Спорынья

      Тим продрал глаза и осмотрел салон междугороднего автобуса. «Блять, где я?» — этот вопрос так давно не звучал в сознании и стал таким незнакомым. Повернуть голову к окну было ошибкой: сразу напала ноющая боль в висках, отдалась по всему периметру черепной коробки. Ряды сосен и высоких берез снаружи то редели, то сгущались, будто лес петлял вдоль дороги, посередине нее мелькали двуглавые фонари.              — Мама, мы узе приехали? — раздался позади голос маленькой девочки.              — Скоро приедем, масюнь, скоро. Вон, уже в город въезжаем.              — Икатилинбу-у-уг!              За окном пронеслась синяя табличка с размытой белой надписью «Екатеринбург» — достаточно крупной, чтобы Тим сумел ее прочитать без очков и с сильным прищуром. Он сполз на несколько сантиметров, вдавливаясь спиной в кресло, и сглотнул воздух. Слюны в совершенно сухом рту не было. «Блять, я реально поехал в Екат?» — подумал Тим и быстро достал телефон. Двадцать два пропущенных от Стаса, последний — три часа назад. Несколько пропущенных от Василисы, Даши. В личных сообщениях — дюжина сообщений от него же, последнее: «Напиши крч, живой там или как». Непрочитанное от Василисы: «мы прилетели, если что!! как дела у тебя?» Следом те же панические расспросы, а что случилось, а почему на звонки не отвечаешь, а где ты был. Непрочитанное от Даши: «ГоТоВь ЖеПу едем на базу» и смайлик с солнечными очками, а потом: «ТИМОША ЕСЛИ ТЫ СДОХ Я ТЕБЯ УБЬЮ». И только от Марка ничего, будто он зарылся в информационный пузырь и не слышал, что Тимофей Карельский куда-то пропал. Вообще-то, не будь Стас долбаной истеричкой в такие моменты, никто бы и не спохватился, подумал Тим, но раздражаться и злиться он просто не мог, слишком занятый выстрелами головной боли и ломотой во всем теле.              А что дома?              Тело бросило в холодный пот, мысли заполонили тысячи вопросов, а что же дома сейчас происходит. Тим не был уверен даже в том, закрыл ли он входную дверь, достаточно ли проветрена квартира, убрал ли банку для бычков с балкона, положил ли лекарства на место. Точно, лекарства — образ коробок, выскальзывающих из рук и образующих горы под ногами, разлился в памяти бензиновым водопадом. Тим не помнил, наглотался он чего-то в итоге или нет, но алкоголь определенно еще не выветрился, судя по качке в ощущении окружающего мира и посекундно сползающего влево экрана реальности. Когда он закончил пить? Во внутреннем кармане парки нашелся вскрытый пузырек «Егермейстера» и пустой из-под дешевого коньяка. На круглосутку где-то напоролся, отвал башки. На левой ладони возле запястья красовалось два сигаретных ожога.              Тим тяжело вздохнул и набрал Стаса. Нёбо обжег горячий воздух, и в носу защипало от перегара. Благо, в кармане джинсов нашлась мятная жвачка, которой Тим тут же закинулся.              — Карельский, ты, блять, — заговорил Стас, как только гудки прекратились, — у меня слов нахуй нет. Ты где?              Тим не сразу ответил, мышцы будто не отошли ото сна, и все ощущалось как-то замедленно, а смысл слов Стаса доходил лишь спустя несколько прогонов по мозгу, непременно оканчиваясь нещадной головной болью.              — Стас, — начал Тим со скрипом и замогильным хрипом вместо нормального голоса, — я… Не ебу.              — Че значит, не ебешь? Ты на хате где-то?              — В автобике я.              — В смысле? На конечке или едешь где-то?              — В Ёбург, походу, еду.              — Ты че, рофлишь? — со смехом спросил Стас, прыснул и совсем рассмеялся.              — Тих, тих, че ты ржешь?              — Тим, ты ситуацию понимаешь?              Где-то на дне переживаний за раздолбанную квартиру и будущие крики матери покоился маленький трупик, обглоданный временем, бесследно растворенный в темноте. Как меф, залитый колой — по мозгам проехался резкий звук, с которым Юля сербала лужу колы с подоконника. Звук этот сопровождала та же боль, что возникала от скрежета вилки о жестяную супницу на даче или неудачного мазка мелом по школьной доске.              — Стас, я бы тебе ща много че сказал, че я там понимаю, но не ща. Ты мне вот че скажи… Мы ночью вчера на кладбище гоняли?              — Было, — вмиг переменившимся, упавшим тоном ответил Стас.              — Скинь мне участок.              Стас молчал, но Тим знал, что связь нисколько не барахлила и все-то Гаев слышал, понял, скинет, и потому звонок быстро закончился. Дальше Тим набрал Дашу и попросил зайти в диалог «ВКонтакте», а там предупредил о возможном беспорядке и попросил любым магическим образом попасть в квартиру прежде родителей и хоть что-нибудь привести в первозданный вид. Скажи, у Стаса я, а родители, конечно, схавают.              «А ты где ваще был!!!!!!!!!»       

