рту неприятно кислило и после чистки зубов, выливаться наружу больше нечему. В отражении смотрел измученный, но вполне спокойный человек. Сейчас бы выключить жужжащие нотации да отключиться, доспать десятый час за трое суток. Кажется, это никак не заглушить. Спать в таком состоянии невозможно, нужно дождаться, когда полегчает — остается позволить мысленным кнутам истязать сознание сплошным беспрерывным ударом. Да стоило немного протрезветь, как муки перемешались с обманчиво теплыми воспоминаниями, от которых бежать надо словно от смерти, но ты бесконтрольно вертишь их перед глазами, на губах, и хочешь верить в них хотя бы понарошку.              ...Нахера ты сказал, что все нормально?              Марк лежал на постели в спальне-гостиной, а до этого поменял все белье, кроме наволочки, впитавшей в себя запах конца сентября с двойной силой. Или это казалось — когда цепляют тонкие нити парфюма или почти неуловимый запах кожи того человека так, что малейший вдох разносит стенки легких до соседней галактики, и жадность лживо внушает, будто кусок ткани нисколько не выветрился за два дня… Марк лежал и заходил то в один диалог, то в другой, проделывал это со следующей соцсетью, с СМС, со всем, где хранились сообщения Тима и Василисы. А потом палец соскочил и (не)случайно попал по упрямо игнорируемому чату в телеграме с призраком недавнего прошлого.       

29 августа

      «Привет Марк!»       «Мы тут с Веней в Мск приезжаем в сентябре на выходные, хочешь встретиться?»       «Веня сказал ты трубку не берешь»       «Может у тебя номер новый хз»       

4 сентября

      «Веня звонил твоей маме, она сказала ты весь в учебе»       «А я забыла.. думала ты ток в 11»       «Как тебе универ?»       

3 ноября

      «Извини что поздновато поздравляю, запарилась с научником и вылетело из головы(»              «Марк, МАрковка, МаркОвка, Маралин мелкий, Поло, Мармаратыч, как угодно, поздравляю тебя с днем рождения!!!! Я надеюсь когда нибудь ты все же прочитаешь это сообщение и что у тебя все хорошо, а свои 18 ты отпраздновал не хуже чем невечные 17 ;) Странно скучать по человеку когда общался с ним всего несколько дней, но я скучаю по тебе, твоим загонам в болтовне о жизни под утро, цапкам с Веней, как ты чай всегда супер вкусный намешивал и очень жду тутъ. С тобой в квартире как то уютнее было. Пригоняй на нг??? ТАК ну вообще то др и надо поздравлять, а не ныть, так что желаю тебе расти умницей, оставаться таким же милым занудой, чтоб рук хватало сразу на троих (не могла не вспомнить это хии не бей), железной печени, стальных легких и пуленепробиваемой головы, ты понял) Целую крепко и обнимаю!»              Марк перечитал середину поздравительного сообщения, пока она не стала отскакивать внутри забытым голосом, затем и с собственного языка слетела. В одиночестве Маралин порой начинал нашептывать отзвучавшие или вымышленные реплики, когда же ловил себя на этом, тотчас замолкал. Иногда такое случалось и в общественном месте, если думалось слишком много. Но что вслух, что в сознании Марк понимал, до чего далеки от него эти слова — дальше северной столицы.       

13 ноября

      

«спасибо, Лора»

«мне сейчас важно было что-то такое услышать»

«извини, что долго не отвечал»

«надо разобраться со всякой херней»

«насчет нг хз, мб я к вам приеду или вы в мск»

             После долгих минут плескания в ностальгии, поздравлении с невечным восемнадцатилетием и тревоге за будущее Марк прибавил:              

«помнишь, я говорил что со всем справляюсь»

«так вот, нихера я не вывожу и мне стремно»

«любая мелочь выводит»

«я так устал гнобить себя за все подряд»

«у меня опять бессонница»

«как я ненавижу жить»

«я просто не понимаю почему ко мне кто-то хорошо относится как ты»

«чем я заслужил это»

«я игнорил вас с Веней все эти месяцы»

«я даже не знаю когда твой др и не пытался узнать, а ты помнишь мой»

             «Солнце»       «Я могу хоть завтра приехать раз такое дело»       

«да посреди недели из-за универа неудобно»

      Как будто тебе хватит сил прийти больше одного раза.       «До пятницы доживешь??»       

