Спорынья

      В несчетных окнах, как бы замедленном ходе времени было что-то совсем не московское, за что Василиса очень спальные районы любила, пускай и люди-люди-люди по-прежнему всюду сновали. Снегопад разразился страшный, сквозь который Бестужева шла и прикрывала глаза рукой, чтобы хоть немного видеть, куда она идет. Бесовку Маралин не принимал в гостях больше месяца, и смотреть Вася могла лишь на клочья асфальта вперемешку с островками льда и втоптанного снега с песком, а ноги-то все прекрасно знали и сами несли. Василиса представляла, как Марк заворчит за внезапный визит, да сам виноват, что ни письмами, ни звонками до него не дотянешься. Пальцы поди в чернилах из-за конспектов, вчера не спал допоздна, билеты учил, и сегодня — встал, умылся, поел ли? И снова учить, молодец какой, и Тиму поможет сдать.              «А Влада мне даст денег?» — вдруг подумала Василиса о старшей сестре, с которой не созванивалась с ноября. Во время того звонка она в очередной раз объясняла, чем же так хороша учеба в университете и почему Вася дура, да и родители дураки те еще, Влада бы иначе все устроила, да повлиять ни на что не способна, понимаешь, ну, бог с тобой. Хотя Василиса прекрасно сознавала, чем обернется звонок старшей сестре, она все равно позвонила в напавшем предчувствии, что одной-то Владе она прямо сейчас и нужна.              — Вась, что случилось? — выпалила Влада таким напряженным голосом, будто ее заставили говорить под дулом ружья.              — Да… Ничего, просто давно не болтали, — сказала Василиса и подумала, что денег от сестры никаких не предвидится. — Как дела у тебя?              — Да все как обычно, — продолжила она спокойнее, — работы много, я на перерыв отошла. Бабушка за тебя переживает очень, позвони ей тоже…              — Чтобы она мозги выносила опять про учебу? — раздраженно ответила Василиса, словно бы Влада вовсе не собирается ничего выносить.              — Знаешь, за тебя все мозги выносят мне, я серьезно. Прихожу домой — родителям дай повод тебя вспомнить, и как по накатанной… Да вернется Вася домой, да выучится, да тварь неблагодарная, да где она шляется, и так по десятому кругу.              — А мне позвонить и сказать лично им слабо?              — Не барское дело, — вздохнула Влада и зевнула следом, отчего Василиса тоже зевнула. — Слушай, может, правда в универ вернешься? Далось тебе столы драить, ну, правда.              — Влад, не начинай, пожалуйста, — простонала Василиса и закурила сигарету, но Влада уже начала. — Вот тебе универ что, много дал? Нравится в банке штаны просиживать? Я понимаю, ты бы в Москве ща хату снимала, или там, ипотеку взяла, от родителей съехала наконец, тебе вот сколько? Двадцать четыре?              — Двадцать три, — поправила Влада и зевнула снова.              — Двадца… Да, не важно, вот я не хочу через четыре года с предками жить!              — Вася, вот явно жить с мамой и папой лучше, чем с непонятными мужиками, когда тебе самой восемнадцать лет.              — Мне двадцать будет через полгода! — вспыхнула Василиса, и прохожие принялись оборачиваться на несущийся сквозь пургу черный кокон с сигаретой в зубах. — И вообще, соседи у меня хорошие, меня пальцем никто не трогал!              — Все они сначала хорошие, — с зевком сказала Влада.              — Ты что это сказать хочешь? — пробормотала Вася и остановилась, словно забыв, куда направлялась все это время. — Да ты их не знаешь!              — Вот именно, что я их не знаю, для меня они мужики непонятные. Даже если бы знала, какая разница? Помнишь, я тебе рассказывала, как Катю отчим…              — Не надо, — перебила Василиса, смутно припоминая историю об одногруппнице Влады.              От самого факта произошедшего, от малейшей мысли, попытки представить, каково было Кате, к горлу подбиралась тошнота, а к телу изнутри налипала невидимая жирная грязь. Все эти мерзости теперь смешались с Арчи, Рамочкой и еще двумя соседями по квартире, и хотя Василиса и вообразить не могла, чтобы на нее как-то не так посмотрели, не то, что тронули, в словах Влады она ясно увидела, о чем это все. Влада часто припоминала историю Кати с тех самых пор, как узнала ее, и в особенности часто возвращалась к ней, когда «инстаграм» Василисы наполнился фоторепортажами из ночных клубов после переезда в Москву. При том, сколько бы Влада ни возвращалась к истории Кати, говорила она не в искреннем назидании, а будто зачарованная все забывала в моменте и помнила лишь об одном.              — А я переезжаю, — наконец продолжила Василиса. Влада все эти секунды молчания ждала, что же она скажет, и даже перестала зевать. — Пока не знаю, куда, ищу комнату. Хозяйка квартиру освобождает.              — Ну, хорошо, — тихо произнесла в трубке Влада. В голосе ее рассеялась и скука, и напряжение. — Ты снимай или сама, или с девочками. Вась, тебе хоть есть, что кушать? Одежда теплая есть?              — Есть, все есть, а с жильем… — Василиса замолчала и чуть было не сбросила звонок, да протараторила, пока не передумала: — У меня плохо с деньгами.              Она затянулась сигаретой, никакого дыма не почувствовала: снегом потушило.              — Пять тыщ тебе скину, поешь нормально. Ты скажи, если тебе из одежды что-то нужно, я почтой вышлю. Съездила бы в Москву, но работаю сейчас без выходных… На жилье десятку могу перевести, самой кредит на ноут закрывать надо.              — Да ты что, не переводи ничего! — зашипела Василиса, не ожидая от сестры и тысячи рублей, а тут пятнадцать.              — Это я сегодня такая добрая, нам премию хорошую дали перед Новым годом, ты потом сама должна будешь как-нибудь, Вась. Да приезжай, приезжай ты домой, если что не получится, к бабушке тебя спрячу или у тети Наташи.              — Не вернусь я, — отрезала Василиса, заворачивая во двор, где высилась многоэтажка Марка.              — «Спасибо, Влада, что помогаешь мне, когда мама и папа замки от меня поменяли», — прозевала Влада. — А я в дурдоме этом живу, вот.              — Сопелька как там? А ты чего меня в Новый год домой не пустила? А я слышала, как она за дверью гавкает!              — Вась, я все новогодние у друзей за городом провела... С носом у нее что-то плохо третью неделю, в ветеринарку везти мама с папой не хотят, боятся, что дорого будет.              — Да ты мне деньги не шли, лучше Сопельку в ветеринарку свози!              — Едем уже на днях, но ты сама понимаешь, сколько ей лет…              — Не говори так!              — Вась, тебе ж двадцать лет будет, не маленькая.              И все налипло, пристало: Катя, которую Василиса ни разу не видела, воспоминания о чертовом дверном звонке, лай Сопельки, плацкарт до Москвы, еще много обрывков от одного чего-то необъятного и насилу постижимого, а в довершение — дверь в подъезд Марка. Влада сказала, что обед у нее кончается, и попрощалась. Василиса вспомнила о подарке, кулоне, о странных словах, с которыми Марк его вручил. Думать о Тиме? Вася расстегнула пальто сверху, нащупала кулон под платьем и стиснула, потерла, затем достала телефон, чтобы опять не найти там сообщений от Карельского, опять позвонить ему и никого не услышать. Уехал пьяный домой, дома не открывает, а сон у него вовсе не чуткий — Василиса помнила ночь за ночью, проведенную с Тимом в одной постели. Спал он некрепко, чуть что просыпался от ворочаний Васи и случайных пинков по печени и вновь проваливался в короткие сновидения. Впрочем, много сна ему было не нужно, как он сам сказал однажды осенним утром.              — Пусть с тобой все хорошо будет, — прошептала Василиса, сложив руки лодочкой у лица.              Возле дома Марка уже не получалось так просто отмахиваться, откладывать. От того, чтобы не написать Даше и не забить тревогу, Бестужеву удерживала лишь мысль, что сначала надо поговорить с Марком. Марк же такой умный, каким бы вредным и невыносимым порой ни был, рассудительный, он обязательно что-то хорошее сообразит. А не придумает — увидит, найдет сквозь полторы тысячи километров, из-под земли достанет. От последнего выражения Василиса покачала головой и резко выдохнула, как бы избавляясь от мрачнейших фантазий, набрала номер квартиры.              — Марк, это Василиса, откроешь?              — Василиса? — переспросил женский голос. — Марк уехал, это Таисия, его мама.              — Здравствуйте! — выпалила Вася с детской звонкостью. — А куда уехал? Давно? Он на звонки не отвечает, вот, я думала, дома учится…              — Ты заходи-заходи, чаем хоть напою, — поторопила Таисия, и тут же запищал домофон.              Василиса хотела было притвориться, что дверь ей никто не открыл, развернуться и уехать отсюда как можно быстрее, может, Марка нагнать. Куда он уехать мог? А говорил, что билеты учить ему надо, вот жук. Не хватало сегодня еще познакомиться с его матерью… Хотя заочно Василиса ее знала, да и на расстоянии посмотреть на нее успела дважды, лицом к лицу — это же совсем другое, а она прокуренная, с пирсингами этими, татуировками. Оборванка, как назвала мама Тима.              — Драсьте, — пробормотала Василиса, когда проходила мимо окошка консьержки.              — Здра-а-асьте.              