«в закамске у дноклов»

«кинь че тебе в стиме подарить»

      «Я чо продажная чтоли……….»       «Даин лайт купи и еще чо скину вечером»              После этого Тим набрал Василису, прикрыл глаза, которые пекло от сухости. Представил, как было бы классно лежать с ней под одним одеялом на твердом диване-раскладушке в ее комнате на Веерной, читать сказки или что она попросит, прижимать ее к себе, задыхаться в ней и забывать обо всем ином.              — Тим? С тобой все в порядке? — заплаканным голосом спросила она, и ветер забил в трубку следом. — Стас всех на уши поднял.              — Да, Вась, — тихо ответил Тим и откашлялся. — Блин, извини, пожалуйста, я просто перебухал и… Короче, со мной все ок. Ты плачешь, что ли?              — Неважно.              — Ну, в смысле, неважно, Вась?              — Просто день тяжелый, — сказала она, и голос опять угас с ветром.              «Марк?» — промелькнуло в мыслях, и Тим мотнул головой. Почему сразу Марк?              — Я могу чет сделать?              — Стас мне не все рассказал. Он говорил, что не хочет лезть в наши отношения, и что ты о чем-то расскажешь.              По вискам резанул новый прилив боли. Тим поморщился, глаза так и не открыл в надежде, что это все снится, что ему не придется никому ничего рассказывать и что Васенька ничего взаправду не говорила.              — Тим? — переспросила она.              — Вась… Понимаешь, я ща не дома, у меня пиздец немножко, разобраться надо… Я послезавтра прилечу, встретимся на днях и поговорим, ладно?              Василиса громко всхлипнула, и плач ее вонзился в выжженную пустоту под курткой. Он наполнил ее горьким морем, покрылся льдом и треснул от пробежавшего жара где-то в животе, когда она ответила:              — Мне тоже с тобой поговорить надо. Буду ждать.              Нет, Тим бы и сейчас обо всем поговорил, может, с вокзала бы на вокзал и развернулся в Пермь, словно никуда не приезжал. Поговорил бы, если бы не разбитые костяшки, сигаретные ожоги, реки алкоголя, потерянные очки — дорогие, вообще-то. Если бы не билет в Екатеринбург, который он даже не помнил, как купил. Если бы не так внезапно обнаруженная и вечно ожидаемая смерть Юли, которая до этой ночи, благодаря одному Стасу, оставалась жива. Если бы можно было за секунду переместиться в Москву, тогда куда ни шло, но до Москвы оставалось гребаных полтора дня.              — Я очень по вам с Марком скучаю, — прохрипел Тим, прислонившись лбом к холодному окну.              — И я по тебе.              Тим слушал порывы ветра и тихие всхлипывания, хотел сказать, мол, Вась, не плачь, пожалуйста, все хорошо будет, но проваливался в пустоту в себе, уже высохшую от слез, и в глухой ночи, царящей там, никакого света или его лунного отражения не видел.              — Вась, а ты где?              — На улице курю, скоро в бар поеду, смена вечером.              — Хорошей смены, — сказал Тим. — Напиши, как домой вернешься, ладно?              — Ладно, — с улыбкой в голосе ответила Василиса. — И ты напиши.              — О-о, это нескоро. Я все еще пьяный немного, а домой предки должны вернуться. Хату не проверил, короче, живым не вернусь.              — Все еще пьяный? — со смехом переспросила она и шмыгнула носом. — Ясно, со Стасом тебе нельзя пить.              — Да не, ну, надо же, столько не виделись. Я ж дембель пропустил.              — Напомни, когда вы вчера пить начали?              — Часов в пять или шесть, что ли.              — Ужас! — вздохнула Василиса и опять засмеялась. — Тим, можно тебя в аэропорту встречу? Я знаю, у тебя экзамены скоро, просто хотела немножко вместе побыть. Доедем до общаги.              — Потащишься в Шереметьево? — с улыбкой спросил Карельский и приоткрыл глаза. — Далеко же.              — Потащусь!              Тим немного помолчал, рассматривая проносящиеся за стеклом черные ветви деревьев, занесенные снегом.              — Знаешь, мне это очень нужно сейчас, правда. Я буду рад, если ты приедешь… Но я не уверен, что буду готов поговорить. Типа, там не на пять минут…              — Я все понимаю, у тебя же сессия будет. Мы можем поговорить после нее, я подожду.              — Спасибо, Васен.              Тим нашел себя с глупой улыбкой и скомкавшимся теплом внутри, рассеянных мыслях о голосе Василисы, ее смехе, ямочках на щеках, во всем, что забылось на какие-то часы и вновь застряло в голове. Хватило мгновений, чтобы это согревающее наваждение уступило вновь разыгравшейся боли в висках, ломоте в теле и вообще препаршивейшем ощущении в нем. «Кофе, надо кофе, и пожрать ченить», — заключил Тим, набрал Марка. Гудки раздавались, кажется, вечность, затем — еще одну. Маралин так и не ответил.       

«даров»

«меня тут потеряли немножко, хз тебе Стас тоже названивал ли, наверное да»

«короче если что я живой просто перебухал»

«послезавтра приеду»

      Было и предложение подготовиться вместе к экзаменам, но звучало оно двусмысленно. Тим стер его, хотя ясно мог представить, как Марк сам предлагает у него остаться, — неуловимое предчувствие, то же, что появилось от плача Василисы, сквозило и здесь. Такое предчувствие, из-за которого Тим был почти уверен, что ничего подобного писать Марку не нужно. «А нахуй я сюда приехал-то?» — спросил себя Тим и уставился на каменные буквы с названием города. Проверил историю звонков за последние часы, до звонков Василисе и Стасу, — к счастью, ни одного исходящего.              «Я приехал к Ксюше, — наконец догадался Тим и вжался в сиденье с новой силой. — Потрясающе, блять, Карельский, просто охуенно». Мышцы в теле как бы застыли в нервном напряжении, а зубы сорвали свежие корки с губ. Во рту закислил привкус крови. Потом вспомнилось и то, что манящие мысли о незнакомом Екатеринбурге так и всплывали ночью, пока и вовсе не завыли в забытье, и Тим сделал то же, что делал всегда, когда никакой Москвы не было, а была Пермь и Ксюша в соседнем доме. Но не в соседнем же регионе! Идея увидеться, какой бы нужной она ни казалась ночью, сейчас стала ублюдски тупой, долбоебической, хуевейшей. Нет, с Ксюшей хотелось увидеться, безусловно, но только не после всего, что было. После того, что было, надо максимум созваниваться на новый год и дни рождения, поздравлять. И то, Тим планировал не поздравлять Ксюшу никогда. Ну, раз она позвонила и поздравила, может, и рада хоть чуть-чуть будет. По-хорошему бы купить билет в Пермь и уехать обратно.              Карельский быстро устал от всех этих размышлений, начерта он приехал и как его встретит Ксюша, встретит ли, и вновь провалился в сон под горячими веками.              Снилось ему то же бескрайнее снежное поле, что являлось Марку, но опять без луны и видимых выходов. Двигался Тим во сне как будто под кислотой — единственная знакомая ассоциация, которая могла бы описать эти ощущения. Каждый вдох или выдох приходилось делать медленнее предыдущего, пытаясь поймать его в распавшейся череде вздохов и их отголосков, вибрирующей в ушах реверберации. Каждый шаг, скрипучий от снега, тоже смешивался с дыханием и наслаивался на нескончаемое эхо. Связки расщепились, высвобождая с воздухом дрожащий низкий гул, за которым следовали такие же содрогающиеся, но высокие призвуки, и походило все вместе скорее на животный предсмертный скулеж, нежели на голос человека. Где-то вдалеке, позади послышался заливистый женский хохот, и стоило Тиму обернуться, он увидел над горизонтом восходящие огненные искры, целый рой, устремляющийся в черноту беззвездного неба. Если раньше любой шаг давался с трудом, вязнул в эхо, и тело казалось обессилевшим, то теперь Тим бежал за крапинками света легко, несся над землей и вскоре разглядел полоску густого леса. Так же быстро и без усилий он настиг его и шел затем меж деревьев по прежнему курсу, хотя искры уже пропали за кронами и смех испарился. В какой-то момент деревья, чью породу было не различить, вытянулись вверх, и стволы в нижней части совсем потеряли ветви, став наподобие колонн, расступились. Тим пришел на пепелище: среди обугленного развала виднелись человеческие останки без единой надежды на опознание. Краем глаза он заметил удаляющуюся в лес фигуру, ринулся следом, но почему-то не мог бежать, как раньше. Мышцы задубели, болезненная судорога сковала всякое движение. В силуэте фигуры Тим рассмотрел Марка, чья одежда была чернее всей здешней темноты, и на руках которого покоилась нагая Василиса с длинными волосами, простирающимися до самой земли. Марк медленно повернулся, и тогда Тим увидел, что Василиса словно бы спит, головой и ладонями прижимаясь к груди Маралина, и он так же медленно развернулся и пошел дальше. Тим почти потерял Марка и Василису, пока пытался сдвинуться хоть на шаг, дыхание участилось, а скулеж стал почти умоляющим. Наконец тело освободилось от незримых оков, деревянной хромой походкой Тим сдвинулся с места. Он цеплялся за сгущающиеся стволы деревьев, стирал в кровь пальцы, отталкиваясь от коры, и следовал за мелькающей тенью, но все никак не мог нагнать ее. Тогда лес смилостивился, поредел и замер, Тим вышел на поляну, чем-то поросшей, там остановился и Марк. Он протянул руки и плавно поднял Василису высоко над головой, и на контрасте с белесой кожей Тим рассмотрел прутья с шипами, иглы; тысячелетний холод разверзся в животе и сердце сжалось до точки от мысли, что Василиса вот-вот рухнет на острые навершия. И в то мгновение, когда Марк резко сбросил ее на шипы, Тим как бы поменялся и с ним, и с Васенькой, и то задыхался в агонии, то надавливал на свое же тело, погружая его в забвение, пока не свалился за ним, переживая смерть заново. Менялось сознание так часто, что, можно было сказать, Тим есть и он сам, и Марк, и Василиса.              Проснулся Тим со стреляющей ломотой в мышцах и суставах, со страшной спертой болью в груди — знал, это от большого количества выкуренных за ночь сигарет, и все же казалось, это кто-то давил прессом на ребра, сжимая внутренности. За окном, над белой полосой снега и дорогой, виднелись коробы торгового центра: синий с желтой надписью IKEA, за ним — нагромождение разноцветных вертикальных полосок, от которых рябило в глазах. Девочку с матерью на соседних сиденьях не было слышно, последние пассажиры выходили из автобуса, и Тим поплелся за ними. К счастью, самое необходимое вроде наушников уже было при нем, в куртке, а рюкзак, судя по всему, он не брал. «Или проебал где-то по дороге», — подумал Карельский и поморщился. Что, поехал прям так, налегке? Спросил на выходе водителя, а не остался ли какой-то багаж, но тот отрицательно покачал головой, и внизу в багажном отсеке автобуса действительно ничего не нашлось.              Тим сплюнул жвачку в ближайшую мусорку с потресканной краской и зашагал в сторону торгового центра, одержимый идеей «поешь нормально, потом думать будешь». Подумал, как это странно — живет в столице четыре месяца, поболтался по центру и чуток на периферии, а в «икее» фрикаделек не жравши, непорядок. Закинулся новой жвачкой и тут же поругал себя, нельзя же жвачку на голодный желудок, но так хотя бы во рту не чувствовалось, что там мышь повесилась. Шел Тим практически вслепую, щурясь от дневного света, и каждое движение было наполнено лихорадочной болью. На ходу он украдкой пощупал горло и руки, в которых мерещились шипастые прутья.              Внутри торгового центра Тим осторожно расстегнул парку и посмотрелся в первое встречное зеркало во всю стену: о, принарядился, рубашечку с жирафиками отрыл, прикольную со слов Василисы Геннадьевны. Волосы держались еще ничего, только у корней лоснились. Лицо обрело вполне маргинальный вид от искусанных в кровь губ, чернейших синяков под глазами и разводов лопнувших капилляров в глазах. На пару со сбитыми костяшками коктейль отличный. «Карельский, блять», — вздохнул он про себя, свернул в туалет и умылся, заодно оттер запекшуюся кровь с нижней губы. Очки, вот очки жалко. Надо было у Стаса спросить, вдруг он знает, куда они пропали. А, к черту.              