Спорынья

      «Мои документы… Паспорт, паспорт, достань ебаный паспорт», — Марк едва сдерживался, чтобы не забормотать себе под нос эти слова по привычке, обошелся гущей из мыслей. Пальцы трясло, размытые очертания ресниц трясло, проводницу, поезд, платформу, все трясло будто в преддверии того, что вот-вот накроет, а крыть было нечем, это все — по-трезвому, по-настоящему.       Достань ебаный паспорт и сядь в этот блядский поезд.       Марк показал паспорт, проводница что-то проверила в планшете, и это длилось не дольше каких-то секунд, а казалось — так долго, что поезд наверняка уже тронулся и даже прибыл на конечную.       Только попробуй сбежать.       — Проходите.       «Бизнес-класс», — подумал Марк. Вроде такая мелочь, а приятно, приятно. Веня же мог взять эконом. Марк любит айфоны, дорогие костюмы, дорогие шампуни, дорогую еду, дорогие тарифы такси, все, к чему приучила Маша и чем баловала время от времени мать. Хотел Веня порадовать или, как всегда, сорил деньгами? В памяти всплыла сцена из клуба, где он расплатился с барменом, не глядя на купюры, и сказал: «Сдачи не надо». Марку не хотелось принижать заслуги Вени, который с первого года жизни в Питере зарабатывал самостоятельно и отказался от финансовой поддержки матери, но списать их на врожденное обаяние и глаза красивые все же хотелось. В особенности то, каким магическим образом он всегда оказывался в нужном месте в нужное время и как легко находил подход к людям. Что уж там, Марк и сам не замечал, как из раза в раз поддавался на его уловки. И сейчас, положив чемодан на багажную полку, он сидел в одиночестве в чертовски удобном кресле с достаточным местом для того, чтобы протянуть ноги, и думал, а реально ли это он решил поехать в Санкт-Петербург, или его заставили.       Ему правда хотелось верить, что это решил он сам.       — Мам, я в поезде, — Марк позвонил маме практически сразу, как и обещал. Обещал написать, но почему-то захотелось услышать, как его называют солнцем. Наверное, потому что солнце любят и нуждаются в нем, что бы оно ни делало.       Мама назвала Марка солнцем, никаких обещаний теперь не брала, потому что Веня уже вызвался. Марк мысленно кружил над его номером телефона, который знал наизусть, но не сохранял в контактах. Лес панелек снаружи пожирала метель, и злые тысячи снежинок оседали внутри по мере того, как здания пропадали из виду. «Марк, позвони Вене, так же не делается», — витал в голове голос матери. Марка хватило лишь на то, чтобы удалить номер из черного списка.       Два бокала сухого Саперави, обед из трех блюд на выбор — Марк взял тартар из лосося с листьями салата и пармезаном, запеченную с картофелем треску и шоколадный бисквит. «Тоже, что ли, в модную индустрию податься», — невольно подумал Маралин, но сразу отказался от этой мысли, представив, как быстро бы выгорел с такого количества социальных связей, которые приходится поддерживать Вене, чтобы не пропустить ничего важного.       — А ты в модели не хочешь? — спросил вдруг Веня.       — Какие модели? — зашипел Марк и рассмеялся.       — Такие, рост у тебя норм, с твоей внешностью у нас в агентстве с руками оторвут.       — Какой внешностью?       — Андрогинной. У тебя кадык не выражен, лицо — копирка с мамы. Сбреешь щетину свою начисто, и вперед.       — Вень, я потому и не бреюсь начисто.       Марк отвлекся от случайных воспоминаний, увидев в уведомлениях на телефоне пропущенные звонки от Василисы. Зашел в переписку, соврал, что занят и готовится к экзаменам, а затем с минуту смотрел на сообщение «позвони мне, это срочно» и думал, звонить или нет. В конце концов он поднялся с места и позвонил, вышел в тамбур, пока звучали гудки. В «Сапсане» очень удобно врать, что ты дома.       — Тим пропал.       «Тим пропал» эхом разнеслось в ушах, и Марк предлагал подождать, угадывал безопасную версию событий в виде ночевки у каких-то знакомых, а сам понимал, что говорит это только для Василисы. Тим никогда не пропадал, пропадать было дозволено одному Маралину. Марк и правда не мог вспомнить и дня, когда бы Карельский не отвечал на звонки или подолгу не заходил в соцсети. Что же это было — «город плохо влияет», «фляга свистит», «замкнуться может», все и сразу? Марк выискивал в разговоре со Стасом хоть какие-то зацепки и с подбирающимся ужасом сознавал, что он не даст никаких ответов. «Братан, я этот пиздец вообще вспоминать не хочу, окей?» — врезалось в память со странным предчувствием, что ответы скрываются в этом «пиздеце».       — Марк, ты дома?       — Да, я дома, — Марк опять соврал. В этот раз ложь давалась иначе и оставляла за собой в душе паршивое ощущение на грани с отвращением к самому себе.       Василиса говорила и говорила, о том, как она верила и что она в курсе про Питер, и Марк смотрел в бесконечную метель за стеклом и видел, как те панельки складываются подобно карточному домику и весь мир вслед за ними, останется лишь голая зима, говорил с Василисой и все ярче понимал, что это конец, который он обещал. Не то чтобы он надеялся так же, как она, но воскрешенная боль в руках мгновенно дала понять, что скучать Марк еще как будет. Боль эта была особенно горькой и резкой, потому что никакого утешения в виде новой встречи быть не могло, и Марк с содроганием представлял жизнь, в которой нет человека, настолько близко узнавшего его, который не отвернулся, увидев самое мерзкое в нем. Маралин до сих пор не мог объяснить себе, почему она, девочка из совершенно другого мира, так случайно оказавшаяся перед ним, чужая муза, так застряла в нем.       — Вась, прости меня, я правда не мог иначе.       Василиса молчала, и молчание это резало больнее всего. Бесовка больше не твоя, а ты — очередной московский богатенький мальчик, причинивший ей боль. Это не впервые, она привыкла. Она предвидела это недели назад. Она ждала, что все разрушится, и для этого ей даже не нужно было копаться в твоей темной душонке. Она на что-то надеялась, но ты не смог ничего оправдать. Ты не особенный, таких, как ты — тысячи по барам и клубам столицы.       — Марк, это… Это все, — наконец сказала она.       Он и не пытался возражать. Так ведь правда лучше — сколько можно мучить друг друга, если отношений втроем не бывает, хватит притворяться. Василисе с Тимом будет хорошо. Все внутри выло, молило что-то сделать, сказать, а Марк так и стоял с гудками в трубке и смотрел на серое месиво за стеклом. Сердце в груди колотилось слишком сильно, еще никогда не разносясь так из-за «какой-то тупой официантки». Сегодняшний день напоминал ему тот день, когда он окончательно расстался с Майей, прекратил общаться с Ромой и остался ни с чем. В тот раз было проще.       Вернувшись на место, Марк быстро выпил бокал вина, поковырялся в еде, но ничего не смог съесть и отложил поднос на столик свободного соседнего сиденья. Тело билось в мелкой дрожи, желудок сжался в точку. Разум кидался то в море вопросов, что будет дальше, то убеждал сам себя, что это просто дурной сон, бэдтрип, слишком живая фантазия, но никак не реальность. Василиса, каким бы временным на самом деле явлением она ни была, за прошедшие недели стала некой постоянной, такой же, как университет и Тим в нем, как Чуча дома, как Веня в Питере. Марк привык к тому, к чему привыкать было никак нельзя, неужели не выучил после Майи, но страшнее было понимать, почему его так колошматит. Отрезать людей Марк по-прежнему умел, а что делать с растущей дырой внутри, он не знал. От мысли, что и с Тимом поговорить придется и что с ним тоже все кончено, сознание вмиг помрачнело. А чего ты хотел — два человека бьют в два раза больнее, чем один.       Марк достал телефон и попытался открыть профиль Василисы, но тут же понял, что оказался в черном списке. Тогда он сменил профиль на фейковый, о существовании которого Василиса не знала, зашел на ее страницу и посмотрел последнюю выложенную историю. «Не будет ничего страшнее, когда поймешь, что нуждаешься в ком-то», — вдруг вспомнились слова Маши. Марк знал, что бесовка плачет из-за него, и он отключил экран телефона, погрузившись в мысли о том, можно ли что-то исправить. Затем написал Василисе в «телеграме», где не был заблокирован, но все ожидаемо закончилось на «не пиши мне больше» и last seen a long time ago. «Ебнутая», — выругался Марк про себя и залпом выпил второй бокал, попросил у проводницы третий. Все сверх первого не входило в стоимость билета, и Марку было плевать, сколько он должен будет в итоге, только бы не переносить реальность на трезвую.       Алкоголь приглушил мысли, размывая их до нечетких образов, но этого все еще было недостаточно. Тогда Марк взял из рюкзака «Один день», глаз зацепился за строчки на задней стороне обложки: «Что произойдет с ними через год? А через два? Через три, семь… двадцать?» Марк уже догадался, что этот текст станет скорее пыткой, и все равно открыл книгу. Запнулся на эпиграфе к первой части: «…Вы, кто читает эти строки, отложите на минуту книгу и подумайте о той длинной цепи из железа или золота, из терниев или цветов, которая не обвила бы вас, если бы первое звено ее не было выковано в какой-то один, навсегда памятный для вас день». Марк не остановился и не стал задумываться ни о чем, потому что и без того часто прокручивал подобные мысли в прошлом, он перевернул страницу, жадно глотал одну за другой, проваливаясь все глубже в жизнь Декстера и Эммы.       Марк и раньше подозревал, что литературный первоисточник будет куда подробнее экранизации, и теперь будто смотрел чертовски расширенную режиссерскую версию или целый сериал вместо ста семи минут в прокате. Маралин проживал год за годом и отрывался от чтения лишь иногда, когда метель за окном отступала и сквозь снег проглядывали линии электропередач, стеклянные коробы современных зданий, до странного близкие к железной дороге многоэтажки. «Кто живет прямо напротив ЖД путей?» — думал он, проезжая мимо шумозащитных экранов. Марк дочитал до последней главы первой части, сто первой страницы, и наконец почувствовал голод, благодаря которому съел остывший обед. Четвертый бокал, слепой расчет по карте, до Московского вокзала оставалось немногим больше двух часов. После обеда Марк бросился читать дальше, он надеялся до последнего отводить мучившие на фоне мысли, что становились все громче по мере приближения к Санкт-Петербургу.       «Декстер, я очень тебя люблю. Очень, очень люблю и всегда буду, наверное. Просто мне не нравится, каким ты стал. Прости», — Марк закончил читать на этих словах, прикрыл их бумажной салфеткой и отложил книгу на соседнее сиденье. Она была прочитана примерно наполовину, вторую Марк оставил на обратную дорогу. Снегопад давно прекратился, и в темнеющем пейзаже пустыри сменяли дачные поселки, гаражи, заводы, леса, кладбище, поля с одиноким рядом берез впереди. Стоило перестать забивать сознание вымышленными людьми, как голову заполонили реальные, которых затыкали всю дорогу. Тим нашелся, Василиса больше ничего не публиковала, Веня написывал в личные сообщения. Марк открыл переписку, которую не открывал несколько дней.       «едешь?»       Всего одно сообщение за сегодня, надо же. «Нет, блин, из поезда выпрыгнул», — выругался мысленно Марк, Веня же наверняка справился обо всем у матери. Марк подумал о том, как встретит его совсем скоро, и что выпрыгнуть из поезда не такая уж и плохая затея. Он запустил руку в карман пальто и нащупал перстень, подумал, хорошо бы его вернуть, вещь дорогая. Найдет ли Василиса все оставшиеся места на снимках с ничейной пленки, вопрос другой, полузабытый. Какой-то месяц ничего не искали, ни к чему не пришли, и все закончилось, едва начавшись. Маралин и сам не заметил, как заразился от Бестужевой идеей непременно выяснить, что бывший владелец камеры стремился запечатлеть. Заразился, наверное, с того момента, когда осознал, что между настоящим и датой создания фотографий прошли годы: слишком разнились детали в реальности и на снимках. Зачем кому-то хранить столько времени камеру с отснятой пленкой? Марк уже никогда не узнает.       Поезд остановился. В голове все опустело, привычный поток мыслей иссох. Марк не сразу сдвинулся с места, рассматривая за окном прохожих и кислотно-зеленые жилеты сотрудников вокзала. Вечернее небо без осадков казалось таким же серо-буро-малиновым, каким встретило и в прошлую поездку. В спине будто повернули ключик, и Марк быстро собрался, взял чемодан и вышел из поезда, вдохнул на перроне полной грудью. Воздух в Санкт-Петербурге разительно отличался от московского, морской и северный против грязного и затхлого. Марк никак не мог им надышаться и стремительно скатывался в пробудившиеся воспоминания, словно бы ничего между отъездом и возвращением не было. Он ждал, он готов прожить здесь неделю, завтракать пышками, пожирать глазами бронзовые скульптуры, бежать по Эрмитажу, пить вино из бутылки у Фонтанки, таскаться в любом состоянии с Веней по городу, куда бы он его ни привел и где бы ни запер.       Марк лишь мельком успел разглядеть лицо Вени — осунувшееся, постаревшее не по годам, с синяками под глазами хуже тех, что носит сам Марк. Казалось, Веня вовсе не рад ничему, он не улыбался даже уголком рта, но и это ощущение рассеялось, стоило шагнуть вслепую вперед — слезы хлынули почти сразу, — почувствовать, как он мягко притягивает к себе за плечо и заключает в крепкие-крепкие объятия. Безо всякого хруста костей, но очень близко к тому. Марк вдохнул знакомый запах кожанки, кедра и вишни, запах Вени-Вени-Вени, живого-живого, и внутри вспорхнули тысячи истлевших дроздов.       Стоило сжать его тело, как под слоями одежды проступили кости ребер вместо былых мышц. Если раньше в объятиях Вени Марк чувствовал себя защищенным, то теперь ему казалось, человек в его руках вот-вот развалится.       — Я знаю, я знаю, — раздался его тихий голос над головой. Уставший до характерного скрипа, и Марк успел разозлиться на очередную ночь без сна. Простил, как только Веня погладил по плечу.       Марк с судорожным вздохом отпрянул, вытер глаза и щеки, рассеянно пробежался взглядом по цепочке людей, уходящих с вокзала. Веня не держал.       — Такси? — надломленным голосом спросил Марк и аккуратно втянул носом сопли.       — Да уже ждет.       Марку вдруг почудилось, что сейчас осень семнадцатого, а не зима, и он не плачет, гордый, не знает еще ничего. Он всмотрелся в лицо Вени, пытаясь понять, трезвый ли он, но чем дольше смотрел, тем сильнее разум крыло от осознания, что это все наяву.       — Мы переехали, нам родители одногруппника Лоры со скидкой хату сдали. Ближе к центру, — заговорил Веня, перехватил ручку чемодана и покатил его к низкой квадратной арке, которая вела к Площади Восстания.       — Надолго?       — Полгода, если повезет. Продавать собрались… Что с рукой у тебя?       — Бокал в Новый год лопнул, зашивали.       — Пиздец «хэппи нью йиэр» у вас в Перми там, — засмеялся Веня.       Марк зашагал следом как бы в тумане, цепляясь за истончившиеся черты Вени. Кожаная куртка стала ему велика: она не облегала бицепсы, свободно болталась. Марк готов был поспорить, что его пальто бы сегодня подошло Вене, хотя раньше не залезало. Он даже казался ниже прежнего, но Марк просто вырос. Если бы Тим был здесь и распрямился, то достал бы до макушки Вени лишь благодаря кудрявым вихрям.       Ветер за пределами вокзала проникал сквозь рукава и ворот к самым костям, город раскинулся вокруг обелиска, увенчанного звездой. Люди растекались всюду: к зебрам с вечным ожиданием зеленого света, к беспрестанно подъезжающим машинам, отелям, апартаментам и родным домам. Веня повел к темно-серой «Ауди», передал чемодан водителю и занял пассажирское сиденье впереди. Эта поездка была абсолютно ни к чему в жизни Марка, и все же он сел в такси. Прямо за Веней, чей парфюм ни капли не изменился за год и теперь внушал сцены прошлого. Если бы Марка Маралина спросили, зачем он приехал в Санкт-Петербург, он бы дал так много ответов, что не заметил бы, как все вокруг обратилось в прах.       