Спорынья

      — Идеи, гипотезы, теории рождаются в твоих мыслях, захватывают внимание и перебивают друг друга — это похоже на коридор, где каждый сантиметр пронизан психозом, — они соблазняют и дразнят, но никогда не дают о себе задуматься всерьез. Они будут неуловимо петлять по кусочкам и окутывать тебя, а потом ты провалишься в одну из них как трясину и увязнешь. Весь волшебный ускользающий космос враз сосредоточится на черной дыре подобравшегося кошмара, хлынет под огромным давлением из скважины, ведущей к самой сердцевине разума, омоет все вокруг кровью, гнилью, мерзостью, необъятной толщей дна океана и бездной ужаса, воплощением всего худшего, что ты мог представить и не смог бы осознать, и все, что ты возлюбил, обернется прахом и падалью… Сейчас тебе ничего не грозило, но я знаю: если ты захочешь вернуться, тебе нужно стать богом для себя и предвидеть это.              В такси за двести десять рублей пахло бензином и пел Игорь Николаев: «Как ты прекрасна, как ты прекрасна». Всего лишь по радио, к сожалению или счастью, а Марк самым выразительным образом корчился под фонограмму и заставлял Василису давиться от смеха, пока Тим на переднем сидении крепко дремал. Что там лепетал Стас про какие-то города с плохим влиянием — к черту, так все равно, так плевать, когда в душе все поет от двух литров забористой медовухи подряд.              Ничего не поет, а так, глушит.              Иногда смазанный счастливый взгляд отпускал Василису и вылавливал за окном уже знакомые пятиэтажки с осыпавшейся краской, обледенелые тротуары и старые рыже-ржавые трамваи. Марку казалось, вместо нескольких дней он гостит здесь вечность-другую. В куртке Тима и вовсе клонило под роговицу серых глаз, которые так отчаянно ищут в секундных приступах паники растрепленные русые волосы, торчащие из-под капюшона, и цепляются синюшной хваткой опухших в воде пальцев за отражение в зеркале заднего вида.              Скажи, она правда не умерла?              — Как ты прекрасна, как ты прекрасна-а, — полушепотом запела Василиса в лифте. — А-а, гитара! Щас как…              — Не-не-не, — пробормотал Тим над ухом, поцеловал в макушку и погладил по волосам, чуть влажным от снега и слегка сальным после долгого дня, — Васен, одиннадцать часов, завтра все, завтра.              Тим зачем-то подумал, а что, если «завтра» не будет и Василиса никогда не споет под гитару. Глаза страшно защипало, и на миг показалось, будто вовремя стиснутые зубы не помогут от внезапного приступа подкравшихся наружу чувств. Тим сжал челюсти и в поисках случайного спасения наткнулся на красную цифру «5». Еще два этажа.              — А вам нравится, как я пою?              Негромкий скрежет лифта сыпался со всех сторон блекло-оранжевыми каплями, покрывая яркие пятна чужого голоса, своего. Сперва Тим настолько погряз в пелене звуков, что черно-землистый силуэт Марка возле панели с кнопками стал настоящей лакмусовой бумажкой в попытках понять, где же здесь разыгралась синестезия и где в действительности никаких ложных оттенков нет. «Марк — такой себе ориентир между явью и всем другим», — мысленно произнес Тим.              — Канеш, я твои каверы пересматриваю, когда не видимся, — прибавил он вслух.              — О-о, а ты, Марк?              Марк попробовал сосчитать, сколько раз пересмотрел и переслушал каждое видео и фото в постах и закрепленных историях «инстаграма», но сбился на дцатых числах.              — Тоже иногда.              — А я думала, вам не нравится…              — Мне нравится больше всего про Исландию, — сказал Тим на выходе из кабины.              — Мне про снег.              «Какие холодные песни вам нужны», — подумала Василиса и вышла из лифта вместе с Марком. Ей хотелось запеть прямо здесь или в тамбуре, но к животу и груди пристали тысячи скальпелей, и дыши ты правильно или нет — никто не услышит. Ей хотелось запеть хотя бы внутри квартиры, как только Тим последним зайдет и закроет за собой дверь. Но запеть так и не получилось, получился хриплый околошепот в пару строчек:              — Я-я хочу-у бе-е-ерегам-ми-и, небом и-и-и облакам-ми-и тебя-я-я Исланди-и-я-я… Ой, они обе красивые, ее надо под шум прибоя, знаете, на телефончике включить, а вторую под костерчик, поняли? Скорей всего зима-а…              Василиса притихла, потому что полусапоги себя сами не снимут, даже если Марк уже стянул с плеч развязанный шарф и начал расстегивать пуховое пальто за тебя.              — …наступи-ит слишком поздно-о, — едва слышно продолжил Тим, пока вешал в шифоньер парку.              