Спорынья

      Подсолнух запорхал у оголенного бритого виска, Марк собрал распущенные локоны в хвост и побрел за лекарствами. Надо же, как потрясывает, словно и не напился — да не все ли равно? Приехал поиздеваться, завтра уедет. Сколько там вина осталось? Можно догнаться, нужно ли? Насыпать корм для Сони, подлить воду в миску, налить воду в стакан, поставить его на стол, достать названные таблетки и положить туда же, от шороха сзади рассыпаться да отойти подальше к балкону, уткнуться в телефон и наконец прочитать полученное двадцать минут назад сообщение, вот это все нужно.              — Вася доехала, — сказал Марк.              — Все норм? — спросил Тим, запив обезбол и адсорбент.              — Наверное.              За спиной хрустела за трапезой Чуча, Тим обернулся и протянул пятерню к малышке, та пугано заслонила собой миску и выгнулась мостиком.              — Не мешай ребенку, — одернул Марк.              — Дашь мне футболку?              — Только футболку?              — И... штаны какие-нибудь, — прибавил Тим через плечо. Он сомневался даже в надобности футболки, а тут штаны. Поди разберись, как бы вернуться к почти зажившим лепесткам, которых жаждал всю неделю сильнее роз и маленького солнца. — Как думаешь, нас мог кто-то видеть в метро? Ну, кроме той тети.              — Тебя это теперь волнует? — Марк дошел до холодильника, взял бутылку красного полусладкого и наполнил бокал. Уже с первыми глоточками стало гораздо легче. — Ты поэтому решил в универе меньше пересекаться со мной?              «Мне надо больше общаться с одногруппами и другими ребятами», — заявил Тим после того сложного разговора в среду. Марк же говорил, мол, да ты просто скажи, а это «просто» совсем не просто, потому что у тебя от такой внезапной перемены желание общаться с теми же индивидами из Т3О-102В-18 не выросло.              — Я не хочу, чтобы ты из-за меня…              — Нет, ты не хочешь, чтобы ты из-за меня, — перебил Марк и запил вином. — Страдал, — выделил он обособленно, как нечто, что можно исключить из незавершенной фразы. — Людей в метро не было. А ребятам в универе скорее похуй, чем нет. Или ты думаешь, кому-то делать нечего и он за тобой следит?              — Давай не будем вне твоего дома сосаться и все такое, мне так спокойнее. Ну, или на крайняк дома у Васи.              — А в Перми тоже нельзя?              — Да можно… Короче, ты понял.              — Мне нравится, как ты иногда говоришь: «Ты понял», как будто я тебя обязательно понимаю.              Тим засмотрелся на плавный танец бокала, перстня и рта, подумал, с каких это пор Марк должен все понимать (тем более после понижения градуса), и встал из-за стола. Стас что-то говорил о том, что понижать градус можно, что это миф — мол, развезет ужасно, а Тим замешал однажды на пьянке литры пива с литром вина и хуже похмелья не испытывал. Нет, дело вовсе не в том, что винишко попалось дешевое и дерьмовое.              — Я в душ и спать, — бросил Тим на ходу.              — Одежду в шкафу возьми.              — Ага, спасибо.              «А дальше что? Скажет, мы больше не можем общаться?» — рассуждал Марк за второй порцией мускатного. В баре, между прочим, Тим не раз касался и сам, пользуясь тесной посадкой за стойкой. До ноября, когда все завертелось, он проводил с Марком любую возможную секунду на учебе, и никого это не смущало.              Остатки вина отправились в раковину, в ванной вода потекла точно кровь — вымоченные кудри темнели до ее насыщенного оттенка. Тим вглядывался в этюды собственного тела, что по старой памяти теряли плоть и багровели в приглушенном шторой свете. Нередко глазам от усталости мерещились искаженные лоскуты расширенной реальности: однообразные полосы на деревянных текстурах разъезжались, орнаменты мазало по кругу, спросонья контуры мигали всеми составляющими RGB, CMYK или иной абстрактной цветовой схемы. Длилось это доли секунд и, вероятно, озадачивало зрение и прежде, чем разум впервые окислился, а после Тим стал обращать на такие незначительные изменения внимание и подмечать, что же похоже в здешнем мире на тот. Словно бы верил, если найти все совпадающие точки, вывести их взаимно-однозначное соответствие, как рухнет потолок всех слоев атмосферы и воцарятся на небе мертвые звезды.              