Рядом с почтовыми ящиками жильцы развели настоящую оранжерею. Хотя с десятком горшков фикусов, кактусов и других комнатных растений подъезд заметно оживился, одна случайная мысль о том, что все эти растения ничейные, царапала горло и щипала глаза. В ожидании лифта Василиса развела мысль эту надеждой, что люди разъехались на праздники, а горшки выставили, чтобы консьержка приглядывала и поливала. «А кому-то есть куда поехать на праздники», — подумала Вася, вдруг забыв, что и сама куда-то уезжала. Это вчера было куда, а сегодня? А завтра? В кабине лифта Бестужева уставилась на засыпанную снегом девушку в зеркале, на черные тени под застывшими глазами, исхлестанные щеки и растрепанные кудри. Затем она тихо заплакала от поразившего ее осознания, что на чай-то ее пригласили и накормят сейчас, да не стала бы мама Марка ведь приглашать, если бы не хотела. Совсем расплакаться Василиса себе не позволила — тушь потечет. Проморгалась, откинув голову вверх, поправила волосы на макушке, где они лежали смешнее всего, отряхнулась от снега и заранее сняла пальто.              Массивная дверь в квартиру была чуть отворена, изнутри послышалось мяуканье. На секунду Васе показалось, что это декабрь и ее ждет Марк, но чувство это мгновенно растворилось, когда Василиса увидела его точную копию в виде женщины. Разве что немногим ниже, Таисия обладала теми же правильными чертами, которые не успели забыться с вечера в ресторане на Патриарших прудах. Пухлые губы горели точно так же, как у Марка после бокала вина или приема пищи. Темно-каштановые волосы, даже родимое пятно на виске, все повторилось в старшем сыне, кроме синих глаз и более смуглого оттенка кожи, доставшихся от отца. Крупные локоны ниспадали на плечи, выраженные морщинки точно от некогда частой улыбки проступили на свету. Льняные штаны и рубашка без единой пылинки, и те — черные.              — Замерзла? — спросила Таисия и подхватила пуховое пальто, повесила на крючок.              — Да немного, ничего, — сказала Василиса и улыбнулась Соне, махающей хвостиком в тени, разулась и надела махровые тапочки, приготовленные у порога. — А… Куда уехал Марк? Звонила, он недоступен, а я поговорить с ним хотела…              — Марк в Питер уехал, в гости к Вене, это его двоюродный брат, — ответила Таисия. — С телефоном у него это постоянно, ты прости за него, у него, понимаешь, такие… Заскоки, от бабушки понабрался. Вы с ним на час разминулись, он на поезд должен сесть скоро.              Сядешь ли ты на поезд?              «Это какой-то херовый фильм» — подумала Вася и сперва замерла в ожидании, что проигрыватель заглючит и вылетит, Марк ведь сидит вон в той комнате и пишет конспекты, учится, как и говорил. Нет, вот же, Таисия Маралина во плоти, а настоящий Марк на Ярославском вокзале. Василиса не подала виду, еле смогла вдохнуть окаменевший воздух, все в ней вскипело от судорожных мыслей, сводящихся к одному — какого черта?              Вась, если мы увидимся с ним, это будет конец.              И что это — самоубийство?              — Он не говорил, что собирается в Питер, — тихо сказала Василиса и прошла в ванную помыть руки.              — Он не хотел… Это я настояла, чтобы он поехал. Он вам с Тимом рассказывал что-то про Веню? Они с детства близки были очень, потом рассорились, потому что Веня в Питер уехал учиться, и все, Марк как надулся, так не сдувается. А я ему же говорю, как так можно, семья же, родной человек… И с Веней мы столько разговаривали, он же как лучше хочет. Ты какой чай будешь, черный, зеленый? Есть хочешь? Запеканку картофельную с фаршем будешь?              — Немножко, спасибо, а чай зеленый, — пролепетала Бестужева ослабевшим голосом, не зная, куда исчезнуть.              «Родной человек, как лучше хочет, конечно», — плевалась она и вспоминала рассказы Марка о том, как после развода мама так и не забрала его к себе. «А когда Веня склонял его к наркоте, он тоже хотел как лучше?» — беззвучно кричала Василиса под толщей вопросов, которые никак не могла произнести вслух, и ужаснулась глубине тени, в сторону которой мать Марка даже не смотрит. Василиса подумала, что, наверное, не так уж и плохо было бы рассказать, что Веня-то наркоман. Одного этого было бы достаточно, чтобы Таисия пулей вернула Марка домой, но Василиса промолчала с тем убеждением, что именно Марк или Веня такие вещи должны преподносить, пускай и сознавала, что они никогда не решатся.              — Марк мне должен позвонить, как в поезд сядет. Я ему передам, чтобы тебе перезвонил сразу… Боже, Василиса, мне правда перед тобой так неудобно за него. Далеко живешь отсюда? Давай я тебе такси потом закажу.              — Нет-нет, вы чего, все нормально! — затараторила Вася, смутившись, и вытерла руки. — Пусть не звонит, мы с ним спишемся.              