Припев каждый заканчивал так, как умел лучше всего — молча. На фразе «терпеть, если будет больно» Василиса мягко отодвинула от себя руки Марка и покачала головой, в которой прогремел сорванный голос преподавательницы вокала: «Чертова кукла!»              — Сама разденешься? — невпопад сказал Марк, тут же приложил ладонь к своему рту и разулыбался. — Блять, я не об этом!              — Да-да, конечно, не об этом! Оговорочки по Фрейду, все дела, — пробормотала Вася и вручила снятое пальто, а затем выскочила из уличной обуви.              — Ребят, я очень в душ хочу, так что намутите по-братски чай с «ягером», — с зевком попросил Тим, вешая следом за паркой верхнюю одежду Василисы и Марка.              — А спинку кто тебе потрет? — спросил он и обернулся.              — Не-не-не, давай без этого, — засмеялся Тим.              — То есть ты оставляешь нас по своему желанию, реально?              — А че вы за десять минут сделать успеете?              — А ты запрещаешь?..              — Я как бы еще существую немного, — перебила Василиса.              — Вась, — Марк развернулся к ней и засмотрелся куда-то между кольцом в носу и едва заметной ямочкой на подбородке. — Не хочу тебя разочаровывать, но, как говорил Декарт: «Je pense, donc je suis».              — Марк, я тебе такую жопу сейчас устрою!              — Это значит…              — Я прекрасно знаю, что это значит!              — Я больше за классику.              Тим прыснул и исчез в коридоре по пути в ванную комнату, бросив Марка наедине с поджатыми губами Василисы и ее строгим взглядом. Она резко ушла на кухню и так же резко включила обжигающе-теплую, совсем горячую воду. Под чутким надзором тщательно растерла в ладонях лужицу жидкого мыла до густой пены, смыла и промокнула полотенцем. На плите стоял чайник, и так же быстро Василиса переключилась на него, газовые конфорки и коробок спичек, — на миг Марк поверил, что она вот-вот кинет зажженную спичку прямо в него.              — Ладно, прости, только не лопни.              — Может, прекратишь за мной таскаться и пялиться, стоя в двух сантиметрах от меня?              Марк закатил глаза и цокнул, тоже помыл руки. Так, чтобы не намочить бинты на правой ладони. Тщательно прошелся под ногтями несколько раз, а под ними все равно мерещилась бесконечная грязь. Внутри наперебой с пылающей тошнотой (не той, от которой выворачивает с желчью, а другой, приятной и сводящей с ума) волнами плескалось желание в срочном порядке поднять градус, опустить, выровнять — неважно. Главное — как можно быстрее влить в себя хотя бы один бокал или рюмку.              На полке дверцы холодильника стояла темно-зеленая бутылка травяного ликера и белое полусухое. Марк погладил крест над витыми рогами оленя на одной этикетке и достал вино. Прежде чем дверца спрятала за собой кастрюли с салатами, ее вдруг остановила Василиса и взяла «Егермейстер» со словами «Тим на чай просил». Что там просил Тим на чай или не просил, не так важно, потому что затем Вася схватила из сушилки для посуды бокал, рюмку и кружку, расположив все это неведомым образом между пяти пальцев без помощи второй руки. Марк чуть вскинул брови и почти собрался вскрывать штопором вино, как вспомнил, что малейшее усилие приведет к расхождению швов, крови, осуждающим взглядам Тима и ворчанию эдак на полчаса. А где он? В душе? Или стоит за углом и подслушивает?              В глубине квартиры послышался шорох одежды, которую швыряли по комнате, его перекрыл следом негромкий кашель. Вася за тумбой разливала ликер, пока Марк мучил штопор левой рукой.              — Давай сюда, инвалид-алкоголик, — вздохнула Василиса, забрала бутылку и стала вкручивать винтовой стержень.              — Тебе куда «ягер» после медовухи, алкоголесса?              — Да ты ваще нахрюкался с литра, кому рассказываешь!              Бестужева потянула пробку вверх, и та легко выскочила из горлышка. Сразу наливать-отдавать никто ничего не собирался — половинка бокала мне залпом, дальше сам, и не смотри на мои обкусанные ногти как зачарованный.              — Вкусно? — негромко спросил Марк.              Он наполнил бокал до золотой ленточки с орнаментом по краю и отошел к столу. Неизвестно, могло ли вино за пятьсот рублей взаправду быть вкусным, особенно когда оно скорее похоже на сок после выпитого спиртного до этого, но красная помада, прилипшая к стеклу, точно могла. Марк припал к нему именно с той стороны, где виднелся отпечаток губ Василисы.              Она протянула рюмку и осторожно чокнулась. За какие-то секунды от пятидесяти грамм осталась капля на дне да капля в уголке рта, которую Вася стерла запястьем.              — Че ты так улыбаешься? — промямлила она и сощурилась до морщинок, что рисует ясный полдень.              — Думаю, как тебя ебать будем, — насилу серьезно прошептал Марк, сделал жадный глоток и тут же раскололся от зеленых глаз, полезших далеко и надолго из орбит.              — Марк! — прошипела Вася.              Марк по-честному стерпел каждый из сотни ударов ладошками в грудь, закономерно последовавших за такими полулживыми заявлениями. Перестала колотить Василиса так же внезапно, как и начала, осеклась. Не то вспомнила, что Тим еще не ушел в душ и мог бы случайно застать эту пьяную недодраку, не то опомнилась безо всякой причины.              Сердце под пальцами зашлось быстро-быстро, готовое к тому, чтобы его вырвали. Прежде чем мысли сформировались во что-то внятное и перестали запаздывать в рассинхроне с приоткрытыми губами, Марк отпил вина и совсем тихо сказал, опять глядя куда-то сквозь:              — Это просто шутка, расслабься. Я знаю, что тебе сложно…              — Ниче мне не сложно, — процедила Василиса и отдернула руки от рубашки.              — Тебе даже посередине лечь спать слабо.              — Ниче не слабо, — Вася покачала головой и налила себе еще рюмку. — Спорим? Я сегодня лягу посередине.              — На желание, — Марк опустил взгляд к сонной артерии, — если ты не боишься.              Василиса замерла, вздрогнула. Как бы сильно ни хотелось зажмуриться, отвернуться и спрятаться, она не отводила своих глаз от почерневших чужих над собой — Марк склонился навстречу, внимая каждой букве. Песнь бесстрашия в голове Василисы звучала как «однажды» вместо «ом намах шивайя».              — Однажды дьявол нашел прекрасный сад, — защебетала она. — Кроны деревьев и кустов в нем были зеленее всего на свете, всюду стлался душистый аромат спелых яблок, алычи, персиков, вишни и смородины. Дьявол встретил хозяина сада и предложил бездонный кошелек в обмен на самый дорогой плод. Мужчина согласился…              Молчание возникло паузой в несколько мгновений, чтобы Марк успел заподозрить где-нибудь револьвер с одним патроном в барабане и родимое пятно на плече.              — …Но плодом оказался не фрукт, а любимая и единственная дочь.              Певчий голос переменился, стал низким, голодным и требующим:              — Дьявол всегда просит больше — он забирает все. Это ты с бесом играешь, не я.              Бестужева опрокинула в себя вторую рюмку, вновь не поморщилась и решительно протянула Марку ладонь.              — Ты уверен, что исполнишь любое мое желание?              Он пожал ее так крепко, насколько позволяли швы и бинты. Сказку о том, как мужчина обманывает дьявола, Василиса забыла — так же, как Марк забыл о том, насколько он ни в чем не уверен.              В коридоре щелкнула ручка двери, следом глухо зашумела вода в душе. Марк покосился в его сторону, настороженно вслушиваясь, и сжал ножку бокала в пальцах. Сжал слегка: второй поездки с травмпунктом совсем не хотелось.              Глаза Василисы воспаленно блестели в белом свете включенной люстры, словно в них закапали белладонну. Очерченный уголок челюсти Марка не выбрит. В хаосе мыслей он смотрел снизу вверх, между бедер, не отрывался от раскаленной кожи и прикрывал в наслаждении веки, описывая губами и языком немой ответ на Василисино «что ты чувствуешь». Тогда с Марком все было так понятно, так хорошо, пусть хоть до крови натрет. Кажется, если остаться с ним еще на одну ночь, поцеловать тысячу раз и столько же умереть в его ладонях — все станет абсолютно ясно.              Василиса вдруг забыла, о чем она вообще говорила; пышные ветви ускользали прочь, о саде намекал аромат инжира. Марк плавно мотнул головой вправо и забегал взглядом по лицу и телу.              — Что это было в баре? — хрипло сказала Василиса и приложила к своей щеке почти пустую кружку. — Поцелуй в висок? Может, на камеру пососемся и выложим в «инсту»?              — С учетом того, сколько знакомых Тима из общаги на тебя подписано, общественная реакция будет потрясающей.              — Ага, а твой брат соберет замечательный компромат для шантажа.              Марк поставил бокал на стол позади и шагнул к Васе, ближе, еще, аккуратно забрал кружку от щеки и поставил на тумбу рядом. Спросил, обдав винным запахом вперемешку с табаком:              — А без камер и шантажа можно?              