Потолок в спальне-гостиной парализовал мнимой бездной, сведенные вместе плотные занавески вводили комнату в абсолютную черноту, непривыкшие к ней зрачки уловили только проносящийся мимо силуэт в коридоре. Мокрая наволочка под головой холодила затылок, одежда Марка липла по оставленным каплям к коже, плохо обсушенной полотенцем, разлитый мрак окутывал вторым одеялом и жался к покою, напавшему с тем, как яснело взбудораженное спиртным сознание. Долго ли Тим падал в пропасть над собой, теряя под ногами неотвратимый бег времени и все, что оно уносило, лежал несчастные минуты или тысячелетия, в конце концов верхние пределы бетонной клетки выплыли изо тьмы, уложили в согретую колыбель, и даже сангрические завитки перестали противно морозить.              — Доброй ночи, — пожелал Марк в дверях, вытирая волосы.              — А ты спать не со мной будешь?              — Ты хочешь, чтобы я спал здесь?              — Хочу, — сказал Тим до того, как испугался бы и передумал. Разбуженный голод переполнил рот слюною и вынудил сглатывать чаще, Марк повесил махровое полотенце на ручку шкафа и лег на пустующий край постели. Карельский повернулся набок, лицом к нему и подпер кулаком голову. — От тебя так винищем несет.              — Да я полтора бокальчика, — слукавил Маралин, посмотрел на растянутые улыбкой губы и глупо засмеялся. — Ладно, еще из горла отхлебнул.              — А меня отрезвином накидал, все понятно, — упрекнул Тим и дотронулся до предплечья, защемил между фаланг флисовый рукав и подергал ткань. — Ты прям пьяный?              — Не. Выпил на ночь, — заверил Марк, придвинулся ближе, чтобы поведать сокровенную тайну. — Вино, — начал он строгим тоном и выронил его в полушепот, встретившись с графитовыми хамелеонами, — очень хорошее.              — Очень?              — Очн, — промямлил Марк.              — Почему ты сказал про нас тогда в среду «построить»?              Внезапный вопрос не укладывался в обмен несерьезными репликами, а Тим всего лишь знал, когда лучше всего выпытывать у Маралина его извращенные истины. «Построить», — говорят о чем-то серьезном, но что имел в виду человек, который еще недавно был убежден в бессмысленности этих отношений?              — Потому что у нас ничего само собой не сложится, — потускневшим голосом произнес Марк. — С вами я уже потерял так много за такое короткое время. — Он пробрался пальцами выше по руке, описывающей его ворот, оплел их подсохшими кудрями. — Если бы я мог все исправить, я бы не стал знакомиться с тобой и звать в бар.              — Но зачем ты…              — Не сдержался. И потом понял, что дороги назад нет.              — Как будто тебя кто-то заставлял. — Или разрушил эту дорогу.              — Как будто. — Марк сомкнул сети Эроса мягче летних облаков, потонул в их скоплении на месте, где когда-то были альвеолы. — Что ты со мной делаешь?              — Ничего хорошего, — сквозь улыбку ответил Тим и не позволил сказать что-то за ним, объял одеялом и поманил к себе.              «Ты опять издеваться надо мной будешь?» — не успел спросить Марк, опоздал — и в последний вагон не запрыгнуть. Тим бы пообещал: «Нет», повторил: «Нет, не буду», и то же передал на языке, понятном в любом состоянии, на простынях, балконе, кухонной тумбе, в метро перед закрытием, закоулках университета, везде, где не достанут посторонние, где некому их двоих потревожить. Марк отчего-то страшно задрожал, хотя Тим ничего не сделал, кроме того, что припал к губам, раскаленному рту, и каждым движением языка отзывался во всех точках тела — Тим целовал внутри диафрагмы, поджелудочной, запястий, стоп, крестца, внутри всего, превращал кровь в вино, плоть — в податливую пену, мел кости в песок. Марк переставал различать в себе что-либо помимо Тима, спиралей его волос, ледяного привкуса смытой пасты, ладоней на спине, прижимающих к телу.              — Тебя так трясет, — прошептал Тим в шею, поглаживая впадину между лопаток.              — Я думал, ты просто спать ляжешь.              — Ага, всю неделю ждал, чтобы просто лечь спать, — хрипло сказал он и промазал губами до мочки уха.              — Ты говорил, у тебя не было с парнями.              — По-твоему, я не хочу тебя?              Марк задышал глубже — чтобы хоть немного успокоиться, хоть на миг избавиться от неги, пронзающей нитью все клетки, а дрожь усилилась, вросла и заполыхала. Марк хотел бы сказать, что у него никого не было аж три года (не считая непрожитого кусочка зимы), и что с парнями у него тоже ничего не было, но все знакомые слова как испарились. Тим как цветы для Василисы с ободранными шипами — так нежно он целует, лучше экстази — с ним все по-настоящему, хуже кислоты — в ней Марк не растворялся без остатка и, возвращаясь к слепящему «хочу», обращенному к самому Маралину, он едва понимал, про что Тим вообще говорит. Чего он хочет, кого он хочет, распускается мурашками под одеждой, вот бы не заметил, только бы не заметил, обожал от ключиц — тебе же они так нравятся, — до челюсти и не отрывал руки. Тим не слышал, не слушается, не слушал, не слышит, проникать в чужой разум пока не выучился, отравлял его неосознанно и внушал, как он здесь не нужен. Не надо думать о том, как будет больно расставаться, о том, что довериться Тиму подобно мучительному кошмару, ни о чем не надо думать, закрой глаза и не думай, открой и расплавься, ты же знаешь, он тоже исчезнет.              — Тим, — выдавил из себя Марк.              — М? — Тим остановился, вдохнул смесь пряного шафрана, ванили, сладко-соленой амбры, букета лилий, дыма ветиверы, уловимую лишь впритык. Обо всех этих до-ре-ми Карельскому было как всегда невдомек, не знал он и то, что потрескивали то сразу двое разных ароматов, сходящихся в базовых нотах, и от того они сочетались с Марком так хаотично и раскачивали хуже необузданного океана.              — Ты никуда не уйдешь?              Так по-детски, как будто это ребенок спрашивает маму, страшась потерять ее.              — Если ты меня не выгонишь.              А что Тим должен ответить? Признаться, что уйдет, потому что все непременно так и будет? Ему нельзя врать?              Врет, конечно, он врет, врет так же, как и ты, как все. Ты же помнишь, что он говорил тебе? И ты все еще веришь?              — Я не знаю, может, это рано говорить, — тихо продолжил Тим и ослабил объятия, когда почувствовал, что Марк уже не так сильно дрожит, — но мне кажется, я влюблен в тебя. Типа, ты мне не просто нравишься. Поэтому я парился с подарком и сказал насчет универа такое… Мне тяжело быть с тобой рядом.              «Боже, заткнись», — молча взмолился Марк, разжал руку, из нее выскользнули путаные локоны, глупое сердце, настучал ему в такт по центру груди — смотри, как колотится, из-за меня, это все я, это я в крови твоей, я вместо нее. Ладони спустились вдоль футболки, облегающей громкое биение за ней. Маралин даже здесь наврал, что не хотел все это услышать, — хотел, боялся больше чего бы то ни было, — и про себя усмехнулся, как это они оба с Тимом умудрились спрятаться в ненужном тряпье, словно и правда оба пойдут «просто спать», стянул эту придурь с его торса, своего, вновь окунулся в кипящий омут, и теперь не противился болезненным теплым волнам. Они взмывали под нёбом, захлестывали до пят, и можно было бы закончить на этом — так хорошо, но Марк знал, как сделать еще лучше, давай, покажу.              По груди Марк проплыл пальцами, как если бы пометки курсивом просили сыграть тишайше, он обводил ареолы сосков и бегло касался их, когда заданный размеренный ритм о том взывал, те на репризах отвердевали и влекли очередной повтор. Тим вцепился ногтями в спину и тут же пригладил вдавленные лиги, оголенные ребра, о которые так отчетливо рикошетили раскаты пульса, откинул одеяло — лежать под ним грозило солнечным ударом. Карельский никак не мог насытиться долгим проникновенным поцелуем, он неустанно соперничал с прерывистыми вздохами, и все меньше Тим понимал, чего же избегал неделю назад, он простил Марка заочно за все его выходки, он же не такой, да, не такой, это он притворялся, ему тоже страшно. Марк медленно повел руку ниже, воспаленный трепет заставил пресс непроизвольно сокращаться как от щекотки, зажившие губы переключились на шею, а Тим так удобно остался в одном белье, одолженные шорты не надел.              