В меблированные коридоры Тим не пошел, как бы ни хотелось ему посмотреть наконец, что там в этой «икее», а направился сразу в кафе, которое располагалось отдельно в галерее. Тим взял поднос, отстоял очередь, проведенную в полусознании из-за гама вокруг и вида горячей еды, набрал максимальную порцию мясных фрикаделек со сливочным соусом и брусничным джемом, картошку фри, взял черный кофе без молока и не глядя оплатил заказ. В том же полусознании нашел свободный столик в белом море посадочных мест, очнулся, когда смел весь поднос, и в животе больше не зияла прежняя пустота. На мгновение даже почудилось, а не все так уж и плохо, но так было всегда после плотного обеда на голодный желудок. От вихря воспоминаний о новогодних каникулах, венчавшихся разговорами с мертвой, к горлу хлынула тошнота, которую Тим запил кофе и молящей мыслью «не думать об этом», когда всего и так слишком много, и позвонил Ксюше.              — Даров, Ксюш, че делаешь?              — Да ничего, проснулась недавно. У тебя чет случилось?              — Не, почему.              — Ну, звонишь тут вдруг.              — Короче... Я это...              — Живой хоть?              — Да живой, живой. Короче, я вчера со Стасом бухал...              В трубке раздался знакомый-знакомый смех, от звука которого реальность потеряла целых полтора года, Юлю и всех, кого тогда Тим еще не знал. Смех Ксюши всегда сопровождали розовые и лиловые вспышки отчетливой или размытой формы, когда он становился громче или угасал, и сейчас Тим по-прежнему их видел.              — Да че ты смеешься?              — Не-не, давай-давай, продолжай!              — Ну, я в Екате.              — Ага, — коротко ответила Ксюша и притихла.              — Если ты не занята, можем встретиться.              — Ты где хоть?              — ТЦ какой-то, в «икее» ща сижу.              — О-о-о…              — Че?              — Я просто у тети пока живу, а это не Екат. Верхняя Пышма, над городом…              — Ну, если тебе неудобно сегодня, то… Ладно. А так я хоть куда пригнать могу.              — Не, ты… Ты приезжай. Тетя с подружками в церковь ушла, потом они к кому-то в гости идут. Тебе только ехать сюда через жопу придется, автобусами…              — Да я таксон возьму, если че.              — Миллиардер… Ты сегодня уедешь?              — Канеш, мне в Москву надо ж скоро и билеты учить.              — Я тебе адрес скину. Ты голодный?              — Не, фрикадельками обожрался. Ну, поеду я, давай.              А в конце не было никаких «люблю», как обычно бывает. Язык не повернулся. Что-то резко поменялось с новогодней ночи даже в отношениях с Ксюшей, с которой ничего не происходило все это время. Может, в том и было дело, что между Ксюшей и Тимом ничего не было ни в эти дни, ни те полтора года после разлуки. Что там будет по-прежнему?              — Тим, тебе семнадцать лет, как можно было ни разу ни с кем не целоваться? Ты че там на вписках со Стасом делаешь? Дал бы шанс Алферовой, сколько она за тобой бегает?              — Ой, не… Мне семнадцать всего два дня, ващет, — ответил Тим и насупился, кинул в Ксюшу подушку и потянулся за открытой бутылкой вишневого «Блейзера» внизу дивана. Ксюша дернула за футболку на себя. — Тих, Ксюх, у меня ж бутылка в руке!              — Не, серьезно, Тим, ты че, ни с кем не сосался ни разу?              Тим поперхнулся и вытер подбородок рукавом.              — А зачем мне сосаться с кем-то?              — Еще скажи, что тебе девушка не нужна.              — Бля… — Тим сделал несколько больших глотков и поморщился. — Ты думаешь, я не пробовал к кому-то… Бля, че я тебе рассказываю, ты как будто сама не видишь.              — Че я не вижу? — спросила Ксюша и забрала бутылку у Тима, отпила из нее.              — Ну, как че, я — рыжий, — Тим стал загибать пальцы, — дрыщ, зубы кривые, это сразу минус. Че там Алферова нашла, я без понятия.              — Да какой дрыщ! Худой просто, вон, это че, — Ксюша ткнула в выпирающую мышцу голени. — А зубы че, у тебя только клык торчит, подумаешь!              — А это че? — Тим обнажил зубы и показал на нижний ряд, где резцы немного скучились и напирали по краям друг на друга, как и клыки за ними.              — Да херня это все, не видно даже, пока сам не покажешь.              — Ксюх, вот ты как девушка скажи, ты считаешь меня красивым? Без этой хуйни, типа, все красивы по-своему. У нас поц есть в одиннадцатом, на которого все вешаются, вот он красивый, я тебе кидал его.              — Ты думаешь, что дело в красоте? Тим, я же с тобой и Стасом тоже была и видела, как ты с другими общаешься. Со Стасом и со мной все норм, а стоит тебя одного оставить, и ты таким нервным становишься. Знаешь, почему Стас так легко девушек себе находит? Потому что он уверен в себе, он расслаблен и не парится лишний раз о херне всякой.              — Хуевый пример, он хоть с одной провстречался дольше пары месяцев? И как я должен не нервничать, если по КД думаю, все ли норм делаю? Я же не могу взять и перестать думать об этом.              Ксюша схватила Тима за плечи и затрясла их, как всегда делала, когда он чем-то раздражал ее. Он каждый раз смеялся от этого, потому что попутно она корчила злобные рожицы. Затем она вдруг успокоилась и замерла.              — Хочешь, я тебя научу целоваться? Увереннее будешь.              — Ты че, дура? — засмеялся Тим и отхлебнул «Блейзера». — Ксюх, ты как сестра мне, и ваще, у тебя там этот…              — Это же понарошку, и я не твоя сестра. Как знаешь, не хочешь — как хочешь, я тебе по-дружески помочь хочу.              — Это ты так веришь в меня? Без твоей помощи, типа, не справлюсь?              — Да ты ныть задолбал, потому что!              