Синие омуты до сих пор беспорядочно скитались по бледным веснушкам, торчащим из-под кофты ключицам, прорезям в ней. Глаза же напротив опустились к воротнику. Из пуговицы полезла нитка, на ткани рубашки вдоль живота виднелся залом. Кончики растрепанных волос завились, а сами локоны выбились из некогда идеальной укладки. Василиса посмотрела выше, на рябь щетины, покрывающей нижнюю часть лица и шею до кадыка, и подумала о том, что завтра с утра этой щетины не будет.              Веки сами собой закрылись, когда голову вновь пронзили яркие образы, когда жар, исходящий от Марка, стал ощутимым на расстоянии сантиметров без прикосновений. О чем-то, о чем-то так страшно хотелось спросить, нет, выпытать в такси, в «тулуке», а сейчас все смешалось в крови, в замерзших пальцах на штрихкоде и прямо под мочками. Разлетевшиеся в клочья мысли безнадежно пытались поймать хоть одну причину, почему на этом нужно было остановиться, а потом так мучительно приближаться по миллиметрам вместо световых лет, как будто это — преодолимо, возвратно и отвратимо.              Василиса не нашла никаких причин, ничего, кроме тысячи ошибок и заблуждений, самым главным из которых было то, что потресканные губы Марка горчили. Это было правдой наполовину: алые от помады, они отдавали ликером. Марк осторожно прикусил тонкую нижнюю губу, сжал зубы на миг, отпустил и вместе с тем коснулся ее кончиком влажного языка, заставив раскрыть рот немного шире и глотнуть воздуха, чтобы приникнуть в поцелуе снова. Василиса положила свои ладони поверх рук Марка, обвила беззащитные запястья и сипло спросила:              — О чем ты говорил?..              Марк не дал закончить и прошептал:              — Ни о чем.              Василиса всмотрелась в бездны зрачков над собой. Знакомые до ужаса в нетрезвости, абсолютно незнакомые в трезвости — как Марк смотрел той ночью, это совсем не то. Василиса положила ладонь на грудь Марка и надавила, вынуждая отдалиться. Нежные руки на своем лице Вася обхватила и перенесла вниз.              — О чем вы со Стасом говорили?              Марк молчал и постепенно приходил в себя, пока бегал глазами в попытках понять, почему разговор со Стасом важнее вымирающей возможности побыть вдвоем.              — Думаешь, я просто так тебя с ним оставила? — безответно продолжила Василиса. — Тим что-то плохое сделал? Ты не хочешь говорить, почему?              — Почему ты опять меня отталкиваешь? — пробормотал Марк и отвернулся к бокалу.              — Марк, я не отталкиваю, — мягче ответила она. — Я хочу знать, что случилось. Ты сам попросил меня не идти с тобой.              Когда от вина ничего не осталось, Марк не спешил оборачиваться.              — Кого ты боялась там в баре?              — Это общественное место. Знакомые Тима могли увидеть. Мне реально нужно тебе объяснять?              — Почему я должен терпеть все это?              Слова Марка ненадолго засели прозрачным эхом в ушах, осели в горле и выскребли вокруг сердца глубокий ров.              — Ничего ты не должен, — сказала Василиса и коснулась лопатки на спине, погладила возле плеча. — Марк, мы так и жили последние недели, что изменилось?              — Сейчас ты видишь каких-то знакомых Тима?              — Сейчас я вижу человека, который пытается уйти от вопроса.              Марк шумно выдохнул и медленно развернулся. Взгляд Василисы затерялся в ямочке между ключиц, торчащей из-под рубашки. Еще ниже, ниже, талию пленили согретые пальцы, они стиснули кофту и проникли сквозь выемки в ней к голой коже.              — Я расскажу кое-что. Обещай сразу говорить мне, если ты что-то такое заметишь. Потому что я не всегда рядом с ним.              — Обещаю, — быстро ответила Васечка, якобы на самом деле что-то обещала, а не слушалась.              Пальцы сомкнулись на ней теснее, только бы прижать к себе и не выпускать в обмен на любые секреты.              — Стас сказал, если Тим из-за чего-то переживает сильно, он может замкнуться.              Василиса поднесла руку к щеке и провела по ней большим пальцем. От одного этого прикосновения все сады внутри сгорали и вновь цвели сквозь сажу и пепел, лишь солнце едва-едва прогрызалось лучами в дыму и смоге. Такой сад не нужен был ни единому дьяволу, и бес перед Марком точно обманывался, не получая почти ничего и не требуя взамен того же.              — Как ты, когда пропадаешь на сутки и в универ не приходишь?              — Я не знаю. При мне он один раз так психовал, из-за роз. Помнишь?              — Помню. Я скажу тебе, если что-то замечу.              Бес искушался, падкий на самый прекрасный букет, и ждал теперь чуть больше, нежели всего.              — Прости, если тебе неприятно было, когда я оттолкнула, — сказала Василиса и погладила безымянным алые губы. — Я не хотела тебя расстроить.              — Все хорошо, — прошептал Марк.              Он отодвинул от лица ладонь, нагнувшись к невыносимо горькому рту, извергающемуся безмерными кандалами, и припал к нему. В каждом невербальном обещании когда-нибудь от него оторваться Марк сознавал, как однажды его непременно расстроят, если он не сделает того же первым. Поцелуи сползли по щеке к мочке уха, нежной коже за ним, шее. Марк уткнулся в нее, щекоча своим горячим сбитым дыханием, и в объятиях прижал к себе еще ближе. Как бы он ни выражал, чего именно хочет и как хочет, в этом кольце Василиса явственно разбирала, читала и пробовала на вкус, чего и как не хватает самой душе от ее кончиков до хрупкого каркаса.              В голове носились случайные факты из интернета: если обнимать человека достаточно долго, произойдет всплеск неких замечательных гормонов и вселенная очистится. Василиса ощущала прилив чувств, луной которому был Марк, ощущала, как внутри они бесконечно всходят и пускают корни тем глубже, чем он крепче прижимает к себе.              Тогда Василиса подумала, хотя она объята этим человеком, он так легко помещается в ее ладонях. Она подумала, что в этот раз никого не раздавит и постарается сохранить его.              По крайней мере, она очень постарается.              — Как мило, — донесся голос Тима в стороне.              Марк нехотя отстранился от Василисы, словно покидал постель ранним утром и мечтал упасть в простыни и вновь видеть сны. Сколько длились эти объятия, когда Тим вышел из ванной, когда чайник стал закипать — Василиса проклинала свою невнимательность за то, что позволила себе раствориться и забыть о времени.              Тим вытирал полотенцем мокрые кудри и смотрел без очков и намека на сосредоточение, которое дарили диоптрии. Местами влажный, обнаженный торс с нечетким рельефом мышц поблескивал на свету. Впадающие линии по бокам внизу пресса уходили под резинку спортивных штанов, из них проглядывали голые щиколотки и стопы, покрытые выпирающим ответвлением вен.              — Оделся бы хоть, — обронил Марк, вернувшись глазами наверх.              — Че вы там не видели.              — Тим, простудишься, — жалобно сказала Вася.              — Да я через пять минут уже в постель.              — Вась, тебе полчасика на подмыться, — пробормотал Марк, и Тим прыснул.              Пока Василиса выдумывала очередные планы мести и сверлила зрачками дыры во всех присутствующих, он подошел ближе и тихо произнес:              — Вот, можно же вас на десять минут одних оставить. Обниматься стали, жесть какая.              — Это Вася перепила, я подхватить успел.              — Да-а?! — вскрикнула Бестужева. — Ты, блин, пьянь номер один, кто кого подхватывал тут?              — Смотри, — Марк склонился к плечу Тима, — она выпила полбокала вина и две рюмки «ягера», а я — бокал вина.              — Я считаю, вы оба «пьяни», — со смехом ответил Тим, повесил полотенце себе на шею и подошел к плите, чтобы выключить чайник и заняться заваркой.              Когда Тим приготовил себе кружку черного чая, разбавленного травяным ликером, и обернулся к столу, Марк смаковал за ним второй бокал вина. Кажется, все время до этого Маралин наблюдал за Карельским, и сейчас не пытался отвертеться, честно преподносил свой нетрезвый блеск меж темных ресниц. С трепетом, но не в ужасе, как то было с Веней.              С кухни пропала Василиса, с лица Тима пропала улыбка. Он ни о чем не заговаривал, он будто не собирался никогда говорить и стал таким же молчаливым, каким был на обратной дороге домой в такси. В редких столкновениях взглядов и скрещенных на груди руках Марк едва мог прочесть, где же он облажался. Нет, если бы Тиму правда не понравилось, в каком положении он застал Марка вместе с Василисой, то никаких улыбок и смеха вовсе бы не было.              Или это и есть то самое «нихуя», которое никому не открывается?              — Так и будешь молчать? — вдруг спросил Марк и едва подавил желание зажать себе рот.              — Да я как-то наговорился за вечер.              «Серьезно?» — подумал Маралин с облегчением.              — Это из-за Стаса?              Тим потер мокрый от капель воды лоб запястьем и потянул за концы полотенца, неосознанно проворачивая его вокруг шеи.              — Ты серьезно? — Марк закусил губу. — Ты же понимаешь, что это было тупо на один раз?              — Ты хочешь сказать, что просто притворялся? Когда угарал с ним и все это. Ты специально пытался понравиться?              Марк отставил бокал со звоном и поднялся с табуретки, сократил расстояние до жалкого шага, разделяющего стол позади и тумбу спереди.              — Да, блять, Тим, я просто притворялся, — сказал Марк, не отрывая несфокусированного взгляда с распахнутыми веками, отчего мерещилось, что принадлежат эти синие глаза мертвецу. — Мне твой Стас ничем не интересен.              Куда интереснее то, что он знает о тебе и чем любезно поделился со мной.              И почему-то вместо облегчения в груди Тима стало так тяжело, беспокойно. Как это — Стас неинтересен, это же Стас, он же всем интересен.              — А я подумал... Подумал, ты так круто с ним заобщался, — болезненно-слабым голосом произнес Тим и понурил голову. — И чем я тебе интересен? Зачем ты трогал меня в баре?              Ты расскажешь обо всем сам или мне обязательно надо выпотрошить тебя?              — Тим, это два абсолютно разных вопроса.              — Может, ответишь хоть на один? — процедил Тим и потянулся к кружке, стоящей сбоку. Проверил температуру указательным, но тут же обжегся и отдернул руку.              — Какой?              — Да любой, — раздраженно выдохнул Тим и качнулся на месте, качнулся еще раз и шагнул навстречу.              Стоя вплотную, Марк взялся за край махрового полотенца и стащил его, а потом отложил куда-то за спину. Тим зацарапал ногтями сквозь ткань торс, поддел планку и проник пальцами под нее, попутно вызволяя пуговицы из петель. Никакой пылающей кожи за ними не было, она пряталась под тонким слоем термобелья.              — У тебя губы в ее помаде.              Марк безвольно подался навстречу, повелся, а Тим подстрелил зрачками, надавил на грудь, мол, нельзя ближе, назад, место. Его слова осадили с той утробной интонацией, какой изливаются самые недра промерзшей земли. На той глубине, куда зима пути не знает.              — Окей, да, у меня сгорело, когда ты с ним так пиздато общался. У нас с тобой так было до всей этой ебалы с отношениями. И ты понравился ему, причем сразу. Я весь вечер игнорить пытался, потом вы курить угнали, а я уже не могу, понимаешь? Сижу, блять, меня калит, и ты еще трогаешь, сука, под столом…              — Стоп, стоп, — перебил Марк и на несколько секунд закрыл глаза. — Про Стаса я понял, а «трогать» тут при чем? Ты вспомни, сколько раз в универе и что мы делали.              Пожар в сознании окатило градом воспоминаний о том, что было в Москве. Так далеко отсюда, так похоже на чистейший бред, настолько фальшиво и отторгающе. Тлели щепки исписанных чернилами парт из спертых кабинетов гимназии, тлели капли ясного разума. В памяти мерзко зудели свежие порезы вперемешку с нежелательными прикосновениями, они спешивались на резкий кислый запах пота, кошачьей мочи, бессодержательный треп, вопли сквозь зубы и чужие серо-синие руки, рвущиеся из столь же мертвой хватки Тима.              Марк говорил полушепотом так мягко, насколько мог вымолить у всех сотворенных этой ночью облаков:              — Я бы спросил, все ли в порядке, но очевидно, что ничего не в порядке, да?              Губы Тима дрогнули и разомкнулись. Он почувствовал, как где-то в ином измерении без конца плачет, выплакал целые реки, а здесь и комка в горле нет. Зато есть острое ощущение, что мир вот-вот разобьется вдребезги, а вонзаться ему будет не в кого.              — Это в городе дело, да? — медленно продолжил Марк. — Не во мне?              Тим коротко кивнул, кивнул менее заметно, и так много раз, как затухающий маятник. «Не надо было сюда приезжать», — сонм голосов раздался скрежущей лакримозой внутри, заглушая наружный, словно его никогда не существовало и был всегда лишь этот воющий хор.              — Если хочешь, я могу хоть завтра найти билеты, и мы вернемся в Москву. Если тебе тяжело, не нужно ждать всю неделю.              — Нет, — выпалил Тим.              Марк вслушивался и всматривался в ментальное торжество анархии, терялся и с болезненными спазмами понимал, что от такого протрезветь невозможно. Можно спастись, но… Как? Насильно не заберешь, не уедешь. Можно сделать что-то другое: снизойти лучом во мрачном царстве, воззвать к себе. Источать свет в смысле lux aeterna или родную, понятную тьму, не суть.              — Я останусь, — тверже сказал Тим.              Тон его заглох, отдалился к двери и быстро спустился по лестнице прочь. Марк подумал, если Тим и останется, то снегом на его щеке.              — Вы уедете с Васей шестого, я полечу девятого. Не хочу ничего менять.              — С отцом встретиться успеешь? — спросил Марк и потянулся к ладони на своей груди, переплел дрожащие пальцы с точно такими же.              — Я думаю до шестого. Вообще, было бы круто всем вместе собраться, у него такая офигенная система дома, пластинки… Но меня пока бесит, че он сморозил, когда мы у магаза музыкального пересеклись.              — Ты про «эксперименты»?              — Не…              Про них тоже.              Тим сцепил плотно челюсти, так что скулы и желваки очертились более явно. Заняться вот больше нечем, кроме как нырять в мясорубку для нервов и заново выстраивать растоптанные песочные замки. Experimentum periculosum — наверное, так отец и мог выразиться, как иначе. В своих пробах-опытах, попытках Тим узнавал теперь ласки мук для души, темницы из плоти и жмущего виски обода рассудка.              — Папа сказал, Василиса в итоге с тобой или со мной останется.              Марк хотел было броситься убеждать в обратном, со всей дури, бредя прекрасным далеким, но на мгновение соблазнился и разыграл перед собой иную картину. Что-то случилось ужасное, и Василиса мечется-мечется синичкой, а Марк уже не даст никому уйти. Нет — повторять то, что случилось с Майей, его солнцем в затмении, чтобы потом умереть и месяцами воскресать заново, жалеть и скрываться от целого мира, сотрясаться от шорохов по ночам — нет.              — Скорее она ни с кем не останется, — сказал Марк, поглаживая шершавые костяшки ниже пальцев Тима. — Дважды, она дважды пыталась расстаться.              — И когда был второй раз?              — Когда я спалился с наркотой и угрожал ей.              Почему она не бросила все даже тогда? Зачем купилась на слезы, скелетов в шкафу, трехцветные розы, сицилийские апельсины, зачем простила? Сколько еще она простит?              — Она только тебя хотела бросить?              «Тим, это не то, о чем надо сейчас думать», — трассировал ответ поверх запоздалых расспросов, пытках прямотой и правдой, кромсающей сладкое молчание. «А по-моему самое время про это подумать», — вторгались чужие мысли в невольно отпертый разум и сковывали его незримой силой, заставляя низвергать из себя все как есть.              — Она просила оставить ее. Говорила, что хотела оставить нас «вдвоем» и что хотела этого, когда ты с ней говорил в ноябре.              Лишь затем Марк заметил, как вцепился в руку Тима, и еле смог вновь расслабить окаменевшие мышцы, отпустить и пробормотать «прости», чтобы услышать такое же невнятное «ничего». Чтобы рука с груди исчезла, а вместе с ней и тепло, на которое Марк подсел так плотно, что с возвращением в Москву никакие рехабы и полумеры не спасут.              — Если бы она хотела уйти, она бы давно это сделала, — продолжил он. — А твой отец… Знаешь, мой на одном семейном вечере перепил и назвал меня «сыном шлюхи». Неважно, кто и что тебе говорит, в его словах нет истины. Это просто слова.              — «Сын шлюхи»? — Тим скривился.              — Это было спустя пару лет после развода. У мамы тогда кто-то появился. Может, батю это задело.              Из декабря и дорогого ресторана на Чистых прудах в черноте расплывалась мама Марка. В своем трауре, она поглощала всякие краски подобно невероятно плотному пространству — обозначать ее некой единицей язык не поворачивался, такой необъятной тенью Марка она казалась. Не той, что стыдливо скроется в электрическом свете. Эта тень вбирала в себя саму жизнь во взгляде, делая его таким пустым, обволакивала с ножек до макушки, вмещая тельце в холодной утробе.              Сознание Тима изрезали обугленные клинки чего-то непостижимого, будто в голове смешались мигрень, едкая пелена и колючие вспышки. Лишь крепкий, едва остывший чай с ликером прояснили разыгравшийся дурман. Тим пил мелкими глотками, смотрел на полотенце, что валялось за Марком, и порой морщился от последствий ментального приступа агонии.              — И что ты сделал? Когда он сказал это.              — Ничего. Плакать ушел.              Тогда, семь лет назад, ничего другого, наверное, не осталось.              Два слова — глаза вмиг наполнились жгучими слезами и дышать стало нечем. Марк пытался вдохнуть, вытереть веки, разглядеть хоть что-нибудь перед собой, понять, что рявкает отцовский голос над ним, что воют чужие голоса на фоне, но получилось только вдохнуть каплю воздуха. Кто-то болезненно сжал плечо и потащил куда-то.              — Мне одиннадцать было. Помню, подумал тогда, что он бухой, че с него взять.              — Если бы он снова так сказал, ты бы тоже ничего не сделал?              