Во мраке Марк сколько угодно мог наблюдать за сценами воплощенных в явь полуночных грез, обостренных тем воскресением. Например, как прогибается живот, если сползти совсем низко, если задеть через тонкую ткань все то «хочу», как заклинал Тим в ушах, и это было беспредельно несравнимо с невинным румянцем на щеках.              Марк медленно провел кончиками пальцев снизу вверх, повторяя это движение языком на шее и заканчивая непроколотой мочкой, и готов был поклясться, что собственное имя только что проскочило в сиплом дыхании Тима, оно вылетит из него снова, обязательно, воспарит над шумными вдохами, затмит их, в глаза врежется. Он перебирал волосы, зашивал дыру в виске, оставленную всеми фальшивыми или реальными выстрелами. Тима подергивало от напавшего возбуждения, каждое касание усмиряло эти разряды микромолний и съедало изнутри пожаром, его языки мерещились вместо руки. Марк повел ее по кругу и параллельно с этим синхронно облизал шею, помучил еще немного непрямыми оральными ласками, затем вернулся к раскрытому рту и ненадолго убрал руку. Тим недовольно что-то промычал, прикусил поврежденную губу так, чтобы не задеть рану, расцепил зубы, когда почувствовал холод от снятого нижнего белья, а затем легкое скольжение по чему-то влажному, узкому, напоминающее то, как если бы вместо руки Марка была Василиса. Он приложил сложенные большой палец и мизинец, понемногу расслаблял их и спускал все ниже, постоянно возвращаясь наверх с более тугой хваткой. И мысли Тима о том, что Марк трогает его так, как безумно того хотелось, распаляли похлеще любого комикса для взрослых, любой фантазии — она у творца живейшая.              О чем-то ином думать не выходило, лишь о Марке, композиции его сложносочиненных запахов, мятно-винно-табачного вкуса, высокой температуры, о том, как Марк пристально следит за тем, что делает, и до сих пор вздрагивает. Бедром Тим ощущал, как возбужден и сам Марк, куда сильнее прошлого раза, но когда Тим попытался перенести ладонь с талии и стащить штаны, Марк не позволил зайти дальше. Он начертал поцелуями незримую линию от губ до плеча, затем сел на ноги Тима, выдавил смазки побольше, растер в ладонях и несколько раз прошелся по члену нисходящими движениями, попеременно сменяя руки, от которых Тим едва стал способен обратить взгляд к изъявшему весь кислород виновнику напротив. Он привстал на коленях, сложил руки в замок и плавно опустился вместе с ними. Сначала совсем понемногу, затем глубже — Марк повторял все то же, что проделывал одной правой, и теперь дополнял ее всем телом. Нет, Тим даже мечтать обо всем этом не мог, не мог представить, как это может быть впервые с парнем, без лишних нервов и вопросов, что там да как делать, и так похоже на опыт с девушкой, и в чем-то лучше — когда Марк доводил замок до лобка, пальцы сверху проскальзывали сразу с обеих сторон.              Он взялся за бедра Марка, стал направлять его, задавать темп, и когда Тим прикрывал глаза, то казалось, Марк насаживается на него вовсе не руками, и Василиса уже не лезла на его место, так запросто он подстраивался и складывал шаткие сорок на шестьдесят их отношений в чистую сотню. Иногда сбивался, когда встречал все более исступленный напор или засматривался на ловящие воздух губы, до которых сейчас не добраться, на вздутые вены рук, сжимающих ноги, а Тима внезапные сбросы скорости только безжалостнее заводили. За всю осень белоснежно черный потолок над головой еще никогда не был так близок. Тим съехал мокрыми от пота ладонями к простыне, приподнялся на локтях, выгнутых запястьях, и так сидя наконец укрыл Марка поцелуями вперемешку с нежными покусываниями — зубы словно поглаживали кожу и совсем немного оттягивали ее. В таком положении Марк не мог двигать бедрами так же беспрепятственно, резко ускорил псевдофрикции на короткое время и замедлился до тех неспешных мановений, которыми начал. Тим уткнулся в плечо и затаил дыхание в предчувствии кульминации, она обрушилась мерцающими выдохами, последними осторожными ласками, пробежалась по застуженному саду и вызволила всех спящих нимфалид, окропила пыльцой их крыльев каждый запущенный уголок бессознательной души, разостлала необъятный простор сладостного умиротворения.              