«доживу»

             «Накапай себе корвалола или тип того прям убойно»       «Спать ложись и завтра поешь хорошо»       «Приеду расскажешь что там у тебя»       «Помни что все проблемы решаемы, разберемся»       «И не грызи себя, а то скоро от Марка Маралина ничего не останется»       «После сна и еды вообще заживешь, марш спать!»       

«буду ждать в мск»

«доброй ночи»

             «Споки, мелкий)»              После выпитой гремучей смеси из успокоительных Марк ушел к себе в комнату. Сперва лежал и думал, что пахнет он древнее своей бабушки, которая всем корвалолам предпочитает хороший виски и медитации. Снова завис над списком диалогов. Недалеко от Лоры расположился Веня, двоюродный брат Марка и парень Лоры. Он тоже пытался связаться перед поездкой в Москву, а в день рождения записал голосовое сообщение. Из всего содержания лишь несколько слов оказались действительно важными: «...извини, что я тогда наговорил», потому что «тогда» Веня не удосужился извиниться. Видимо, ему год понадобился на то, чтобы дойти до этого — наверняка не без помощи Лоры.              — Да, у Марковки душевная травма.              Нет, извинений не хватит, но это уже проблема не Вени, Веня «такая мразь иногда» и все тут.              Вскоре веки отяжелели, перестали дергаться от раздражающих воспоминаний. На следующий день Марк честно пытался поесть, кроме тостов ничего не лезло. Он волновался за среду заранее, провел целый день в ненужной уборке и подготовке учебных заданий на неделю вперед. Соврал в переписке с Лорой, что поел нормально, закинулся вечером успокоительными еще раз (теперь значительно уменьшил дозировку — вчерашняя ночь была экстренным случаем), полистал зачем-то лоты реально успокаивающих препаратов, опомнился и лег спать аж в девять часов.              Прекрасное утро среды не наступило в семь по будильнику — Марк проснулся от звонка в час ночи, болезненно поморщился от восьми проклятых букв, обреченно вздохнул и ответил. Сперва в трубке раздались невнятные рыдания, чего Маралин и ожидал в такое позднее время.              — Василиса, — сказал Марк строгим, насколько это возможно спросонья, голосом. Получилось скорее жалобно. — Час. Ночи.              Бестужева громко всхлипнула и с трудом проглотила вставший комок в горле.              — Можешь приехать, пожалуйста?              Я тут при чем? Звонила бы Тиму.              Василиса протараторила адрес, зарядки хватило только на это. Марк вертел незнакомую улицу в голове, чтобы не забыть, и дал себе минуту, чтобы смириться с предстоящей срочной поездкой. Конечно, можно Василису там бросить и потом соврать, мол, не расслышал адрес или ошибся, но поручиться за нее некому.              Пока сборы проходили в турборежиме, Марк успел выйти из себя и зайти обратно, когда единственное скачанное приложение такси решило залагать в самый нужный момент. Маралин поглядел на ключи от бывшей отцовской машины, которые планировал не трогать ближайшие недели, перематерился вслух и про себя и уже через пять минут нервничал на пустынной дороге. Прав у Марка не было, не говоря о том, как по мере пробуждения ото сна бесила сама ситуация. Взяла, позвонила, мол, плохо мне, да, забери, пожалуйста, и телефон, разумеется, садится, и метро закрыто, и пойти некуда, и Тим в своей общаге пусть дрыхнет, а Марк со своей хатой всегда на низком старте. Марк утешал себя тем, что потом обязательно разложит бесовке, почему так делать нельзя, а она просветит, как же так вышло. Нет, можно было потратить драгоценные минуты на скачивание и установку другого приложения, новые попытки вызвать такси, но растягивать эту ночь, когда неизвестно, что там с Василисой происходит, было бы весьма опрометчиво. А нарушать права очень продуманно, мам.              