Ее взгляд петлял между губами и линией глаз, в голове у Тима что-то со скрипом поворачивалось, и он зачем-то убеждал себя в том, что это все «Блейзер». «Это ж Ксюшка», — думал Тим, и в нем мелькали совочки, куличики из песка, качели, разбитые об эти самые качели брови, московские прятки во дворе, куклы, в которые заставляла играть Ксюша, а Тиму совсем несложно. Нет, он и несколько лет назад заметил, как сильно стала она меняться с каждым годом, и теперь, когда им обоим по семнадцать, в ее теле ничего не осталось от той маленькой девочки, и вместо муравьев и кукол они обсуждали совсем другие вещи. И все равно — это ж Ксюшка.              Она поцеловала сперва в скулу, отчего Тим оцепенел и затаил дыхание. Еще у Ксюши есть парень, и по-хорошему надо остановиться, но по-настоящему и по-плохому Тиму стало до ужаса интересно, как это будет дальше. К лицу, и без того раскрасневшемуся от алкоголя, прилила горячая кровь. Ладони взмокли точно так же, как от разговоров со всеми теми девушками, которых Тим встречал с невидимым притяжением. И того неприязненного зуда на месте поцелуя, как от «случайных» прикосновений Алферовой, не было. В щеку Ксюша и раньше иногда целовала, но то было другое — по-дружески. В тишине, разрезаемой ее спокойным и таким близким дыханием, в неторопливом темпе, с которым она прильнула к коже и лишь едва отстранилась, ничего дружеского Тим уже не видел. Изнутри он внимательно прислушивался ко всем тем приливам, охватывающим его голову вместе с тем, как Ксюша вновь целует, в щеку рядом с губами. Здесь он отмер и сам проскользил губами по приоткрытому рту, ресницы Ксюши вздрогнули и защекотали висок, и она нежно поцеловала Тима. Сперва прижалась на несколько секунд, затем губы сами собой разомкнулись, и от соприкосновения языками и пробирающего тело тепла Тим опять забыл, как дышать. Он почти перестал двигаться, запоминая движения Ксюши, и когда она замедлилась и отстранилась, то попробовал поцеловать ее сам. Она ответила, отчего Тим покрылся мурашками, но вскоре мягко оттолкнула его, вытерла запястьем губы и сказала:              — Вот и все.              Когда-то же пора забыть насовсем. А в том звонке на Новый год «люблю» еще было… Тим хотел бы заглушить напавшие бестолковые мысли об этом наушниками с музыкой, но тридцать один процент зарядки считал иначе. Заказать такси — хватит, дальше в любой момент телефону грозило внезапное отключение, которое он выдавал ниже сорока. Карельский прикинул, что заряжал телефон дома, иначе бы тот не пережил междугороднюю поездку в несколько часов. Выпавшие из памяти фрагменты понемногу замещались быстрыми карандашными набросками — за их достоверность Тим не ручался, но с ними было как-то спокойнее, нежели без. «Рытье в лекарствах — психиатрия», — подумал он, объясняя произошедшее цитатой отца. «Кофе и пожрать чего-нибудь» — урок из бесценной школы жизни имени Станислава Гаева. «Пиздец» — единственное слово, которое Тим мог найти в себе без чужой помощи.              Он бы ни за что не позволил себе прийти с пустыми руками и, пока ждал такси, присмотрел у дома Ксюши цветочный и продуктовый магазин. Цветы раньше Тим почти не дарил, так, на восьмое марта и на дни рождения бывало, а нужны ли Ксюше сейчас эти цветы — черт знает. Хотя бы конфеты достать любимые надо. Ксюшка любит «Родные просторы», и Тиму не нужно напрягаться, чтобы вспомнить это. Какие цветы только — черт знает. Тим помнил сохраненки с мемами, картинки в шакальном качестве и с кучей блесток, красными розами. Помнил это, а реально ли любит Ксюша красные розы или нет, Тим понятия не имел. Любила она их или не любила, баланс в банковском приложении мысленно раздробился до двадцатых чисел, когда там сессия примерно кончается и мать вышлет денег, и жирно так намекнул о красных розах забыть. «И че, других цветочков нет, что ли», — подумал Карельский, опускаясь на заднее сиденье, и быстро задремал.              Сцены заваленных экзаменов, блужданий по витиеватым рядам супермаркетов и вдоль холодильников с цветами мучали разум до самых пятиэтажек, возле которых такси долго кружило. Наконец, остановилось возле одной из них. Поблизости расположилась школа, вдоль прутьев забора которой стояли голые березы. Тим продрал глаза, проморгался и сонливо вывалился из машины, даже попрощаться и поблагодарить за поездку забыл. Он инстинктивно нашарил сигареты и закурил, собирая себя вновь по частям. Смутное припоминание каждой из этих частей как бы встряхивало тело и сознание, оставляя в сердце микроинфаркт: ни одного написанного билета, ноль секунд подготовки к сессии, черти что дома, могила Юли, встреча с Ксюшей, слезы Василисы. Тим тряхнул головой и затянулся поглубже, побрел к «Пятерочке» невдалеке от дома, которую он присмотрел на карте. Где-то в той же стороне располагался киоск с цветами. Зарядка упала до девятнадцати процентов, так что перед его отключением Тим успел посмотреть еще раз адрес в диалоге с Ксюшей и заметил непрочитанные сообщения в переписках с Марком и Дашей. «Мать убьет», — заключил Карельский, чувствуя новый прилив тошноты от смеси холодного ужаса в животе и горячих уколов оборванных крылышек мотыльков, сгоревших на свету. Пара мыслей утешали и не давали желчи ударить в нёбо: к Ксюше он придет на час или два, в крайнем случае, и потом Ксюши никакой не будет, а мать его ни за что как раньше за волосы не схватит, не поцарапает кожу ногтями, хватаясь за руки. Он ее на расстоянии удержит, оттолкнет, он сильнее, не маленький уже. Закричит — а Тим громче может. Правда, закашляется. «А деньги-то пришлет вообще после сессии?» — подумал он следом и бегло помолился, как бы с матерью не пришлось драться и перекрикивать друг друга. Один вечер и сутки прожить, а там и до самолета обратного недолго.              — С мамой опять поцапался? — спросила Ксюша, обведя пальцем характерные красные борозды на руке чуть ниже локтя. Тим спустил рукав толстовки.              