Соня подбежала и стала тереться о лодыжки, замурчала. Василиса присела на корточки и погладила ее, подняла и поцеловала в лоб, обняла и прижала к себе.              — Приве-е-ет, приве-е-ет, — зашептала она и расплылась в недолгой улыбке. Нет, лучше быть не Толей-фокусником с Китай-города, лучше быть таким же котенком, которого кормят, поят, ласкают и держат в тепле за так.              Вместе с Соней на руках Василиса вошла на кухню и почуяла слабый запах табака — Марк накурил, наверное. Микроволновка гудела на фоне включенного электрического чайника, теплый свет мягко рассеивался сквозь плафоны люстры и лился на кружева скатерти. Вася подумала, как это странно — находиться здесь без Марка. Можно ли ей? Он не против? Не разозлится? Какая разница теперь? Таисия поставила на стол маленькие кружки с позолоченным ободком и расписными тарелками, садись-садись, и Василиса села на диван, а Соню положила рядом с собой. Она перевернулась на спинку, потянулась и закрыла глазки.              — У тебя что-то случилось? — спросила Таисия, и Василиса сперва не поняла, о чем это. Затем она осознала, что в такую погоду не каждый потащится за кем-то, и подумала, не выглядит ли она для Таисии помешанной дурой. — Если тебе что-нибудь нужно, ты скажи.              — Нет-нет, все хорошо, — забормотала Василиса с нервным смехом. — Спасибо, это… Пока не срочно. Просто время свободное есть до смены вечером, поэтому решила к Марку заехать. Спасибо! — к концу она заговорила живее, и Таисия улыбнулась ей в ответ.              Улыбка ее сеяла в душе ощущение, будто ей запросто можно сказать о Тиме, о чем угодно, и услышать ответ на любой вопрос. Хотя, что толку говорить о Тиме, не достанет же она его из-под земли, в самом деле? Никто не достанет. Только тревожить зазря. Тогда Василиса принялась вытачивать вопрос, от которого в горле возникала недвижимая глыба с едва различимыми знаками, высеченными Марком. В голове восставали последние дни, слишком короткий поцелуй на прощание с горьким вкусом сигарет, нежные волосы на макушке, крики о помощи между строк, и взгляд сам собой опустился на костлявые замерзшие колени, а руки потянулись к Соне — единственному маркеру в этой реальности, означающему, что зачем-то здесь был Марк и зачем-то была Василиса, зачем-то их привел к друг другу Тим. Слова «мы с тобой рядом» казались теперь до того никчемными, когда один пропал, а другой — молча уехал. Может, все на самом деле куда яснее? Может, Василиса просто упустила гору вещей, которые все это время оставались прямо перед ней? Как если бы истинной миопией страдали не изменчивые на свету глаза Карельского, но нарисованные им и опять в слезах. Так — немножко, сморгнет, перед чужим человеком не станет.              — Вы сказали, он к двоюродному брату уехал? — наконец спросила Василиса. — Надолго?              — На неделю, надеюсь, — со вздохом ответила Таисия. — Я боюсь, как бы он вообще с поезда не сбежал… Понимаешь, Марк такой человек, упрется и все тут, а у меня у самой сестра, и ей, и мне смотреть на них тяжело, что-то разваливается постоянно. И ты, наверное, и так знаешь, Марк после развода с бабушкой остался, а Веня отца не видел, и вот эта связь их… — Таисия запнулась и встала из-за стола под писк микроволновой печи. — А у тебя есть братья или сестры, Василиса?              — У меня? — переспросила она и почесала Соню за ушками. — Сестра старшая, в Нижнем Новгороде с родителями живет. Университет закончила, сейчас в банке работает, по телефону с ней только что говорили.              — Общаетесь, это хорошо, нужно связь в семье поддерживать. Я и сама очень поздно поняла это, видишь… — Таисия осеклась и поставила на стол перед Васей тарелку с ароматной картофельной запеканкой с фаршем. — Сметанку будешь?              — Да, давайте, — бодрее сказала Василиса, когда желудок болезненно сжался.              — Ты прости, что я болтаю-болтаю, на неделю Марк уехал. Экзамены потом будут, к ним вернется. У нас Маша же в больницу слегла, я и посыпалась.              — Маша? Бабушка? Пусть поправляется!              — Спасибо, солнце, пусть-пусть… Марк съездить хотел к ней, я не пустила, пока ничего непонятно, обследуется. У него же все так остро, я и решила, пускай не отвлекается, пока сессия.              Остро, да любого изрежет и сам изрежется. Василиса положила себе пару столовых ложек сметаны и принялась за еду, едва сдерживая голодную жадность. Это был первый прием пищи за день, не считая сигарет и «Лонг-Айленда». «Солнце» ласково опаляло сознание, расколотое в обрывках слов Таисии, в такой понятной и бесконечно далекой «связи», которую непременно нужно хранить, иначе что без нее, куда и зачем. Семья Маралиных в воображении застыла осколками фарфоровых птиц, из которых уже ничего не собрать, и вот они то сгущаются в мурмурациях, образуя лишь им понятные формы, то вновь распадаются и лежат подле друг друга, бьются еще, и так без конца, потому что совсем разойтись невозможно. В горле опять встал комок, и Василиса подумала, что ни за что бы так не хотела с родителями и Владой, а так уже давно началось.              — С ним тяжело, да? — спросила Таисия и разлила по кружкам кипяток. Вопрос ее звучал скорее как утверждение с толикой неуверенности, надеждой на то, что с Марком очень даже легко. — Машу ты нашу не видела? Марк весь характером в нее пошел. До девяти лет, пока жил со мной, съездит на выходные к бабушке — все, ребенок испорчен.              — Он такой же закрытый был? — сказала Василиса, немного придя в себя после еды, и посмотрела на Таисию, севшую за стол.              Она болтала пакетик чая в кружке, пустой взгляд был устремлен куда-то в угол комнаты и дальше на пару-тройку галактических измерений, чем сильно напоминал манеру Марка, вечно выпадающего из реальности.              — Не всегда. Помню, когда он маленький все-все-все рассказывал, каждую мысль в своей маленькой голове. Иногда такое выдумывал, что страшно было, но больше переживал, если у него что-то с другими не ладилось. У него мало всегда друзей было, это как-то Веня компенсировал. Вот он после развода в себя уходить начал, а когда Веня уехал — все. И началась эта история с тем, что до него не дозвониться, что видеться он не хочет.              Последние слова Таисия говорила совсем тихо, будто окончательно не решила, хочет ли она произносить их вслух, и стесненно уставилась в почерневшую воду в кружке, убрала пакетик на край блюдца. Василиса подумала, Таисия вот так сидит несколько дней, раз бабушку в больницу положили, а за котенком следить нужно, и почудилось, ждала Таисия очень кого-нибудь, может, ждала именно Василису, и так утешить ее захотелось. Сказать, мол, да Машу выпишут скоро, а Марк такой замечательный человек, какого хорошего сына вы вырастили, и с Веней-то у них все замечательно, помирятся, все будет замечательно, и вы — самая лучшая мама, сестра и дочь на свете, вы все правильно сделали.              — Может, просто подростковый возраст? — пробормотала Василиса и обожглась совершенно холодными пальцами о кружку, но оставила их плавиться, чтобы хоть немного согреть.              «А сама-то что, не подросток?» — поругала Бестужева себя мысленно. Еще сильнее ругала за то, начерта так нагло соврала, да потому в глаза и смотреть не может, как и Таисия не может смотреть в ее. Кухня Маралиных едва не смеялась, от того что все тут сидят и все знают, ничего не знают, и завираются до смерти, и Марк от них вовсе недалеко ушел. «Ваш сын — наркоман, и двоюродный брат его — наркоман, это он Марка приучил, между ними вообще черт знает что происходит, потому что я видела фотографию, где они целовались взасос. Кто был рядом с Марком последние два года? Его бабушка съехала, когда ему исполнилось шестнадцать, а вы его бросили, когда он начальную школу не успел закончить. Я не знаю, что за жизнь была у Вени, но стал бы Марк потреблять, стал бы он искать любви в конченном уроде, если бы вы не ушли?» — говорила Бестужева в голове и скользила взглядом по столу с пустой тарелкой, отросшим ногтям ниже гелевого френча, широкому румянцу на щеках, уловила в воздухе знакомый кисловатый запах вина, который исходил когда-то от Марка. Странное желание чем-то оправдать не отступало, и в жилистых руках, паутине морщинок у внешних уголков век Василиса искала то самое объяснение, гадая, какая же здесь история.              — Он очень чувствительный мальчик, — сказала Таисия после долгой паузы. — Маша и папа как-то пытались его сделать сухим, «сильным» они это называют, а я ему всегда говорила, что все, что он ощущает, это нормально, и что плохих чувств не бывает. Не хотела, чтобы он вырос таким же.              — Скрывает он эти чувства зато очень хорошо, — с горькой улыбкой ответила Василиса.              — Да, одно на другое наложилось.              Голос Таисии совсем ослаб. Василиса невольно потянулась к Соне, почти уснувшей на коленях, — не для того, чтобы почесать или погладить, но держать в ладонях и помнить, что зачем-то она тоже здесь.              — Может, Марку было больно от уезда Вени, потому что это напомнило ему, как вы с папой его оставили? — выпалила Василиса, и Соня недовольно промяукала. — Простите... Просто мне кажется, в нем до сих пор обида на родителей сидит. Он всех от себя отталкивает, даже если на самом деле хочет быть с кем-то, потому что он уверен, что его бросят и оставят одного. И самое сложное — постоянно убеждать его, что будет по-другому. Потому что когда он отталкивает много раз подряд, стучаться дальше сил никаких нет.              «И теперь он уехал к человеку, которого любит, и соврал, что будет дома готовиться к экзаменам, словно между нами ничего нет и по-человечески нельзя», — продолжала Василиса молча, на большее вслух ее не хватало. Лицо Таисии едва исказилось, стало каким-то скорбным, но сдержанным, смиренным, как бы она представала перед творцом, без которого не было бы ни ее, ни Марка, ни Маши, никого, и в которого она так редко верила.              — Это ужасно, я знаю, — ответила Таисия почти шепотом и подперла голову кулаком, а другую руку раскрыла ладонью перед собой и принялась ее рассматривать, бессмысленно сгибать пальцы и разгибать. — И вы с Тимом не обязаны терпеть. Я многое пропустила в жизни Марка, но знаю одно: он умеет любить искренне, по-настоящему сильно. Я надеюсь, он сможет отпустить себя раньше, чем все разрушит.              «Он уже все разрушил», — хотела было сказать Василиса, но ничего не сказала. Да и на что там надеяться, сдалась Марку Маралину какая-то Василиса Бестужева из Нижнего Новгорода, официантка и начинающая барменша, девочка с паршивенькими стишками и самовольным отчислением за спиной, за душой без копейки. В этот самый момент Василиса почти решилась рассказать про Тима, почти поверила, что уж мама Марка во всем разберется, но в конце концов это ощущение бесконечного расстояния от нее взяло верх над всем остальным. Ее телефон зазвонил, она ответила и коротко поговорила с Марком, ни словом не обмолвилась о Василисе.              — …Сел? Солнце, ты позвони или напиши, как приедешь, хорошо? Ладно, не нужно, Веня и так обещал мне, что позвонит. Давай, удачи.              Она слушала чужой диалог, приглушенный обухом осознания, что Марк сел в поезд. Если до этого внутри еще металась зыбкая надежда, что Марк сорвется и передумает, то сейчас она бесповоротно сгинула. На месте ее возник беспощадный образ Марка Маралина, черного пятна с огромной плотностью, в одну секунду пожирающего возведенные вместе недели, которые вовсе не были чем-то волшебным, искренним, серьезным и нужным. Вроде же не впервые, Вась, что ты, совсем ничему не учишься.              — Простите, — пробормотала Василиса, вдруг почувствовав себя безмерно неловко за все сказанное сегодня и вообще, за само существование на этой кухне. — Мне пора идти.              Таисия не шелохнулась, продолжая тонуть взглядом в углу комнаты. Бестужева положила Соню на диван, погладила ее по макушке и встала из-за стола, хотя идти было некуда, до смены оставались целые часы. Уходила Василиса с отчетливым пониманием, что она уже никогда не погладит Соню-Чучу, не поговорит с мамой Марка, не сядет за тот крохотный диванчик у стола на кухне, так и не познакомится с Марией Эратовной. Наверное, это такая расплата за Лилю, подумалось Васе, но страшнее всего понимать было не это, страшнее было понимать, почему Марк сел в поезд.              Василиса накинула пуховое пальто, замотала наспех шарф и чуть не расплакалась от воспоминания, как Марк аккуратно и хорошо заматывал этот чертов шарфик, неужели Марк не хотел взаправду, чтобы Васечка ни за что не простыла.              — Я помню, каково это, — отстраненным тоном заговорила Таисия, появившаяся возле порога. Она держала спящую Соню и наглаживала ее по спинке. — Мальчики дерутся между собой, ты дерешься с каждым из них за другого, потому что никто из вас по-другому не умеет. Потом, когда вы понимаете, что это не борьба, все становится хорошо.              Василиса вспоминала рассказ Марка о том, что у его матери тоже были в прошлом отношения с двумя парнями, и порывалась спросить о многом, но больше всего о том, а что же хорошего теперь, спустя двадцать пять лет, когда ничего уже нет, а один из вас погиб в автокатастрофе. Язык Бестужева все же прикусила, молча обулась. Наконец, посмотрела в лицо Таисии, изможденное и будто постаревшее спустя полчаса, и подумала, что, может, она действительно что-нибудь да понимает в их отношениях с Марком и Тимом, но что толку от этого понимания, что толку от этой борьбы или ее отсутствия, если Марк сел в поезд до Санкт-Петербурга.              — Спасибо вам за все, Таисия Алексеевна, — тихо сказала Василиса и мысленно попрощалась с Сонечкой. — С Новым годом вас.              — И тебя с Новым годом, солнышко.              