Этот Питер, Питер зимы девятнадцатого, был так не похож на самую счастливую и несчастную осень семнадцатого. Марк смотрел на те же дома с высоченными потолками и холодными толстыми стенами, каменными скульптурами, барельефами и другими архитектурными искусными творениями, милыми трещинками времени, но не видел в них ничего, не чуял, не бредил. Марка больше не трогали нумерованные булочные, воображение бесконечно вкусной еды в сотнях заведений, неторопливые толпы горожан на Невском. Он видел снег, перемешанный с грязью, мутные стекла, разбитые, облупившуюся краску, мусорки, изрыгающие бычки и обертки, огромные черные мешки. Не город, а свалка.       «Центр» в Питере, как и в Москве, понятие растяжимое. Всю дорогу Марк предвкушал, как такси наконец завернет в один из дворов, как пройдут минуты и мир сузится до четырех стен и Вени в нем. Бескрайнее желание достигнуть этого крепко вцепилось в горло, душило всякую иную мысль, словно бы разум вечно тяготел к замкнутым пространствам — единственным местам, где был выход. С каждой секундой сердце все сильнее заходилось в груди. Чем больше времени проходило, тем острее Марк ощущал, как добровольно шагает с обрыва и проваливается в личную бездну. Осознание того, что он сам сел в поезд, дарило мнимый контроль над ситуацией, хотя Марк уже давно ничего не контролировал.       Он вышел из машины вслед за Веней, миновал черные прутья решетки, темную арку. В пустом дворе квадратное небо перечеркивали провода, они беспорядочно свисали, некоторые из них никуда не вели. По стене напротив подъезда расползлись голые ветви плюща, в углу валялась банка энергетика. Веня набрал код домофона на железной двери под грязным металлическим козырьком, пропустил вперед Марка и назвал второй этаж. В чистой парадной, выкрашенной в белый и желто-оранжевый тона, у входа расположился закуток с детскими колясками, прикованными к чугунной ограде. Десятки пережитых лет выдавали протертые местами ступени и обшарпанные перила лестницы.       — Лора дома? — спросил Марк, когда Веня достал ключи.       — Нет, — ответил он и подошел к двери, обдав шлейфом парфюма.       Веня повернул ключ в замочной скважине с громким скрежетом, разносящимся эхом по этажам. В голове Марк перемалывал вопросы, которые задавать нельзя, фантазии, которых касаться не стоит, и страхи, которым лучше никогда не рождаться в душе. Он чувствовал себя точно так же, как в тот раз, когда тянулся к трубке с ДМТ из рук Вени, и не понимал, проснется ли сегодня и нужно ли ему что-то за порогом этой квартиры.       Ты знаешь, я всегда был трусом в этом прыжке в чужие руки, но в твои я прыгал бесконечно. Даже если я знал, что ты уберешь их, посмеешься, что ты и не думаешь ловить меня, я все равно падал в них, падаю и упаду. Ощущение полного отсутствия контроля, вверения моего драгоценного разума тебе, пока мое тело бессильно лежит прямо перед тобой — мой высший акт доверия. О чем бы я ни говорил с сущностями по ту сторону, какое бы детское счастье ни испытывал, сколько бы мириад знаний ни пронзили меня, я был рад открыть глаза и увидеть тебя первым после моего перерождения.       «Ебаный бред», — подумал Марк, переступил порог и разулся. Высокие потолки, ледяная плитка в бежевых ромбах и толстенные белые стены, в которых так легко гаснут любые крики. Справа от прихожей была просторная спальня с огромной кроватью, трюмо и маленьким балконом с видом на переулок, впереди — гигантская кладовка, в которой спокойно бы разместилось несколько человек. За поворотом скрывалась вторая спальня, в два раза меньше, санузел напротив. Остальную половину квартиры занимали объединенная кухня с резным гарнитуром в тон стен и гостиная с небольшим телевизором и угловой тахтой. Приоткрытые окна выходили на ту же сторону, что и балкон, и снаружи доносился приглушенный шум дороги.       Марк вернулся ко входу, снял пальто и повесил его на крючок возле кожаной куртки, затем посмотрелся в зеркало и поправил растрепанные ветром локоны.       — Воду пропускать надо, горячая не сразу идет, — сказал Веня, вернувшись в прихожую. Он принес пачку влажных салфеток и стал протирать колеса чемодана.       — Да оставь, я сам…       — Не парься, — перебил Веня. — Ты ж с дороги, иди, отдыхай. Есть хочешь?       — Не, я в поезде наелся.       На свету и без кожанки худоба бросалась в глаза гораздо сильнее. Джинсы, которые когда-то были в обтяжку, собирались в складки, флис толстовки проваливался на месте прошлых изгибов мышц. Марк разглядел в волосах Вени, убранных в низкий хвост, переходный окрас вместо былого блонда: светлые пряди чередовались с русыми и темно-русыми, что сглаживало переход от отросших каштановых корней к остальной массе.       — А я бы пиццы заказал… У нас дубак, тапки теплые тебе в комнату поставил. Свитер, если надо, возьми в моем шкафу, это в стене справа от постели.       Марк вымыл руки мягкой водой, какой не встретишь под московскими кранами, надел тапки и зашел в спальню Вени и Лоры. Трюмо было завалено тремя косметичками, тюбиками и кремами, на подоконнике лежали папки с файлами. Кровать застелена наспех, она не успела остыть окончательно, — Марк дотронулся до подушки с правой стороны. Он сдвинул дверь шкафа, и в воздухе разнесся запах Вени. Гардероб был усеян вешалками с вещами, напоминая рейл на крупных съемках; внизу лежали футболки и лонгсливы в плотных полиэтиленовых упаковках. Глаза цеплялись то за принт с отрезанными руками, то за рваные края, спокойные землистые оттенки, вечную классику и голографические вставки, сетку и шелк. Марк взял черную шерстяную кофту крупной вязки, продел руки и голову, медленно спустил поверх рубашки, глубоко вдыхая въевшийся запах. Он пропитывал легкие жаром и с горечью ускользал, пока на передний план не выступил материал одежды.       — А курить где? — спросил Марк, когда вышел в коридор.       — Да можно прям на кухне, под вытяжкой. Можно на балконе у нас в спальне. Еще вейп у холодоса стоит, хочешь — бери.       Веня взял две новые салфетки и стал обтирать чемодан.       — И ты эту дрянь дуешь? — спросил Марк и нахмурился.       — Это Лоры. Херня, реально, зато сигами не воняет.       — А где она, кстати?       — К родителям уехала, завтра должна вернуться.       «Один вечер, одна ночь», — прикидывал Марк, снаружи повисла пауза. Он молчал и ждал, затем Веня отнес чемодан в комнату и еще раз уточнил, не хочет ли Марк есть, и ушел на кухню. Пальцы к тому моменту замерзли, он потер их и стал разбирать багаж. В стеллаже во всю стену поместились бы вещи многодетной семьи, а Марку хватило пары полок и пяти вешалок. Кровать с ежевичным атласным покрывалом тоже была слишком широкой, в нее запросто бы легли и Тим, и Василиса. Сколько должно пройти времени, когда в мыслях перестанут всплывать их имена? Майя до сих пор иногда маячила в памяти, хотя Марк уже давно не представлял ее в постели. Может, лет через пять все истлеет и сотрется, он забудет их голоса, прикосновения, слова-слова-слова, признания и секреты, и больше никогда не совершит ту же ошибку. Марк клялся себе в этом и два с половиной года назад, когда расстался с Майей окончательно, но теперь вкладывал в свою клятву не револьвер с одной пулей в барабане. У Марка было много больше, чем несбывшееся случайное самоубийство.       Когда он пришел к Вене, тот наливал кипяток в заварочный чайник. Черный, мята, имбирь, все как любит Марк. Рядом стояла вскрытая банка малинового варенья, которое он ненавидел сегодня больше прежнего.       — Год, даже не верится, — тихо сказал Веня. — Ты как сам? Как Ника, Саша?       — Ты знаешь про Машу? — спросил Марк и сел за круглый стеклянный стол.       — Знаю. Приехать после сессии хочу.       Марк почувствовал, как все изнутри натянулось от слова «сессия», и вовсе не потому, что он так и не понял теорему Ролля.       — Как ты себя чувствуешь? — сказал Марк.       — Хуево выгляжу, да? — ответил Веня с улыбкой в голосе и развернулся. — Осень была тяжелая, работы дохера, разорвешься.       — Это все из-за наркотиков?       Он усмехнулся, и на миг показался куда живее прежнего. Показался, да вновь обратился призрачной оболочкой себя самого.       — Наркота — это всегда следствие, а не причина, Марк.       — Ты вообще не потребляешь?       — Травку ты в историях видел. Сигареты. Все. Даже кофе не пью.       — Хорошо, — тихо ответил Марк и замолчал.       Травка, сигареты — это хорошо, это не всевозможные порошки, которые нюхал Веня на его глазах.       — Знаешь, я должен спросить, — заговорил он и оперся ладонями о тумбу позади. — Почему ты приехал? Ты же не хотел.       «Он издевается или реально об этом спрашивает?» — подумал Марк и закусил щеку. В памяти запела Василиса: «Может, мне тоже передознуться надо, чтобы ты испугался и был со мной?»       — Боялся, что ты умрешь.       Марк сам удивился тому, как легко признался в этом. Наверное, потому, что больше не чувствовал той бесконечности, которая когда-то была в его распоряжении.       — У тебя уже было такое? — спросил Марк следом и взглянул на Веню. Он внимательно смотрел в ответ.       Что-то точно поменялось в его глазах, но не прямо в эту секунду, а раньше. Радужка и зрачки как бы вздрагивали, белки чуть вышли из орбит, веки опустились ниже обычного, что придавало взгляду напряженное и вместе с тем усталое выражение.       — Было. Не так, как в тот раз, до больницы не дошло.       — И часто так?       — Марк…       Веня опять усмехнулся, но не продержал улыбку дольше нескольких секунд. Уголки губ скатились вниз, дернулись вверх и упали. Когда-то за эту насмешливую улыбку Марк готов был простить все, и простил бы снова, только бы Веня по-прежнему мог носить ее.       — Год назад ты говорил, что знаешь, что делаешь. Вень, я не вижу больше этого.       — Год назад всего было меньше, понимаешь?..       — Ты мог умереть, что еще тут понимать? — перебил Марк, повысив тон. — Это сейчас травка, у тебя сессия скоро, которую ты ни разу без фена не сдавал.       — Марк, не парься за меня...       «Да жив и збс, че ты», — прострелили память воспоминания о ночи, когда Веню откачивали от передозировки. Он действительно нихуя не понимает. Марк резко отодвинулся от стола, встал с места и заходил по гостиной петлями. Не уходить, уходить нельзя. Сессия — это марафон амфетамина. А чего ты хотел, разве не видел, как он торчит на чем попало? Фальшивое расширение сознания, химические формулы, теорема, которую не нужно доказывать. В эту сессию Веня умрет. Марк пытался дышать ровнее, глубже, лишь бы успокоиться, но разум раскалывался от слов Вени, путался в воспоминаниях, метал факты и замыкался в убеждении, что ничего не поменяется.       — Ты реально не понимаешь, что с тобой происходит?       