Они просидели на диване до заката, листали ленты в «Инстаграме» и щурились от алых лучей, проникших в комнату. Карельский обычно скрывал следы воспитательных бесед, если позволяло расположение, но сегодня расслабился и даже забыл, что рукава надо держать спущенными.              — Не, это кошка.              Ксюша помолчала, убрала телефон и повернулась к Тиму, подперла голову кулаком и спросила:              — Слушай, может, тебе у отца пожить?              — Ты же помнишь, че год назад было.              — Что, он опять пургу про государство и законы втирал?              — Да… Типа, дал понять, что мне и заикаться об этом нельзя. Бля…              Тим зажмурился и надавил на веки, пока перед глазами не заплясали фосфены.              — Вот бы предки как у тебя были, — продолжил он. — У тебя добрые же.              — Да-а? Ты знаешь, сколько мне мозги промывали, когда я в красный покрасилась? — Ксюша толкнулась плечом и расшнуровала кожаный браслет на запястье. Тим перестал давить на веки и открыл глаза, а перед ними продолжали кружить цветные пятна.              — Ксюш, ну, я ж про другое. Тебя ж не пиздят.              Тим вернулся к подъезду с коробкой «Родных просторов» и букетом белых альстромерий в композиции с хризантемами и веточками окрашенных гипсофил. Металлическая покоцанная дверь была не заперта, домофон не работал. Почтовые ящики внутри подъезда разваливались, поверх зеленой и белой полос краски на стене висели ободранные объявления, под ними расплывалось маркерное народное творчество. Ступени будто погрызаны, на стыках лестничных пролетов виднелись черные огоньки — следы от баловства зажигалками. Тим неспешно поднялся на последний этаж, попутно разглядывая каждый номер в поисках нужной квартиры. Наконец он остановился и на автомате нажал на черную кнопку звонка с криво выведенными красными цифрами над ней. Уже нажимая кнопку, Тим подумал, что надо было хоть немного подождать, посмотреться в отражение экрана телефона, жвачкой снова закинуться. Не успел он разобраться с этой мыслью, как дверь распахнулась, и за ней возникла Ксюша, точно такая же, какой и была полтора года назад, только волосы отрастила подлиннее. Тим узнал и выцветшую толстовку с логотипом Coca Cola, с которой слезла почти вся краска после стирки, и свои старые спортивные штаны, перешедшие Ксюше когда-то. Ксюша улыбалась точно так же, как и всегда — с этим особенным изгибом рта дугой вниз, взметнувшимися домиком бровями. Она быстро поморщилась, протянула руки и обняла, стоило Тиму переступить порог.              — Карельский, от тебя пасет, как от моего бати после гаража, — с дрожащим смехом сказала Ксюша таким же голосом, каким говорила и раньше, высоким, но совсем не резким — ровной лавандовой линией, отчего любые ее слова звучали ласково.              — Сорян, — прохрипел Тим и обнял в ответ.              Он прижал ее к себе, вспоминая в запахе волос все те дни, проведенные вместе, сигареты под дождем, ветви деревьев возле частного сектора, способные выдержать их обоих, долгие разговоры дотемна и бездомную кошку, облюбовавшую главное место встречи после квартиры Ксюши. Вспоминал Тим и два таких разных периода дружбы с Ксюшей: первый, в который хотелось закутаться, как в шерстяной плед зимним вечером, и второй, где все стремительно исчезло за пару несчастных встреч, и после которого Тим задвинул образ Ксюши в дальний-дальний угол на чердаке памяти вместе с остальной кучей неразрешенных проблем. Задвинул разлукой, участившимися тусовками со Стасом и с его бесконечными знакомыми, удвоенной дозой никотина, случайными девушками, Юлей и наркотиками.              — Это че, это мне? — засмеялась она и взяла коробку конфет и цветы. — Ну, пойдем чай пить.              — Ты как тут вообще? — спросил Тим, разувшись и бросив куртку на свободный стул в прихожей, и двинулся за Ксюшей.              — Я? Замечательно, жду, когда хату нам в Москве сдадут, родители в новостройке взяли двушку, я тебе потом адрес кину. Хотели в Екате сначала, но потом увидели этот варик, а там цены хорошие, район классный, только в жопе мира немного, ну, это ладно, зато в Москве. Учусь тут на компьютерной безопасности, в УРФУ, это что-то типа нашего ПГУ, самый крупный.              — Хорош, своя хата — это хорошо… Слушай, у тебя зарядки тайпсишной не будет?              — Будет, канеш.              На стенах квартиры уже отклеивались обои, позолоченные ручки на шкафах и комоде облезли, линолеум с рисунком деревянных панелей был весь покрыт царапинами и черточками. Сантехника давно покрылась несмываемым налетом, кран в ванной комнате с винтами-переключателями холодной и горячей воды оброс островками извести. Кажется, ремонт здесь не делали с нулевых годов, но несмотря на это, в остальном место держали в чистоте: минимум разбросанных вещей и мелочевки, лежащей на любой открытой поверхности, ни пятнышка на зеркалах и совсем тонкий слой пыли на тех полках, до которых без этажерки мог дотянуться Тим, но никак не Ксюша и ее родственники. Потрепанные советские издания в домашней библиотеке, тянущейся вдоль стены коридора, горшки с денежными деревьями тут и там, черно-белые семейные фотографии прямиком из прошлого века внушали то же, чем Тим проникался дома у бабушки с дедушкой, разглядывая потертые снимки в древних альбомах, или у отца, открывая его буфет, полный юбилейных монет и других вещей с собственной историей.              Карельский чувствовал, как все пустоты внутри заливают расплавленные осколки прошлого в его светлейших тонах, и даже не поругался про себя на кусок мыла в ванной вместо обыкновенного жидкого геля, а ведь обычно брезговал. Не злился и на коричневый налет по краю кружки, который бы не поленился оттереть, не будь охвачен этим чарующим теплом, всегда стелющимся за Ксюшей. На кухне Тим сидел на качающейся табуретке, смотрел на свежие цветы в резной стеклянной вазе возле раковины и слушал, как Ксюша тихо мешает сахар в чашке.              — Есть хочешь?              — Не, я чай попью.              — Конфетки, печеньки, что, ничего не хочешь?              — Да… Нет аппетита, — ответил Тим, и затем долго они молчали, пока одна Ксюша пила чай и ела подаренные конфеты.              Она жевала с левой стороны — однажды заметила в зеркале, будто лицо справа кажется полнее, и с тех пор надеялась «нажевать» симметрию. На шее блестела тонкая золотая цепочка с крученым плетением, и Тим помнил, что с нее свисает старенький маленький крестик, тоже золотой. Менять его Ксюша не хотела из некого принципа, одного ей известной. По тому же принципу она сочетала в себе веру в Бога, гороскопы и гадания на таро — к счастью, последнее сегодня не предлагала.              — Ну, рассказывай, как тебя в Екат занесло? — спросила Ксюша и подалась вперед, облокотилась о стол и взяла обожженную руку Тима. — Это еще откуда? Сигареты об себя тушил? — Она подняла глаза на него и так строго посмотрела, что не по себе стало.              Тим только и смог обессиленно посмотреть в ее карие глаза в ответ и уткнуться в стол.              — А очки у тебя где? — Ксюша подскочила с места за аптечкой.              — Дай обезбол еще, по-братски.              Она вернулась с блистером обезболивающих таблеток, ватными дисками и пузырьком хлоргексидина, обработала ранки на костяшках и ожоги.              — Ксюш, это с ночи, че ты там втирать собралась, — пробормотал Тим, но руку не убрал. — А очки… Очки проебал.              — Ну вы со Стасом даете! Девятнадцать лет — ума нет. Ты зачем с ним пить пошел? Знаешь же, что ничем хорошим не закончится…              — Он мне… — Тим осекся, лицо его сделалось гипсовой маской с черными синяками. Никогда Ксюша не видела Карельского до того уставшим и мертвым, а видела она его день изо дня больше половины жизни.              Она перестала трогать воспаленную кожу и замерла в ожидании, когда же Тим закончит фразу, но он все молчал и сидел с приоткрытым ртом, шевелил одними губами и будто что-то нашептывал.              — Я знаю, знаю, — тихо сказала Ксюша и взяла его руки в свои, погладила их и чуть сжала пальцы.              От долгого соприкосновения с руками Ксюши Тим перестал понимать, разлучался ли он с ними, да была ли могила Юли наяву и Москва. И все то, что Тим когда-то забыл и оставил, наоборот, легло прямо перед ним во всем цвете: первый поцелуй, взаимное лишение девственности через два месяца и невзаимные чувства, гашеные на корню надежды. «Я хочу, чтобы первый раз был с тобой», — воспоминания о словах Ксюши до сих пор бесили, и Тим вновь оттолкнул их, чтобы они опять врезались в него.              — Тим, я не хочу быть с тобой вместе и не буду расставаться со своим парнем.              Он завис на несколько секунд, затем отполз к стене и полежал так в тишине какое-то время. Сорвался с места, оделся, схватил сигареты со стола.              — Ты вот так уйдешь?              — А хули с тобой разговаривать? Ксюш, тебя вообще хуй поймешь. Пососались — окей, ладно, но, блять, потрахаться и вот эту хуйню слышать, это…              Тим нервно засмеялся. Он смотрел на Ксюшу и ни черта не понимал, как они могли все развалить за какие-то часы, все, что их связывало столько лет. Бог с ним, с переездом этим в Екатеринбург, пережили бы как-нибудь, а теперь переживать и нечего. «Ебаный сюр», — думал он, гоняя в памяти вчерашний вечер, когда губы Ксюши были сладкими от портвейна, и сердце заходилось от ее прикосновений, а потом прозвучало «люблю», которое она сказала совсем по-другому. «Сука, знал же, что не надо слушать ее», — сокрушался Тим от того, как легко повелся на заверения Ксюши, что она все на трезвую обдумала, это она выпила для того, чтобы расслабиться, и вообще, выпила она немного. У Ксюши уже год как есть парень, с которым расставаться она не собирается, — наверное, с этого надо было начинать.              — Тим, успокойся, пожалуйста. Дело не в тебе…              — Бля, вот не надо этой хуйни. Ксюш, я бы ради тебя в этот Екат поехал, понимаешь? Я бы приезжал в выхи, тут ехать-то пять часов, потом бы в универ туда поступил. Ты, блин, самый лучший человек, которого я знаю. А ты говоришь, что не хочешь, у меня в груди как ножами порылись… Для меня вчера не просто секс по пьяни был.              — Даже не скажешь, что я сам виноват?              Ксюша ничего не говорила, но то не было неловким молчанием между давно не видевшими друг друга людьми, отвыкшими от всякой встречи. Это молчание между Ксюшей и Тимом было неизменно, потому что в такой пустоте, как слова, они не нуждались, и без того зная, что Тим любит Тинки Винки, а у Ксюши не сгибается мизинец на левой ноге. И хотя Карельский прекрасно понимал, что оно уже не так, как раньше, но он поддавался этому слепому чувству, скучал по нему страшно и бережно хранил.              Тим поднес ее пальцы ближе к своим губам, и знакомый медовый запах крема напомнил о теплой апрельской ночи, когда еще ничего потеряно не было. Ксюша убрала руки, сложила их перед собой и ничего не сказала. На плече из-под широкого ворота толстовки показалась бордовая лямка бюстгальтера.              — Прости, что я не писал тебе после того раза. А тот парень…              — Нет, мы расстались тем летом, — перебила Ксюша. — Ты думал обо мне?              Тим помедлил, подбирая слова, но в голову ничего легче правды не шло.              — Пытался забыть. А ты?              — Когда ты стал постить миллион фоток с Юлей... Стас сказал, что она наркоманка и ты тоже подсел. У меня как отрезало. Только спрашивала себя: почему, Тим? Я же тебя с садика знаю. Почему ты раньше не сел на автобус и не приехал сюда? Почему ты это сделал, только когда Юля умерла? Я какая-то крайняя станция спасения или что?              