Тим не помнил, когда ему было так хорошо вместе с кем-либо — может быть, никогда и ни с кем, кроме Марка. Он мягко надавил на грудь, безмолвно попросив откинуться на перину, вытер полотенцем сперму, пообещал «ща прийти» и ушел в ванную.              В одинокой постели Тиму страшно захотелось курить, но сперва предстояло закончить кое с чем другим. Под одеялом он нащупал скомканное белье, надел его, нашел неподалеку тюбик с лубрикантом, набрал немного в правую ладонь и побрел в темный коридор. Между закрытыми дверями раздельного санузла располагались несколько выключателей света, Карельский нажал на пару из них, чтобы фотоны достигли зеркало во всю стену напротив гостиной, но не слепили. Он дождался, когда Марк выйдет наружу, окинет его помутневшим взглядом, покажет распухшие от поцелуев губы и едва заметные кровоподтеки возле ключиц, сам шагнет в новую пропасть и вожмется спиной в стену. Обои сменило стекло шкафа, двери — Тим не дал в них повалиться, встал перед тем самым зеркалом и рывком прижал Марка к себе, развернул его к отражению. Он пожирал глазами, как темнеют покраснения на плечах и шее до гематом, пальцы мастера расписывают без краски на коже муралы, как тело обмякает и держится в вертикальном положении лишь благодаря Тиму.              — Ты же понимаешь, я не умею, как ты, — непривычно шелковым голосом прошелестел он в затылок, сдвинув руки к низу живота, и мысленно сгорел от позднего воспоминания, что Марк вообще-то необязательно все понимает. Или он снова наврал?              — Да похуй, — выдохнул он и поторопил, потянув за локти. Чего Марк не понимал, так это долгих увертюр — все разогревающие прикосновения восхитительно сочетаются с основным действием, так он считал. Тима такая спешка могла напугать, но сейчас он наоборот больше всех был заинтересован в том, чтобы довести Маралина до пика физически — морально, сознательно Марк бывал за его пределами многократно, а единения с другим человеком всеми силами чурался. Но Тим же не просто «другой человек», Тим не Майя, не старшеклассница из лицея, падкая на громкую фамилию, не случайный знакомый с питерской тусовки, не Веня, обломавший возможный сиквел запретного поцелуя. Марк вдруг подумал, мог бы он представить в сентябре, как далеко все зайдет, обжегся до тысяч пузырей на изнанке земной оболочки, они мгновенно лопнули, источая в теле мятежный яд опасений и страхов, и так же моментально зажили под гипнозом чужих расширенных зрачков.              Отраженные угольки во властном взгляде уставились в плененные небеса Марка, заслоненные веками, что постоянно вспархивали вслед за нагим оскалом, лавирующим языком и жаркими губами. Тим нырнул рукой под ткань, на которой выпирал продолговатый контур, из-за образовавшейся тесноты она легко сползла. Стоило дотронуться до разгоряченной плоти, чтобы тщательно смазать ее по всей длине осторожными возвратно-поступательными, как Марк стиснул челюсть, вцепился в напряженные предплечья и закрыл глаза, понурил голову в сторону так, будто здесь можно отвернуться — нет, Марк, нельзя, смотри в полном обречении, что он с тобой делает. Свободным указательным Тим подтолкнул поникший подбородок вверх, погасшая синь вновь разверзлась, и брови свело к переносице, дыхание распорол сиплый сдавленный стон, напоминающий хныканье, мольбу не то перестать, не то ни в коем случае не останавливаться.              