Плечи трясло, и голос едва слушался, задавая бессмысленный вопрос, а Веня по-прежнему стоял на месте и невозмутимо смотрел в глаза.       — Марк, я взрослый человек и сам разберусь со своими проблемами, хорошо?       — Это у нас семейное, да? Помоги себе сам, сдохни, зато все сам, — с нервным смехом сказал Марк и быстрым шагом направился в коридор за сигаретами.       Он схватил пальто, накинул его и ушел на балкон, закурил и стал судорожно думать, как пробить возведенную стену. Наверное, как-то так же себя ощущала Василиса всякий раз, когда пыталась достучаться до Марка. Кто вытащит Веню со дна — Лора, которая дважды подумает, вызывать ли скорую? До настоящего дна еще было, куда падать, главное — не допустить близящегося марафона. «Я же не могу остаться здесь», — думал Марк и жадно курил, а следом представлял, как прогуливает сессию, лишь бы быть рядом с Веней и вместе с ним избежать наихудшего. Переводиться в Питер — адски долго. Наконец, Марк воображал закономерный исход, видимый наиболее вероятным при всех обстоятельствах: гроб, восковое лицо мертвого Вени, рыдания и обмороки, горсть сырой земли. Слезы сами хлынули к глазам, Марк затянулся сигаретой и представил, как и его самого хоронят, и вместо привычной киноленты фантазии обратились в слайд-шоу в разводах от стенаний матери. Невыносимее всего было смотреть на Нику и Сашу, которым пришлось покупать черную одежду специально для двойных похорон.       Он вернулся в спальню и прошел мимо Вени, сидящего на краю кровати.       — Марк.       Собственное имя пригвоздило стопы к полу. Марк не мог выдавить и слова, голову наводнили флэшбеки, совсем другие комнаты, темнота, глухой пульс музыки за дверью и расплывающиеся фрагменты сознания. «Тебе нужно уйти отсюда», — отчетливо зазвучало в мыслях, как звучало в прошлую поездку. В тот раз Марк без оглядки послушался, но сегодня он просто не мог перешагнуть через будущий труп.       — Спасибо, что приехал. Я знаю, как ты этого не хотел, и прости, что надавил через мать. Я купил тебе обратный билет на ночь, если ты захочешь уйти, я пойму.       — Ты купил обратный билет на эту ночь? — выпалил Марк и развернулся к Вене.       — У меня есть, что тебе рассказать.       Веня поднялся и медленно пошел в сторону кухни. Он отодвинул один стул от стола, обогнул его и взялся за верхнюю деревянную перекладину на спинке второго.       — Сядь.       Голос переменился, стал ниже, словно диктовал заклинание приказа, и Марк молча сел за стол. Веня не сразу заговорил, будто выжидал, когда вспышка уляжется окончательно. Марк поймал себя на том, что объедает кожу вокруг ногтей, качает ногой, и тотчас прекратил, как если бы Маша дала подзатыльник.       — Я знаю, что должен просить прощения, но это ничего не изменит. Я хочу сделать все как надо, понимаешь? — Веня сощурился, выискивая взглядом туманное понимание, о котором говорил, и затем вновь обрел изможденное выражение в своих чертах. — Ты, наверное, сейчас не поймешь меня, но когда-нибудь потом… Мне жаль, что я впутал тебя в эту тему с наркотой и делал те вещи, из-за которых ты мог воспринимать все не так, как есть на самом деле. Я должен был остановиться раньше, но не смог, и я не хочу себя оправдывать тем, что был нетрезвый. Мне жаль, Марк, ты не заслуживал этого.       — «Не так, как есть на самом деле», серьезно? Мы оба знаем, почему ты ответил мне, когда я поцеловал тебя.       — Марк, я даже не помню, под чем был тогда.       — Да, давай, скажи, что ты обдолбался и это ничего не значило. А все те разы, когда ты трогал меня — что, тоже был обдолбанный?       — Я не должен был делать этого. И это тоже ничего не значило.       — Не должен, — повторил Марк, — но зачем врать себе самому?       Веня замолчал, пристально и устало смотря на Марка. Может, ничего и не стоит рассказывать, слова и без того уже оставили в нем неизлечимые раны. Останется ли от него хоть что-то в конце этого разговора?       — Я уехал в Питер, чтобы быть далеко от тебя. Я надеялся, что расстояние и время все исправят, но когда мы опять встретились, все полетело к чертям.       Веня вновь затих; глаза его остекленели, обратившись в витражные осколки. Лицо все сильнее напоминало восковую маску, и тон поблекшего голоса терял выразительность с каждой новой фразой.       — Моим первым наркотиком, не считая травки, стала таблетка экстази. Я тогда подумал: «Вау, есть что-то мощнее этого», — Веня перешел на шепот.       — Вень, — вырвалось из Марка, он потянулся вперед, но Веня отпустил стул и сделал шаг назад.       — Я эту хуйню начал, и я должен ее закончить.       — Не поступай так со мной во второй раз, — дрожащим голосом произнес Марк. Глаза Вени заблестели, но говорил он твердо.       — Я сделал предложение Лоре.       Марк завис, рядом не было Василисы, которая бы щелкнула пальцами и оживила его. Он дробил услышанное на буквы, терял их смысл и заново осознавал, кто он такой, где находится, что за человек перед ним и кто такая Лора. Затем, когда образы вновь стали знакомыми, воображение нарисовало белое платье, Лору в нем, Веню в смокинге, все как надо, цветы, вы готовы взять в законные жены, марш Мендельсона, постановочные фотографии, дети, дети, дети, мы будем охуеть как счастливы, а ты просто родился Марком Маралиным.       — И что, ты женишься? Заведешь семью? Будем делать вид, что ничего не было?       — Марк, я хочу, чтобы у тебя была нормальная жизнь.       — Этот ебаный цирк со свадьбой ничего не изменит.       — Этот ебаный цирк ничего не изменит, — с обессиленной улыбкой сказал Веня и закивал. — Ты все обязательно поймешь. Потом.       Марк уже понимал достаточно, но не мог объяснить себе этого. Может, знай он Василису годы вместо недель, он бы тоже сделал ей предложение, даже если в голове, кроме нее, застрял кто-то еще. Я все равно это не проверю.       — Ты любишь ее? — спросил он.       — Она — это лучшее, что было в моей жизни. Я знаю, ты злишься на нее за тот раз со скорой, но она запаниковала. Она быстро нашла парней, которые спустили меня вниз, чтобы скорой не пришлось подниматься в квартиру с кучей пьяных и обдолбанных людей. Так даже удобнее заносить в тачку было. Если ты хочешь на кого-то злиться — злись на меня, Марк. Лора даже ничего не потребляла, пока я ей сам не предложил. Она очень переживает за меня… Я пообещал ей разобраться со всем дерьмом. И моя любовь к тебе, Марк, — это дерьмо.       Марк почувствовал себя тем маленьким мальчиком, у которого Надя опять забрала собачку в детском саду. Марк больше не был маленьким мальчиком, который мог пожаловаться маме, и она бы его пожалела. И все же он чувствовал себя так, словно у него забрали вообще все игрушки, забрали мать, и он остался совсем один.       И снова — пальто, сигареты, балкон, бессмысленный и тусклый свет. Между зданиями виднелась дорога, по которой проезжали автобусы и машины. В потухших окнах напротив отражались огни фонарей, фар и охра стен. Марк выкурил две подряд, не прекращая вращать в мыслях последние слова Вени. Так вот, как это называлось, все, что было внутри. То, что заставило почувствовать себя живым впервые после переезда матери и отца. То, чего Марк столько времени не замечал, и от чего затем не знал, как избавиться. Везде третий лишний. «Кому нахуй ты сдался?» — думал Марк и глотал слезы, стекающие по щекам крупными каплями. Наверное, ночной обратный билет еще пригодится.       Марк простоял на январском ветру до тех пор, пока не стал замерзать. Он вернулся, повесил пальто и на ватных ногах вошел в кухню, где пахло знакомым хвойным ароматом. Веня вдохнул дым из пластиковой бутылки.       — Будешь? — спросил он искаженным голосом, будто говорил за толстой стеклянной стеной. — Гаш.       Какая разница?       Марк слабо кивнул и подождал, пока Веня вновь наполнит бутылку плотной молочной пеленой. Руки механически забрали бутылку, губы обхватили горлышко и легкие прогнали дым внутрь. Марк едва сдержался, чтобы не закашляться. Едкая смесь обожгла глотку, и все тело стало вдруг тяжелым, а кожу начало покалывать. Он выдохнул, затянулся во второй раз. Голова полегчала, пальцы сами забрали сигарету, которую Веня достал из бутылки. Прожженная ляпка покоилась на дне вместе с пеплом, где-то там же осталась ясность сознания.       Крыло куда сильнее, чем того бы хотелось, — то ли от смеси с никотином, то ли алкоголь наложился, черт знает, но Марк ощущал себя примерно так же, как в начале кислотного трипа. Нет, визуально ничего не менялось, слуховые галлюцинации отсутствовали, зато ощущение пространства выбивало из трезвости напрочь. Марку виделась кухня то ужасно маленькой, то слишком большой, и даже зафиксировать ее в какой-нибудь одной размерности не получалось. Мысли сплавлялись в сплошное черное месиво, в него стекали слова, которые говорил Веня, но которые Марк едва понимал и слышал с опозданием.       — Ты загоняешься. Тебе просто нужно расслабиться…       — Заткнись, — прошептал Марк и прикрыл глаза. Он опять сидел за столом, как понял, когда нащупал под головой твердую поверхность.       Дикий сушняк покрыл рот невидимой пленкой. Марк разлепил веки и насилу поднялся, добрался до тумбы с кувшином воды и налил стакан. Он пил жадно и неаккуратно, залил кофту и выругался, налил второй стакан и выпил его тем же образом. Марк стянул кофту, что-то выпало из фрагментов настоящего, и вот он вдыхает дым от следующей ляпки, потом — находит себя на тахте, свернувшись под пледом.       — Я принес тебе другую кофту.       Голос Вени казался еще дальше прежнего, и он сам казался бесконечно далеким, хотя сидел совсем рядом на краю. Веня откинул плед, и плечо сквозь ткань рубашки облепил холодный воздух. Квартира сделалась сущей криокамерой, и это тоже то ли казалось, то ли было на самом деле — Веня же предупреждал, что здесь дубак. Марк схватил его за руку, горячую, раскаленную, и прислонился к ладони щекой.       — Можешь просто… Побыть со мной? — пробормотал Марк. — Я все равно скоро уеду. И мы хер знает, когда снова встретимся…       — Я не думаю, что нам стоит встречаться в принципе, — ответил Веня и растер большим пальцем пробежавшую слезу по щеке. — У тебя есть Василиса и Тим, разве нет?       — Больше нет.       — Мне жаль, Марк.       Туман в голове чуть рассеялся, и Марка захлестнуло крайнее раздражение, острое ощущение уродливости каждого сантиметра окружающего мира и звенящая пустота в грудной клетке. Он будто доставал из себя лезвие, с которым ощущал себя полным, пускай и кровоточил изнутри, и вгонял руками Вени его снова, глубже прежнего.       — Как ты можешь жить с этой болью? — тихо спросил Марк.       — Это пройдет.       Он приподнялся на локтях, подполз к Вене, обвил его, прижался вплотную, сомкнув колени вокруг торса, и уткнулся в теплую шею. Веня не обнимал в ответ и не отталкивал, и то мерещился в дальнем углу гостиной, то являлся вблизи.       — Не встречаться вообще? Как ты себе это представляешь? — прошептал Марк и намертво сцепил пальцы на груди, под которыми ощущал учащенные тяжелые удары сердца, и переставал слышать свои.       — Никак, — ответил Веня и коснулся замка из рук. — Марк, отпусти меня.       — Я не хочу, — выдохнул он.       — Ты сам всегда бегал от меня.       — Я очень боялся, — сказал Марк и, немного погодя, разъединил пальцы. — Того, что может случиться между нами.       Он уже было смирился с тем, что Веня вот-вот выскользнет и уйдет, но вместо этого он повернулся лицом, уперся кулаком в диван и склонился. Слишком близко для того, чтобы это не было сном. Мир в то мгновение застыл, и даже городской шум примолк. Разум спрятали в светонепроницаемую коробку, и Марк пытался найти в темноте выход, но не мог пошевелиться.       — Правильно боялся, — прошептал Веня с обжигающим выдохом, касаясь губами приоткрытого рта Марка.       Он больше не чувствовал себя пустым, снесенным до основания, ему хватало и этих жалких подачек, чтобы легкие обуял мучительный пожар, голову до тошноты закружило и холод квартиры наконец отступил. «Сейчас ты тоже под чем-то или это по-настоящему?» — Марк никого не спрашивал, одни догадки наслаивались на другие, забирались под кожу, растекались вдоль вен. С Тимом и Василисой это было иначе, без животного страха, но больше с ними ничего не будет, — с этой мыслью Марк вновь и вновь искал губы Вени, дрожал, забывал дышать и урывками глотал воздух. Так же дрожала Василиса, когда лежала между Марком и Тимом, только в отличие от нее Марк так и не смог вымолвить «нет», и Веня не спрашивал, все ли нормально. Он едва отвечал поначалу, прежде чем сорвался окончательно и, как год назад, притянул к себе за талию, навис и вдавил в стену позади. В прошлый раз вместо стены было окно. Лопатки и затылок упирались в нее и ныли, но Марк ничего не замечал и держал лицо Вени в ладонях как фарфоровую синицу.       Марк знал, что Веня в любой момент их остановит, что ничего больше этих кратковременных срывов не будет, и от того без конца впивался в его губы, бился за каждую секунду, которой, возможно, больше никогда не случится. Мы не могли притворяться еще дольше, что этого не будет. Веня не трогал пуговицы на рубашке или пряжку ремня, перестал сжимать пальцы на талии и пробежал ими по ребрам, груди и отогнул воротник. Следом за прикосновениями, как поля одуванчиков в мае, распускались мурашки. Чем больше Марк сознавал сквозь дурман, что это все наяву, тем острее в нем кололись сомнения, сгорающие в ответных поцелуях и вздохах, и тем быстрее в теле разливалась истома. Мимолетные воспоминания о том, сколько раз Марк лишь воображал все это, подталкивали к самой кромке разума, где начиналась вечная тьма. Он провел стопой по внутренней стороне бедра, сдвинул ближе к паху, — Веня крепко обхватил рукой лодыжку, не позволяя зайти дальше. Все? Марк впустил в себя предчувствие очередного поражения, раскрыл губы и углубил поцелуй, но не встретил никакого ответа. Он чуть отстранился, замер в ожидании и притих, и Веня вдруг тоже замер.       — Блять, — раздраженно выдохнул он и резко отпрянул, ушел на кухню, пряча лицо в ладонях. Его голос наконец зазвучал как есть.       Марк хотел было спросить, что не так, но спрашивать об этом было ни к чему. Сердце бешено стучало, заходилось от проклятого репита в плейлисте кратковременной памяти. Тело все так же лихорадочно содрогалось, тепло испарилось вместе с Веней, и зима вновь стиснула свои объятия. Только губы до сих пор горели, как всегда горели от особенно долгих поцелуев, разве что сейчас это напоминало ожоги от кипятка. Губы больше всего желали вновь соединиться с чужим ртом, замолчать и лишиться нужды говорить, а все остальное тело молило исчезнуть.       — Прости, — прошептал Веня, прежде чем задохнуться во всхлипах.       В первый и последний раз Марк видел, как Веня плачет, когда он изменил Лоре и приполз вымаливать ее прощения на коленях. Не за то, что поцеловал Марка, за кого-то другого. Марк подумал, будет ли Веня так же ползать теперь и простит ли его Лора. Марк медленно подошел к нему и обнял за плечи, и больше не шевелился, пока грудную клетку не перестали схватывать надсадные всхлипы. У самого на глазах не выступило ни одной слезы. Сколько бы ни тряслись руки, вуаль наваждения спадала, искры напрасных надежд гасли внутри.       Может, в другой жизни.       — Все в порядке, — сказал Марк. — Я успею на ночной поезд?       — Успеешь, — просипел Веня. — Он через три часа.       Марк расцепил руки и подумал, не выпросить ли номер в отеле, чтобы не возвращаться домой среди ночи и затем выдумывать для матери объяснения, что же случилось. В то же время Марк догадывался, что Веня наверняка позаботился об этом варианте и аккуратно донес маме, что поездка может и не сложиться. И все же целая неделя в одиночестве вдали от Москвы казалась всем, что нужно, когда ты нигде и никому не сдался.       Веня подошел к раковине, умылся и промокнул лицо бумажными полотенцами, скомкал их и бросил на тумбу.       — Прежде чем ты уйдешь, я хочу тебе кое-что показать, — прибавил он и залез на широкий подоконник возле холодильника, достал телефон из кармана. — Помнишь Елисея Ярого? Его еще Лис называли.