Тим молчал и смотрел на пальцы Ксюши, нервно перебирающие друг друга. Ровная линия ее голоса стала волнами, новые фразы наслаивались на старые.              — Ты всегда приходил ко мне грустный, злой, избитый, усталый. Погонять чаи, поболтать, посмотреть фильмы, успокоиться, уйти. И сейчас ты тоже успокоишься и уйдешь.              Тим размешал ложкой в кружке несуществующий сахар и отпил несколько глотков остывшего чая.              — Зачем ты мне позвонила? В Новый год. Мы ж с апреля семнадцатого года нихуя не общались.              — Стас мне рассказал про все. И про то, что он на кладбище отвезти хочет. Если тебе интересно — да, я говорила ему сказать все как есть сразу, по телефону.              — Типа, если меня поздравить с НГ, я приеду в Екат, когда обо всем узнаю?              — Как видишь, так и получилось. Я просто надеялась... Хотела дать тебе понять, что ты все еще можешь ко мне прийти.              Тим шмыгнул носом и посмотрел в карие глаза напротив, а потом отвел взгляд в окно, за которым смеркалось.              — Я рылся в лекарствах, искал, где симптомы передоза стремные. Нашел кому. Потом переклинило, и все будто по-старому, и я чувствую вот это «хочу к Ксюше», и поехал. Я знал даже тогда, пьяный, что ты не ждешь меня, как раньше, что вообще ничего как раньше уже никогда не будет, просто решил поехать, лишь бы не оставаться наедине с этим ебучим шкафом с таблетками.              — Ты уедешь в Москву и не вспомнишь обо всем этом.              Надгробие с именем и датой смерти — нет, такое ни один город не перекроет, каким бы гигантским он ни был. Два метра промерзшей почвы, отделяющих от тела, два метра сквозь сердце и навылет, никакой Москвы. Она случилась очень-очень давно и осталась за январскими ветрами и зонами турбулентности, а сейчас все по-прежнему, сплошной мрак, сквозь который не вырваться.              — Ты что, плачешь? — спросила Ксюша.              Тим провел тыльной стороной ладони по своей щеке и уставился на мокрое пятно. Вытер другую щеку, потянулся за салфетками. Промокнул лицо от слез, и внутри опять какая-то чека выскользнула, и губы скривились, задрожали, а слезы полились по новой. Стол под рукой затрясся, и через пару секунд на плечи опустились теплые пальцы. Ксюша сидела теперь не напротив, рядом.              — Все будет в порядке, Тим, слышишь? — сказала Ксюша и погладила по плечам, затем по голове. — Просто пока все сложно. Но потом все будет хорошо.              — Да нихуя ничего хорошо не будет, — пробормотал Тим осевшим голосом.              — Все от тебя зависит.              — Ксюш, вот ты не знаешь будто, люди навсегда умирают.              — Ты не убивал Юлю.              Тим всхлипнул в последний раз, вышел из-за стола и прислонился к окну.              — В смысле не убивал? А кто ей наркоту таскал все прошлое лето?              — Ты перестал таскать, она себе все равно наркотики достала. По твоей логике виноваты кто угодно, только не тот человек, который сам решил за эту дрянь взяться.              — А это от хорошей жизни типа? Ты же нихуя про ее жизнь не знаешь.              — И че, если она себя угробила, других туда же тащить надо?              Тим присел на подоконник, прижался к стылому стеклу спиной и вытер рукавами рубашки щеки. Курить захотелось, но посреди разговора же не уйдешь.              — Зачем ты пытаешься убедить меня в том, что я не виноват?              — Я не хочу, чтобы ты сделал с собой что-то плохое.              «А что, вот так можно?» — Тим усмехнулся промелькнувшей в голове мысли о том, что к кому-то он мог вот так припереться, хотя нисколько того не заслуживал. Кто-то его еще пожалеет, по голове погладит, попытается защитить и соврет, что никого-то он не убивал. На голову свалилась черная пелена, лилась она неиссякаемыми чернилами всех невысказанных рисунков и забивала собой все. Ксюша подошла к Тиму и обняла его, он медленно обвил ее плечи в ответ и слегка прижал к себе, а светлее экран не сделался. Тим хотел было обнять Ксюшу крепче, по-старому, да ничего старого в этой силе не было: эти руки со сбитыми костяшками и ожогами могли раздавить и размазать ее тело по его телу, а больше они ни на что не годились.              — Ксюш, почему ты тогда сказала, что не хочешь быть вместе? — пробормотал Тим над ухом.              — Боялась, что ты вообще тогда исчезнешь. Типа, если бы что-то пошло не так, и мы расстались… Мы бы сегодня не разговаривали.              — Какая разница, если я все равно в Москве, а ты здесь?              — Если бы мы переспали и я попросила тебя расстаться с Василисой и Марком, ты бы это сделал?              — Тебе и про них Стас рассказал? Мы бы не переспали.              — Я говорю абстрактно. Представь, что это случилось. Ты бы переехал ко мне сюда?              Тим помолчал, а затем помотал головой, и Ксюша отстранилась.              — Ты понимаешь меня теперь? — спросила она.              — Понял… Тупо получилось. Типа, тогда у тебя парень был, ща наоборот. Не сложилось чет.              Тим хотел, чтобы Ксюша что-нибудь сказала и ему стало легче, но она молчала, отошла еще дальше и стала мыть гребаные чашки. Тогда Карельский вдруг понял, что даже не расспросил нормально, как у нее дела, отделался дурацким рассказом про квартиру и специальность в университете, а уже и не спросишь, неловко как-то. И с этой неловкостью Тим осознал, что говорить-то им не о чем, это по привычке хочется, и что Ксюше на самом деле плевать, что там с ним будет, она плохого не хочет по той же долбаной привычке.              — Мне кажется, будто я все проебал, Ксюш, — тихо сказал Тим, когда шум воды из-под крана прекратился.              — Проебал, — Ксюша пожала плечами и развернулась к Тиму лицом. — Но... Если ты не хочешь, чтобы от Василисы и Марка тоже пришлось бежать, а потом вспоминать о них раз в пятилетку, ты знаешь, что делать. Ты не можешь всю жизнь возвращаться на пепелище и плакать над трупами.