В маленькой комнате жесткий тон раскрошился в нечто рыхлое, слабое, жалкое и ненужное «извини», свое же имя превратилось в пустой звук. Отца сменила какая-то женщина — то ли дальняя родственница, то ли нынешняя супруга, в слезах они все одинаковы. Колыбельные утешения осыпали голову вместо земли, Марк понемногу вспоминал, как дышать. И первое, что он смог вымолвить, было «я хочу к м…», жалобное настолько, насколько и неразборчивое в ушах людей вокруг. Настолько, что когда Марка попросили повторить, он смог произнести лишь первую половину фразы.              Медленно, Марк наконец заговорил наяву, убивая эхо прошлого новым бокалом вина:              — Мне давно стало интересно, как отец может ударить своего ребенка. Передачи с Малаховым — это одно, а как оно на самом деле… Даст щелбан или пощечину, врежет или изобьет. Так что я бы ударил его. Наверное, слабо, потому что за всю жизнь я ударил только тебя. Но суть не в силе удара.              — Бьешь ты норм так. Я ж отлетел и грохнулся, синяк был.              — Это я подножку поставил.              Тим расплылся в кислой улыбке, помешал подостывший чай и отпил его, так что кадык широко проехался по шее вниз-вверх при глотке. Возле раковины на тумбе показалась рюмка, испачканная ликером.              — Вась сколько выпила?              — Две рюмки залпом.              — Понял.              Правой рукой Тим нырнул в карман штанов, струящихся по силуэту ног, и почесал бедро на месте древних шрамов, затянутых и погрязших в эпителии. Вдоль спины пробежали морозные искры, и Тиму захотелось ссутулиться хуже обычного. От мысли, что ему никогда не было интересно, как бы его ударил отец или отчим, а с матерью ничего представлять и вовсе не нужно.              — Вкусно? — спросил Марк и кивнул на кружку.              — Такое.              Тим поболтал ее, наблюдая за всплесками внутри, и передал Марку. Он размеренно, по-пьяному моргнул и помотал головой, поджал и облизнул нижнюю красную от помады губу.              — Мне кажется, тебе хватит, — посмеялся Тим и забрал кружку обратно.              — Ты не понял меня, — раздраженно выдохнул Марк и осушил остатки вина в бокале.              — Марк, — тихо позвал Тим и подождал, пока тот поднимет глаза и начнет смотреть по-настоящему внимательно. — Иди сюда.              Карельский отставил кружку на тумбу, где тайное желание попробовать подслащенный чай в поцелуе вспыхнуло и тут же угасло. Марк тоже убрал бокал, на стол, и подошел ближе, но замер на расстоянии метра и загрыз обсохшую кожу губ, сказал, выдавил слог за слогом:              — Не надо меня жалеть.              Тим бесконечно сочувствующе созерцал и пытался понять, что значит «не жалеть», когда каждая фибра в нем извивается и гибнет под гнетом сплошных догадок, порционных сведений, неведения в сущности и чистого чувства, убеждения, веры в то, что с Марком случилось нечто обратимое в смысле не большем, чем в картине Гаспара Ноэ. Отвратительно длинные выводы об этом опутывали сознание, свивались вокруг единственной вещи, которую Тим действительно понимал: он хочет коснуться Марка, ощутить жар его кожи даже через слои черной одежды, обнять и услышать живое биение, упиться наркотическим запахом и прижать к себе, не подпуская ничего, что могло бы ранить. Хватит ли сил на это — неважно.              В этой вещи Тим сознавал и то, что Марка ничто не защитит.              — Я не собирался тебя жалеть.              Он тоже запутался, будто споткнулся и свалился прямо в руки, на грудь и плечи, любимые летом, упал без воли, ослабший и уязвленный. Он разевал рот в немоте и прикрывал его, не найдя сколько-нибудь подходящих выражений своим пульсирующим мыслям. Наконец, когда tous les désirs по битому стеклу сошлись к теплу, тактам сердца, аромату чужого тела, покой которого все же был куда приятнее, нежели вечный, Марк опять засомневался в том, не отравил ли он сам себя чем-то из категории запрещенных веществ.              — Ненавижу эту поездку с каждым днем все больше, — прошептал он в яремную впадину, опустив голову на плечо.              — Да ладно тебе, скоро вернемся, — низкий рокот раздался вибрацией под щекой и затек в уши. Марк подумал, что ненавидит теперь эту поездку еще сильнее.              Ненависть в плену Тима возрастала экспоненциально, вынуждая сдаться и забыть о каком-либо сопротивлении. Понять, насколько нужным, необходимым становится этот голос в груди, не просто «нравится» или «очень», становится вместе со всем, что его создает. И содрогнуться, потому что замена одного человека другим не лишит мучительной боли, стоит разлучиться хоть на день, эта проклятая физическая зависимость обращена ко всякому, кто вот так в себя заключит. Эта боль будет длиться до тех пор (в здешнем воплощении, по крайней мере), пока смерть не решит иначе. Она уже что-то решила.              Просто человек такой, все в себе.