Из квартиры Маралиных Василиса вышла на ватных ногах, в носу до сих пор стоял чуть кислый запах вина, духов Марка, которые на самом деле принадлежали его матери, а из головы не выходил мертвый расфокус и все те слова, которые Таисии точно некому было сказать, но очень нужно кому-нибудь. Может, не стоило так спешить, стоило бы остаться и услышать еще что-нибудь глубоко заблужденное и полярное гнилой правде, однако звонок Марка разъел последние капли терпения, и стены укромной квартиры сами рухнули, оставалось лишь переступить порог. Василиса вызвала лифт, почувствовала, что вот-вот расплачется, спустилась на несколько этажей пешком и вышла на балкон там, едва ли различая что-либо перед собой из-за слез. Она смахнула их костяшками пальцев, закурила и тщетно попыталась проглотить минувшие недели, сжавшие болезненным спазмом горло. Марк, который примчался среди ночи к Василисе, который стоял перед ней на коленях, который нес самые красивые цветы в ее жизни, рвался узнать и подобраться как можно ближе — предавал единственного обретенного в университете друга и целовал его девушку за спиной; устроил к знакомым в бар, только бы чаще видеть; честно просмотрел все тысячи сохраненных фотографий «ВКонтакте» и закрепленные истории в «инсте»; помнил наизусть ее раскрошенную душу в рукописных строчках; — и Марк, который сегодня сел в поезд, оба этих человека никак не складывались в одного. Даже если с самого начала было понятно, что Марк — очередной богатенький московский мальчик, с которым ничего не выйдет, Василиса зачем-то опять давала людям шансы, заведомо предвкушая разочарование. Может, по-другому вообще не бывает.              «прости, я занят сейчас»       «неудобно по телефону говорить»              Слезы застыли в глазах и перестали катиться по щекам, холодный огонь охватил все внутренности, и трясущимися руками Василиса быстро напечатала:       

«к экзаменам готовишься?»

      «да»       

«позвони мне, это срочно»

             Она уже было подумала, что Марк ни за что не позвонит, но на экране тут же возникло его имя. Вася затянулась сигаретой. Соседние дома еле виднелись за разыгравшейся метелью, и постепенно все превращалось в блеклое полотно.              — Вась, что случилось? — спросил Марк привычным мягким голосом, и Василиса бесконтрольно всхлипнула от этого мерзкого теплого чувства, которое все еще жило в ней и до неги ласкало каждую клеточку изнутри всякий раз, стоило Маралину в любом смысле прикоснуться.              Тишина. На фоне не стучали колеса, никто не шумел — «Сапсан», разумеется, Марк не поедет на обычном поезде.              — Вась, ты плачешь?              — Тим пропал, — просипела она и жадно затянулась. — Ты не знаешь, где он? — быстрее продолжила она и в итоге совсем затараторила с плаксивой интонацией, порой заикаясь. — Мне Стас звонил, найти его н-не может, Даша тоже н-ничего н-не знает. Тим вчера пил со Стасом, ночью ушел домой и должен был ему позвонить, и Стас говорил, что у них что-то случилось, н-но н-ничего мне не рассказал. Я думала, он спит просто, а Стас в квартиру тоже звонил, н-никто н-не...              Под конец невольной скороговорки горло вновь схватил спазм, и Василиса не смогла договорить фразу.              — Нет, я не знаю, Вась, — ответил Марк и немного помолчал. — Давай немного подождем, ладно? Может, он на другую хату ушел и там отрубился, у него же в Перми знакомых много.              Спокойный тембр прожигал сердце решетом, так что Василиса ощущала, как идет трещинами и вот-вот разобьется, если вспомнит еще хоть один раз нежные прикосновения, поцелуи по всему телу, эти мириады немых ответов на «что ты чувствуешь», и вспоминала, и билась. Она долго ничего не могла сказать внятно и лишь судорожно глотала воздух, и что-то нашептывало в ее сознании, упрашивало ничего не предъявлять, не ломать вдребезги.              — Вась, — тихо позвал Марк, возвращая к разъезжающейся по швам реальности.              — Марк, ты дома? — спросила Василиса искаженным плачем голосом.              — Да, я дома.              «Какой же ты пиздабол», — подумала Бестужева, хотя ебаное тепло от него так никуда и не делось. За метелью Москва совсем исчезла, один карниз спасал от жестокого снегопада. Василиса вдохнула табачный дым и задержала его в легких, выглянула за бетонную перегородку и не увидела земли. Казалось, если она обернется, то не увидит и дверей, ведущих в подъезд, так и останется висеть в этой метели наедине с пачкой сигарет, размазанной тушью и очередным пиздаболом на проводе. «Ничего не меняется, Вась», — подумала она и перевела дыхание.              — Марк, — произнесла она полушепотом, не в силах говорить громче, — я правда верила, что у нас что-то получится. Верила Тиму, тебе, хотела, чтобы ты мне тоже доверял. Что бы ты ни делал, говорила тебе, что я рядом, и готова была выслушать тебя. И всегда принимала тебя, несмотря ни на что, потому что я сама не лучший человек, и своих проебов хватает. Я думала, м-мы… — Василиса прервалась и медленно вдохнула, выдохнула, вылавливая из хаоса мыслей те слова, которые хотела бы сказать на прощание, но ничего подходящего на ум не шло. — Марк, я была у тебя дома и говорила с твоей матерью. Я знаю, что ты едешь в Питер к нему.              — Вась, все не так просто… Я сейчас не могу сказать, зачем я поехал, но по-другому я не мог.              — Не врать ты тоже не мог? Ты столько всего про него рассказывал, а теперь почему-то не смог. Я же помню, что ты называл его выблядком, чудовищем, ты говорил, что если вы встретитесь, это будет конец. Ты правда думаешь, я не понимаю, почему ты едешь к нему? Может, мне тоже надо передознуться, чтобы ты испугался и был со мной?              — Вась…              — Я с самого начала знала, что все это ни к чему не приведет, — перебила Василиса, — но почему-то хотела верить, что в этот раз будет иначе, и поверила. Я знала, что мне будет плохо, но все равно оставалась с тобой, и после поездки в Пермь я подумала, что вот, наверное, я ошиблась, и мы…              Бестужева затушила окурок о горстку снега на парапете и достала новую сигарету, пока по щекам стекали слезы и лезли за шиворот. «Знала, что все будет плохо, но все равно оставалась — тоже мне, дура наивная», — выругалась она про себя.              — Вась, прости меня, я правда не мог иначе.              Гребаное дежавю бередило сознание, под сколами от трещин проступила свистящая пустота и голая кость. Очередной пиздабол, очередной самообман, а внутри все равно что-то колотится, дышит — и для кого? Каждый раз одно и то же: не хочется отпускать, хочется залезть под кожу, броситься под него и наконец никуда не бежать. Одно Василиса выучила хорошо: дальше — хуже.              — Марк, это… Это все.              Она говорила это, хотя понимала, что это ни черта не все, и будь Марк рядом, ничего бы на том не закончилось. Марка не было рядом, видимо, никогда, и в новом шквале воспоминаний, пробуждающих тоску до той самой боли в руках, Василиса вдруг поняла, как же она устала.              — Вась, — Марк назвал ее имя как-то особенно нежно, и в то же время со знакомой дрожью. — Я потому и не хотел говорить, потому что знал, что опять делаю все неправильно. Но и если бы я не поехал к Вене, я бы не простил себе этого. Если бы ты правда меня принимала, ты бы приняла и это. Я знал, что в конце концов ты устанешь… Знаешь, наверное, так даже лучше.              — Лучше для кого? — сквозь плач спросила Василиса.              — Для тебя.              Ее больше не было и в том склеенном, сшитом виде, в котором она как-то существовала до этого звонка. Распавшись вновь на графитовые черточки, она содрогалась каждой из них при мысли, что дальше говорить с Марком уже ни к чему. Его голос, от которого раньше возникали приятные мурашки на коже, теперь причинял муку, извращенную подложкой лучших воспоминаний. Василиса сбросила звонок и затем выкурила следующую сигарету, открыла «Инстаграм» и сняла свое заплаканное лицо, белое и румяное от января. Надпись «официально наихуевейший день в этом году», опубликовать, заблокировать аккаунт Марка. Он что-то написал в другой соцсети.              «Вась»       «давай мы встретимся и поговорим нормально, когда я приеду»       «и нам нужно обсудить это с Тимом»              

«сам с ним разговаривай у меня от него секретов нет»

«ты думаешь он поймет после всего этого пиздеца серьезно»

«не забывай что это я с ним встречалась пока тебя не было»

«нет никаких нас»

«есть я с Тимом и не надо меня впутывать в ваши отношения»

«не пиши мне больше»

«я не хочу тебя видеть»

«и не приезжай ко мне домой или на работу с цветами или еще какой-то хуйней»

             Заблокировать Марка Маралина во всех соцсетях, заблокировать его номер, не оставить ни малейшей возможности соблазниться на разговор и повернуть назад. Нет, сюда приезжать среди ночи она не станет, как приезжала к Лису и пыталась что-то вернуть, она уже поняла, как это бесполезно. Да и сдалась она… Безутешная метель, слезы и заложенность в ушах от насморка облепляли голову как полиэтиленовый мешок, и мысли впивались в шею, путались в узел и душили.              «я хочу видеть это фото каждый раз, когда решу довериться кому-то»              Вася написала это поверх только что сделанной фотографии для историй, удалила, спрятала замерзшими пальцами телефон в дырявый карман пальто и уткнулась в шарф с новым приливом слез. Разбираться во всем придется самой. Не успела она расплакаться, как телефон завибрировал длинными сигналами входящего звонка. Что, у Марка есть второй номер?              Тим.