Марк не знал, куда едет, правильный ли адрес запомнил — от его дома добираться не больше получаса, а то и меньше. Вроде обычный спальный район. От Веерной далековато, но и не похоже, чтобы Василиса специально тащилась к Бульвару Дмитрия Донского. Она будто спускалась по другой ветке и прошла от станции в противоположном направлении около километра, пока не позвонила. Василиса Бестужева вполне могла перепутать линии метро, пускай и перемещение по ним за год жизни в Москве было доведено до автоматизма — Василиса Бестужева могла. Могла перепутать адрес, куда направлялась, не справиться с навигатором, забыть зарядить телефон, что угодно могла, чтобы вынудить Марка Маралина приехать.              ...Там беседка в начале аллеи, туда приду.              Марк остановился возле подъезда у пешеходного перехода, нашел Василису под дырявой деревянной крышей. Вася держала сверток из огромного шарфа, в котором грела маленького котенка (скорее котеночка, таким маленьким он был). Щеки зашлись малиновыми пятнами, и ресницы от слез пучками склеились, делая лицо кукольным.              — Мне нельзя кошек дома, у соседа аллергия. Заберешь себе?              Самые худшие страхи разбились так резко, даже не посмеешься. «А мне все можно?» — рвалось с языка, и следом во цвету выжидали сады отборных ругательств, уходящих корнями в безобидное «какая-то тупая». Все часы недосыпа за последние сутки, пропажа аппетита, голодовка, самобичевание, ненужное «извини», ничего не нормально, слишком внезапный первый поцелуй, насилу пережитый бэдтрип Тима, проявка невесть чей фотопленки, все сложилось и придавило жалкие остатки нервов с этим наивным «заберешь себе».              — Я думал, тебя изнасиловали или еще че, а ты ради какого-то блохастого котенка это устроила, серьезно?              Маралин искал в перепуганных глазах хоть одну вескую причину, почему он должен быть здесь и цедить все это, и перевел дыхание, чтобы не раскричаться посреди ночи.              — У меня прав нет, машина не моя. Если нас спалят, как минимум штраф на тридцатку влепят.              Как максимум отец, мягко говоря, не оценит действий Марка. Ключи ему вручили в преддверии скорой сдачи экзамена в автошколе, не для спасения уличных животных.              — Такси залагало, так быстрее было, — пояснил он более спокойным тоном.              — Ну, как видишь, не изнасиловали.              — Этих котят по Москве сотни, и че теперь, всех спасать надо?              Я хочу, чтоб у тебя был кот.              — Пойдем, — позвал Маралин, наконец смягчившись, и взял на руки бездомного пушистика.              Бестужева все выплакала к тому моменту, успев смириться с мыслью, что никто за ней не приедет. Что бросят, что котенка приютит близкая зима, что замерзнет Вася на этой скамейке прямо напротив подъезда своего бывшего.              — Покурю и поедем.              Марк осторожно разместил найденыша в мягком ворохе на заднем сиденье рядом с чужой девушкой и закурил возле машины. Что-то гуглил в телефоне, не разглядеть изнутри. Котенок беспокойно ворочался в шарфе и попискивал. «Покормим тебя скоро, потерпи немножко», — безмолвно утешала Василиса, когда крохотное тельце в очередной раз вздрагивало и пряталось в вязаном полотне.              — Какой у тебя адрес? — спросил Марк, вернувшись за руль. — Веерная...              — Я не хочу домой.              А ко мне домой ты хочешь.              — Куда угодно, только не домой. Там сейчас нет никого, поговорить не с кем. Боюсь одна оставаться. Я звонила Тиму, он не ответил. Потом один процент остался, позвонила тебе. У меня телефон зарядку плохо держит, а повербанк сломался.              Как все трагично.              — Я нашел зоомагаз круглосуточный, туда заедем, потом ко мне. Девочка или мальчик? — переключился Марк на котенка, как бы не обращая внимания на все сказанное, кроме первой просьбы.              — Девочка. Оставишь себе?              — Не знаю.              