Марк льнул к Тиму так близко, насколько позволяла метрика накренившийся реальности, упирался сзади в отвердевший пах, царапал весны до тех пор, пока не разогнал слишком нерешительные жесты невербальными сигналами не о спасении, но самозабвенном падстве. Тим аккуратно погрыз мочку, запустил пальцы в растрепанные пряди и оттянул их, охваченный маниакальным желанием заставить Марка видеть все досконально, видеть все до таких мелочей, как дрогнувший мускул на лице, когда сам художник кропотливо выведенных деталей узреть не мог. Его темно-красные в полутьме витые лучи обрамляли макушку нимбом, Марк приплел этому ореолу пошлое значение да чересчур громко нафантазировал, так что Тим дернул за волосы грубее и повел руку быстрее. От приятной боли и нарастающего темпа рот совсем не святого распахнули едва слышные стоны, которые он так старался унять — не потому, что стеснялся их, но потому, что интенсивное дыхание на пару с физической нагрузкой неминуемо бы закончились обмороком. «Сейчас бы вырубиться перед ним», — заворчал про себя Марк, когда глотка превратилась в пустыню без какой-либо слюны, а в глазах замелькали черные точки.              — Тим, — заскулил он, а Карельский понял его по-своему и только резче продолжил. Марк так и не завершил начатую фразу, посмотрел в разведенные зрачки, обрамленные узкими грозами, как бы упрашивая нездоровый участок миокарда потерпеть еще немного.              В противовес жесткой мануальной терапии Тим сжалился над верхней частью торса, на коже которого с трудом отыскивал неискусанные сантиметры, целовал точно так же, как полчаса назад. В пылу даже самого дикого трипа или паники за обнаруженные в-ва Марк не сходил с ума больше, чем от этого знобящего контраста, где же тогда потолок? Падал бы так спиной в Тима и падал, пока он неведомым образом хранит равновесие и не дает свалиться, сыпался бы и рассыпался.              Горло словно бы Тим придушил третьей невидимой рукой — так тяжело дышать стало, как воротник из проволоки надели и пустили ток, как отсекли голову по пунктиру гранатовых пятен и срез подожгли. Колени подкосило от просочившейся дрожи, Тим держит, не даст упасть, прижмет к сердцу и очередью мимо собственного ритма расстреляет между лопаток разнузданным пульсом, виски разве что проверит на целостность. Перевернет полюса, повеет мистралем теплым и поделится роем тончайших крыльев. Отстанет, когда все потонет в ночи, все исчезнет, Тим подарит нечто важнее, чем дорогой перстень, ничего не стоящий в сравнении с родившимся жгучими вспышками и померкшим за утихающим взрывом новым солнцем.              Вот теперь можно рухнуть в лаву — ноги горели не меньше остального тела, — зажмуриться, проморгаться, поправить единственный кусочек одежды и…              — Ты че? — задал Тим свой любимый вопрос.              — Да меня мутит иногда, я пока посижу.              …Разглядеть несущийся к расплесканному эякуляту комочек шерсти.              — Блять, нет, фу! — завопил Марк и еле успел загородить дорогу Чуче ногой.              — М-м, еда, — подпел Тим разыгранной сцене.              — Принес бы лучше салфетки.              — Ща, в ванную зайду.              Яркий свет в ванной покалывал с непривычки, обнажил насыщенные будто затрещинами щеки, постельно-настенный бардак на черепной коробке и в ней. Тим лизнул костяшки, испачканные белесой жидкостью, прямо на глазах в зеркале над раковиной (перед Марком не хватило бы смелости), на глазах за гранью этой комнаты, распробовал вязкий, чуть солоноватый горько-сладкий вкус и лишь затем смыл сперму с рук. Потом забежал на кухню, набрал бумажных полотенец на всю жизнь вперед и стакан воды и вернулся к Марку, так и сидящему на полу.              — Спасибо, — поблагодарил Маралин и жадными глотками избавился от сушняка.              — И часто тебя «мутит»? — спросил Тим, вытирая плитку на корточках.              — Да редко бывает. Это ничего страшного, просто с давлением проблемы или что-то такое… Но стоя было, конечно, пиздецово. Я думал, что отключусь.              — Блин, я не знал, — виновато пробормотал он.              — Не, это отвал башки. — Марк выражался так в последний раз, кажется, когда впервые увидел в баре скетчи Карельского. — А в чем прикол с зеркалом?              — Захотелось. — Тим пожал плечами, смял грязные салфетки и передал чистые Марку.              — У тебя на губе что-то, — заметил он и склонил голову для изучения поблескивающей капли.              — Да не, ничего, — заоправдывался Тим, поджал губы и облизал их, а Марк сделал вид, что поверил, и промолчал, потому что бесстыжим догадкам верить не собирался.