Спорынья

      Тим миновал первый этаж с временной экспозицией и повел сразу наверх. В лестничный пролет художественной галереи едва втискивался один человек, из-за чего при подъеме порой казалось, до следующего этажа ты так и не доберешься и свалишься где-нибудь на полпути. Здесь, выше, среди белых стен, чернеющие полотна ушедших веков истерзали память Марка просторными залами Эрмитажа с такими же затемненными картинами, а Василиса трепетала, как перед репродукцией Брейгеля.              На последнем этаже, где лестница была шире, раскинулся громадный золотой иконостас с резными витками, херувимами, библейскими сюжетами и божьим сыном, венчающим композицию. Тим рассказал, что это лишь часть строения высотой в несколько этажей, и тогда ноги Марка пронзила та же слабость, что возникала от одного взгляда на престарелых людей. Деревянные Иисусы и ангелы вокруг иконостаса привлекли Василису: они воплощали в себе нечто ищущее бога и в то же время его оскорбляющее, как ей казалось. К счастью, ни Василиса, ни Марк, ни Тим в бога не верили, да и не очень-то такие создания сдались ему.              — Отвал башки, — прошептал Марк, склонившись к Василисе, пока она разглядывала отрубленную голову на блюде с подписью «усекновенная глава Святого Иоанна Предтечи».              Вася с тяжелым вздохом посмотрела на Маралина.              — Ты в «Кривом зеркале» шутить учился?              — Я в нем родился.              — Все посмотрели? — спросил Тим, подошедший сзади. — О, эта прикольная, мне нравится.              — Отвал башки, да? — тихо сказала Василиса.              — Ага… Бля, башки, — Тим прыснул.              — Тебе не стыдно красть чужие шутки?              — Ой, а ты так напрягался, пока ее придумывал, у тебя поэтому в глазу сосуд лопнул?              — Ну, все, брейк, — Тим потянул Марка и Василису за локти. — Тут недалеко пельмешки вкусные делают, там пообедаем.              Сегодня — четвертое января, предпоследний полный день в городе, в котором вечно хочется спать, и спать вечно кому-то хочется не меньше. Сегодня Василиса делала вид, что ей не надо возвращаться на работу, Тим продолжал избегать тетрадей с конспектами. Марк по-прежнему не отвечал на входящие звонки, бледнел от участившихся перепадов давления и каждый час тайком заходил в «инстаграм».              Заснеженный сквер перед желтым зданием Спасо-Преображенского собора напоминал белое маленькое поле. Ветер истошно завывал, иногда стихал, бил в спину, а вдалеке виднелась заледенелая Кама и черная россыпь домов на том берегу. Василиса подумала, где-нибудь здесь для нее найдется место, и она в него ляжет, замерзнет и никогда не проснется. Где-нибудь рядом с Тимом. Что до Марка — он будет приносить цветы по воскресеньям, целовать холодное мраморное надгробие, долго стоять напротив безо всяких мыслей в голове и просыпаться в другом городе.              — На Волгу так похоже, вон там, — сказала Вася, завороженная широтой чужой Камы. — Волга поуже, конечно, а похоже так… Будем в Нижнем, покажу.              — А мы уже собрались в Нижний? — спросил Марк.              — А че там, четыре часа на поезде туда-сюда, — ответил Тим.              Сегодня они все притворялись, будто завтра не пятое января и что шестого числа никому вечером в аэропорт ехать не нужно, а Тим не останется один. Марк притворялся (перед другими или самим собой?), что у него нет никакого билета «Москва — Санкт-Петербург» на седьмое.              Тим взял Марка и Василису под локти, согнал мысли о завтрашнем дне и повел обедать «такими вкуснющими пельмешками, ща умрете». Пельменная под гордым номером один пряталась в подвале недалеко от ЦУМа, торчащего внизу аллеи через дорогу от сквера. Столовые помещения ресторана напоминали библиотеку, где вдруг решили провести трапезу, или чью-то гостиную. Полки с книгами служили разделителями комнат, на некоторых шкафах висели занавески, по углам и среди советских изданий затесались горшки с растениями. Стены были завешаны картинками и фото в рамках: пин-ап, СССР, ископаемые открытки начала двадцатого века. Тим предупредил, что к горячему полагается по бесплатной рюмке водки, а хлебом с салом можно объестся не хуже, чем основными блюдами. Перед выносом заказа официантки ставили на столы корзинки с ломтями черного, серого хлеба, белыми булочками, в центре — соусница со взбитым салом.              — Тебе с собой, может, взять? — спросил Тим, уплетая ассорти пельменей с разными начинками и сметаной. Перед Василисой стояла тарелка с овощным салатом и горшочек с куриными пельменями, запеченными под сыром.              — Да я салат съем, а остальное с собой можно…              — Я тебе говорил не есть три булки с салом, — сказал Марк.              — Но они вкусные такие были!              С пельменями и булочками с салом жизнь расцвела на целых полчаса до той степени, что пивные краны, экзамены и тысячи причин для тревоги точно раздавило где-то в желудке сытным обедом. Сигарета после всего этого дела — почти Эдем.              Минус двадцать за эти дни стали чем-то привычным, вросли в сердце и приятно освежали на улице под белым-белым небом. До тех пор, пока спустя несколько секунд не заколют щеки, но сбежать на такси куда-нибудь всегда успеется.              — Тим, а ты билеты учить начал?              Василиса хмурилась от белого-белого света, знала, что Карельский даже не открывал их.              — Блин, Вась, все ж хорошо было, — Тим разулыбался умоляюще, затянулся сигаретой, подумал и сознался: — Ну, нихуя не учил.              — А чего ты ждешь, что их за тебя кто-то выучит? — сказал Марк.              — У нас первый экзамен пятнадцатого, времени еще вагон.              — Одиннадцать дней, вообще-то, — пробормотала Василиса.              — Васен, ты сама-то сессию сдавала? — спросил Тим.              Один разговор в общежитии за банкой пива, в ходе которого принято волевое решение бросить учебу, следом — острое ощущение бессмысленности каждого дня, тщетные попытки вернуться к бывшему, с которым все было не так уж и плохо, и где-то там же первый опыт работы официанткой и заявление на отчисление по собственному желанию.              — Нет.              — Ну вот и все, — Тим развел руками и вновь припал к сигарете. Докопались же с этой сессией, отдохнуть лишний день нельзя.              — Не, как ты реально собрался готовиться? — спросил Марк.              — Билеты расписанные возьму у кого-то, почитаю. Чет сам запомню, чет спишу. На тройбан всяко хватит.              — Повышенная стипендия не нужна?              — Да в пизду ради этих девяти тыщ корячиться.              Девять тысяч рублей — это где-то семь или восемь смен по текущей ставке Василисы, один звонок маме для Марка и немногим больше половины месячного содержания Тима. Где-то треть подарка на день рождения Марку, один билет экономкласса с багажом «Москва — Пермь», обратно примерно так же. Три-четыре пары марок из проверенного шопа, пара грамм МДМА, один шикарный или два красивущих средних букета роз разных сортов с килограммом сицилийских апельсинов. Ради последнего вполне можно было и покорячиться.              — Ты, главное, сдай, — спокойнее сказала Василиса и погладила Тима по плечу. — И ты, Марк, тоже.              — Нет, мы с Тимом дружно побреемся под миллиметр. — Марк засмеялся, когда Вася набросилась на него с кулаками. Лениво уклонился, стерпел и продолжил: — И ты будешь провожать нас, ждать год, а потом целовать рельсы…              — Ниче я ждать не буду! — закричала она. — В смысле, никуда вы не поедете.              — Да сдадим, сдадим, — пообещал Тим и оттащил ее в сторону за плечи.              В тот момент и правда поверилось, словно все экзамены сами собой закроются, по-другому ведь быть не может. Верилось в это примерно так же, как и в то, что эта поездка никогда не закончится, и Василиса с Марком останутся рядом, когда это будет нужнее всего.              Они уедут послезавтра, и поездка, конечно, закончится.              Василиса смотрела на Марка и Тима, до сих пор мусолящих срочную службу. Они сидели напротив в автобусе, в салоне которого отдавало бензином, а на полу таял и растекался бурый снег. Так, для ознакомления решили хотя бы раз отказаться от такси. Вася не вслушивалась в разговор, думала о своем. «На ресторан нужен миллион, — рассеянно вспоминала она последние открытые статьи в закладках браузера. — Где я возьму его? Нужно мне столько?» Она спросила себя: «Зачем мне ресторан?», и не смогла парировать ничем из привычных аргументов. Вроде того, что у человека должна быть мечта с исполинским размахом, а говорить о ней надо так, будто она исполнена, иначе ты ничего не добьешься. Вася скомкала в кармане пассажирский билет вместе с пивными кранами, недописанными стихами, сотней лайков в среднем на каверах, школьным аттестатом, оборванными красными нитями и бутылкой водки, что помещается в дырявом и отнюдь не хорошем подкладе.              — …Очки с дворниками, вот это вещь была бы, я бы с холода в тепло ваще не снимал.              — Когда там у тебя день рождения? — спросил Марк. — Десятого через месяц? Тебе подогнать салфетку для очков? Фирмовую какую-нибудь от Ray Ban, сразу штук десять.              — Не-е, ты не понял, — засмеялся Тим и повертел очки, держась за дужку. — Очки. С дворниками.              Нужен ресторан или нет, Василиса сейчас не знала. Вот пара придурков напротив — это определенно нужно. И раз на то пошло, для очков важнее не дворники, а совмещенный подогрев с кондиционером, который бы регулировал температуру стекол и контролировал образование конденсата. Или изобрести такой материал для линз, чтобы он сам запросто адаптировался под условия окружающей среды…              — Тим, а ты коррекцию зрения не хочешь? — спросила Вася на зебре.              До дома оставалось всего ничего: пробраться через сугробы, скользкую узкую дорожку вдоль пустой школы, черные деревья частного сектора, и готово.              — Не-е, ты че, это прям роскошь. Снял очки — никого не видно, и в рисовании удобно, когда издалека работу смотришь…              Марк на миг оцепенел внутри от внезапного воспоминания о том, что несколько недель назад закинул пост с работами Тима без спроса в предложку огромного паблика по рисованию. Еще раньше, в октябре, создал страницу на одном ресурсе и давненько ее не пополнял — кончились забытые эскизы, которые можно было отсканировать и опубликовать. До поста администрация доберется, вероятно, нескоро, а ресурс зарубежный и вряд ли там Тим бывает, и все же Маралина вдруг уколол едкий страх вместо былого ужасного любопытства: а что, если Тиму все это совсем не понравится. И ему это обязательно не понравится. Это все равно, что выставить куда-нибудь стихи Василисы. Совать их читать Тиму — уже что-то на грани с криминалом, рыться в чужом рюкзаке и добывать их — тем более. «Может, надо удалить пост и страницу», — подумал Марк, но затем проплыл в сознании и ворохе ушедшей осени чуть дальше. Вот бы увидеть лицо Тима, когда он поймет про себя нечто неизвестное, вот бы самому достать это в Карельском и протянуть в руки. А стихи Василисы трогать нельзя по совсем иным причинам.              Вечером на кухне клубился паром чай (снова черный с имбирем и лимоном) в трех кружках, одной с драконом, другой с ромашками, третьей — беспощадно черной. Марк разглядывал шрам от прививки против туберкулеза на плече Василисы, сидящей впереди за столом. Представил, как спустя недели две откроет ее блокнот, а там ничего про Марка Маралина нового нет. Тим сидел с ней рядом и протирал пустое отверстие в мочке уха смоченным ватным диском.              — Знаете, пока я не пьяная и спокойная, хотела вам кое-что сказать.              Вася взяла руку Тима за запястье и опустила на стол, отпила чай и постучала отросшими ногтями по кружке. Кисло-острый привкус растерзал горло сильнее любого прошлого глотка, а изображение перед глазами покрылось виньеткой. В голове настойчиво пульсировало осознание того, что говорить можно что угодно и тебя как минимум постараются понять, но легче от этого не становилось.              — Насчет того, что позавчера ночью было… Я хотела сказать, для меня вообще вся тема с сексом сложная, поэтому мне просто, ну, время надо.              «Еще не поздно промолчать, зачем им знать это?» — промелькнуло в голове, и Василиса ненадолго спрятала лицо в ладонях, перевела дыхание и продолжила, комкая салфетки:              — Короче, у меня были отношения с одним парнем, мы много чего делали. Мне очень много вещей в этом не нравилось, но я молчала… И я хочу, чтобы с вами все было по-другому.              — Да можно без двойного…              — Марк! — скривился Тим.              — А что «Марк»? Самое сложное, что может быть в сексе втроем — это двойное проникновение.              — Марк, лучше молчи! — засмеялась Василиса и кинула в него скомканной салфеткой. Маралин поймал ее прямо перед тем, как она врезалась бы ему в лицо.              — А что тебе не нравилось в том, что вы делали с бывшим? — продолжил он и развернул салфетку на столе, начал разглаживать складки. Не глядя: смотрел Марк все это время на Бестужеву, малейшее изменение в ее чертах грозило разрушить несущие стены.              — Марк, я не буду про это рассказывать!              Больше не смеется.              — Не, мне интересно, что там было такое…              — Марк, прикинь, тебя бы про твою бывшую спросили так, ты бы ответил? — сказал Тим.              — А что там рассказывать, Вася и так все знает…              — Ты хочешь, чтобы мы опять шутили про рот рабочий? — спросил он.              — Давай тебя заставим делать что-нибудь, что тебе не нравится, — глухим голосом произнесла Василиса, уставившись на Марка, который постепенно переставал улыбаться от каждого нового слова. — Чувствовать физическую боль, отвращение, изображать, как ты кайфуешь от этого…              — Вась, — перебил Тим и рефлекторно сдвинул руку на столе ближе к ней, но не стал прикасаться.              В памяти замелькал диафильм из бескрайних переписок, томительных ожиданий встреч, «я люблю тебя» и мысленные мольбы о том, поскорее бы все закончилось. Вася побледнела, фокус в ее глазах безнадежно исчез и соскочил в тот же бескрайний черный океан, в который всегда смотрел Марк.              — Нахуй ты это терпела? Он реально того стоил? — сказал он.              — Нет, конечно, — ответила Василиса. — Мне просто казалось, что по-другому не бывает. И я боялась его расстроить, потому что не хотела ничего портить.              — Так больше не будет, хорошо? — тихо сказал Тим.              Василиса молча кивнула, а сама подумала, это настолько хорошо, что повторись такое с ним, она бы снова притворилась.              — Он вообще не замечал, что тебе что-то не нравится? — спросил Марк.              — Видимо, актриса из меня прекрасная, — Вася поджала губы и стукнула ногтями по кружке.              Больно, неудобно — можно и потерпеть, главное, дождаться, когда он кончит. Выдохнуть в унисон, постонать как в порнофильме, так быстрее будет. Он же любит, он же Москву показал, он же купил зимние сапоги за пятнадцать тысяч, он же первый назвал красивой и первый признался в чувствах, он же плакал на вокзале, провожая после новогодних каникул, а потом выпрашивал сотни фотографий и видео в секретном чате и называл ангелом. Наверное, так и должно быть — больно и неприятно. Наверное, так и должно тошнить от воплощения чужих фантазий, которые самой тебе ни капли не нравятся.              — Когда я натирал тебе щетиной, ты тоже молчала, — сказал Марк огрубевшим голосом. — Я к тому, что ты до сих пор обслуживаешь другого человека вместо того, чтобы подумать про себя.              — Это ща перебор был, конечно, — Тим смерил Маралина строгим взглядом и вернулся к Василисе, — но я понимаю, про че Марк говорит. И это здорово, что ты попросила остановиться, когда поняла, что тебе не ок. Главное, не молчи и не терпи.              «Так больше никогда не будет», — прибавил Марк уже в мыслях, кровоточащих от мнимых, но таких осязаемых сцен, где Василиса непременно оплакивает их в ванной перед зеркалом и не знает, что все может быть иначе. С Тимом и Марком или с одним только Тимом — так больше не будет.              — Я… Отойду ненадолго, — пробормотала Василиса.              Она быстро вышла из-за стола и направилась в ванную комнату, трясущимися руками плотно закрыла дверь; с поворотом замка раздался щелчок, въевшийся эхом в уши. Пальцы била дрожь, частые удары которой отбойным молотом завещали: «Так всегда будет». А как это можно — про себя думать, не терпеть, не волноваться о другом прежде себя?              — Все хорошо? — прошептал Лис и толкнулся еще раз.              Его движения сопровождал шорох постельного белья, смятого где-то под спиной Василисы и разбросанного вокруг. Между ног будто вонзился кол с шипами, в животе на миг вспыхнул ужасный жар. В первые разы должно быть больно, да? Даже если этот раз далеко не первый. Она всхлипнула и ответила «да», вцепилась ногтями в плечи Лиса, скользкие от пота. Он не имел неприятного запаха, как у других парней; влажное полотно пронизывал тяжелый миндальный парфюм. Полупрозрачные шторы за мокрыми плечами колыхались от слабого летнего ветра, проникающего в комнату сквозь открытое настежь окно.              — Я люблю тебя, — выдохнул Лис над ухом и вошел вновь, разрывая изнутри, покрыл шею беглыми поцелуями и приник к губам.              Когда он целовал вот так, осторожно разводил языком губы и продолжал растворять в себе, вместе с тем терзая и мучая, то напоминал Васе дикую лисицу, что зализывает раны своей же добыче.              Вода била из-под крана и стекала в пластмассовый сетчатый фильтр. Она ничего собой не смывала, кроме частых всхлипов в воздухе, не могла смыть дрожь с пальцев, бесконечный поток слез, который прерывался на какие-то часы или дни и непременно возвращался к зеленым глазам. Не могла смыть и кровь препарированного тела, каким Бестужева запомнила его для себя и чьи раны так бережно штопала, чтобы какой-то Марк Маралин за секунду все разодрал.              Василиса опять плакала и не знала, что все может быть иначе.