Пейзажи выученного наизусть района терзали память, приговаривая: «Помнишь, здесь тебя называли ангелом и мечтали с тобой состариться». Василиса не могла оторваться от окна, жадно впивалась глазами в каждый дом. Всякий раз она уезжала отсюда и верила, что больше не вернется. Отчасти так и было, потому что это место перестало быть собой прошлой осенью, теперь оно как дешевая открытка с фальшивыми пожеланиями всего наилучшего.              — Марк, — вполголоса позвала Бестужева, — оставь себе, пожалуйста. Она меня спасла.              Глаза чуть сами не закатились, но Марк сдержался — надо следить за дорогой.              — От чего?              — От всего. Я бы очень хотела забрать ее, но не могу. Может, я перееду туда, где можно животных, тогда заберу.              Читай, не заберет.              — Зачем увольняешься?              А он знает? Конечно, знает, маме все сразу сказали.              — Так надо.              — Думаешь, найдешь работу лучше?              Все лучше, чем работать у твоих знакомых.              — Я сейчас о работе вообще не думаю.              Василиса довела фразу до конца, в конце же голос задрожал, дрожь перекинулась на подбородок и плечи. Марк остановился на красный, порылся в бардачке и протянул пачку бумажных салфеток. С радостью бы послушал очумелые истории своей пассажирки, да слушать чей-то плач ненавидел, потому выждал несколько поворотов, пока он не стихнет.              — Что ты там делала в час ночи?              — Что-то внутри щелкает, когда мне очень плохо, и я туда еду.              «Щелкает у нее», — продолжал плеваться Марк, зная, к кому в таком состоянии захочется ехать.              — И часто так?              — Нет, это раз четвертый за год. Если бы не котенок, я… я бы дошла.              — Куда дошла?              — Я не хочу говорить об этом.              На светофоре опять загорелся красный, и горел он долго.              — Это ты для друзей надела?              Марк повернулся и приподнял подол короткой юбки, оголяя имитацию чулок на бедрах, замеченную еще в беседке. Взглядом отрешенным скользнул снизу вверх, мол, ни в какую исповедь не поверю, все и так ясно.              — А ты подружиться хочешь?              Василиса скинула наглую руку и безуспешно попыталась прикрыть край колготок чем-нибудь из верхней одежды. Маралин даже не смутился, так мало его трогали эти разодетые ноги на пассажирском сиденье. На кончиках пальцев застыла сетчатая фактура.              — Да я уже.              — Не делай так больше.              — Я подумаю, — пообещал Марк, когда засветил зеленый и пришлось ехать дальше.              — Да ты и так надумался. Кстати, как тебе с Тимом? — Вася помедлила, наблюдая за реакцией в лобовое стекло, пока дорога попалась хорошо освещенная. — О, да ты покраснел. Ну, как тебе? Понравилось? Он у тебя первый мальчик?              — Василиса.              — Или ты вообще по мальчикам?              — Говори свой адрес.              — Зануда.              — С чего ты взяла про парней?              — Зачем тебе столько всего в ванной?              — Когда родители съезжали, они оставили все это. Я пользовался иногда чем-то и просил бабушку докупать, если срок годности кончался или типа того. И сейчас все по-прежнему, но уже сам покупаю.              Марк хотел отмотать разговор на минуту назад. Видимо, спонтанная поездка в два часа ночи заставляла плевать на собственные границы, неприступные в обычных обстоятельствах. Или что-то другое. Василиса зависла над осмыслением произнесенных слов, пока в голове все не застряло на «так он возвращает себе маму и папу». Это и правда казалось странным, странным иначе: когда Василиса встречала запахи, напоминающие о родителях, она стремилась поскорее избавиться от ненавистного аромата. Дома в Нижнем Новгороде нередко задерживала дыхание, находясь слишком близко к матери или отцу. Разве Марк не должен ненавидеть? Может, в том и разница — Бестужева ушла сама, Маралин же не выбирал.              — Прости, я не подумала об этом.