Спорынья

      Влада заплетает косички криво, у мамы с папой времени нет, все корпят над конспектами чужих детей. Василиса не видит растрепанную косу и держит папин зонтик за толстую ручку, прижимает к себе полиэтиленовый пакет с поеденной буханкой. На мизинце под ней болтается связка ключей. От продуктового магазина до дома, обнесенной оградой многоэтажки, идти всего три минуты, а дома — борщ со сметаной и свежие стрелки чеснока с дачи. Вася воображает, как ест хлеб с этими стрелками, и улыбается без молочного клычка.              За поворотом и рощей крапивы уже калитка. Возле двери копошится женщина с огромными сумками в клетку, мокнет под ливнем, что-то ищет в кармане. Василиса подбегает и открывает электронный замок, еще бы зонтиком поделилась, да роста в семь лет не хватает.              — Дай бог тебе здоровья, дочка! Всего тебе самого хорошего, замечательного, счастья, пусть у тебя все сбудется, чего бы ни пожелала, пусть семья твоя будет здорова, чтоб всего хватало у вас...              И пока женщина бесконечно чего-то желает и даже чуть кланяется, Василиса робко благодарит: «Пасибо, пасибо», вбирает в себя ее слова и трепещет от мысли, что все это пренепременно сбудется, как поют в телевизоре. И болеть никогда-никогда, прыгать с гаражей и ничего не ломать, никаких врачей, купить тот домик для Барби из книжки про кукол, жевать горы «Скитлс», никакой аллергии! Незнакомка утихает, бодро шагает к подъезду, и Вася топает резиновыми сапожками по лужам, и домой, домой. Зонтик опускает, кружится под дождем и прячется снова, смеется прерывисто, как плюшевая мышка с голосовым моторчиком, подаренная папой. Папа сказал: «Она смеется так же, как ты». Вдруг вспоминается, хочется, как там на выпускном в садике было, и тонкий голосок звенит в белом шуме:              — Прекрасное дале-е-еко не будь ко мне жестоко, не будь ко мне жесто-око…              Василиса обошла несколько запотевших рюмок, схватила кожаную петлю, свисающую с потолка, и задвигалась в такт ремиксу на «Мокрые кроссы». За баром сидели мужчины, они улыбались, глядя на Бестужеву, но сегодня она никому не улыбалась в ответ. Сегодня она надела шорты вместо юбки, облегающий вельветовый топ с длинным рукавом вместо толстовки со свободным срезом. Сегодня она платила сама за себя, курила свои сигареты и ни с кем не знакомилась, сбрасывала с талии чужие руки и смотрела в глаза не дольше пары секунд.              Сколько этим мужикам? Лет за сорок? Им нравится видеть девочек восемнадцати-двадцати лет, когда они танцуют на барной стойке и снизу можно увидеть их бюстгальтер, контур нижнего белья, просвечивающий сквозь тонкие колготки. Пусть девочки напиваются до той степени, что сами начнут раздеваться, целовать соседних девушек, так легко согласятся пойти в ближайший отель или просто сесть за столик и позволят трогать себя за бедра. Животным за баром нравятся пьяные девочки, но ни один из этих мужиков не хотел бы видеть свою дочь здесь. «Ты слишком много думаешь», — пронеслось в голове Василисы, и она заметила, как на нее смотрит девушка у петли справа. Если бы это все происходило несколько месяцев назад, Бестужева бы поддалась этой маленькой игре на публику и тотчас забыла, с кем целовалась. Сегодня все было по-другому, и алкоголь вместо нужного забвения и веселья давал парадоксальную трезвость и окутывал душу смогом хандры, из-за которого каждого прохожего пьяницу норовило спросить, а чего такая грустная.              Василиса проскользила взглядом по улыбающейся танцовщице и никакого азарта не почувствовала. Два парня увели покачивающихся девушек к выходу из клуба. За одним из столиков пара чуть ли не занималась сексом, до того активно незнакомка извивалась, сидя на бедрах партнера. Василиса пробежала глазами по толпе в поисках Тима, который бы забрал ее отсюда. «Блять», — с горечью выругалась Вася про себя, в тоске по Тиму прорезались и мысли о Марке, нахлынули и обволокли ненароком, когда Бестужева заметила очередной поцелуй взасос. Она присела на корточки и соскочила на пол, заказала стопку текилы и, не морщась, выпила ее залпом. Время лишь близилось к полуночи, еще есть время убраться отсюда.              Кто-то схватил Василису за плечо, пока она шла в сторону гардероба. Она даже не стала вслушиваться в то, что ей пытались сказать, резко отдернула руку и высвободилась. Преследователь спустился по витой лестнице, Вася забрала пальто и узнала магистранта из общежития, где прожила несколько месяцев до отчисления.              — А, Дань, это ты, прости, — пробормотала она и приобняла его.              — Васюшка, ты че это, одна по клубам ходишь?              — Не поверишь, с сентября тут не была.              — А, у тебя ж этот, парень появился. А ты чего без него?              — Да он у себя в городе, завтра приедет. Это я так, выпить хотела…              — А чего так рано уходишь? Хочешь, еще выпьем.              — Да мне хватит.              — Уверена? А то грустная такая, смотреть больно. Не виделись сколько, расскажешь, что там и как у тебя.              — А потом мы поедем в общагу трахаться? — выпалила Василиса, вспоминая, чем обычно заканчивались в прошлом тусовки с Даней. До секса так и не доходило, но все стремительно к нему шло всякий раз с алкоголем, и если бы не судилище незадолго до выселения Бестужевой, то все бы закономерно случилось.              — Обижаешь, Васюшка. Я, вообще-то, по-дружески, — с веселой интонацией ответил Даня и пошел следом, когда Вася накинула пальто и двинулась к выходу.              — По-дружески хочешь споить меня, ага. Хорошего вечера, Дань.              — Да ты чего злая такая? Васюшка, столько не виделись, а ты так встречаешь.              Василиса молчала, сцепив зубы, вылетела на улицу, Даня и в рубашке нагнал.              Да потому что молчал ты, как и все, молчал, когда Дёма меня помоями поливал и шлюхой называл.              — Дань, там куча готовых, — сказала Василиса и закурила на ходу, махнула в обратном направлении. — Буду я тебе верить, что ты не потрахушки на ночь себе ищешь.              — Ладно, ладно, — тише ответил Даня. — Сигареткой угостишь?              — Держи.              Василиса сморгнула набежавшие слезы, протянула одну сигарету и пошла дальше к метро.              — Ты проще будь, Васюшка. Меньше грустить будешь. Рад был увидеть тебя.              — Ага.              Толпа, каменные лица тех, кого считаешь друзьями, — шаги Дани исчезали позади, а память живо набрасывала одну из последних встреч с ним и другими «приятелями» из общаги. «И зачем я тогда слушала его, взяла бы да нахуй послала и ушла», — думала Василиса и вспоминала получасовой монолог от Демы, носившего негласное звание «бати этажа». «Я когда услышал, как ты тихо под гитару поешь, как стихи свои читаешь, сразу понял, что ты особенная. Но ты не особенная, ты просто шлюха», — одни из немногих слов, которые Вася помнила. Остальные — о, их было много, — куда-то испарились, стерлись или остались среди склеенных страниц. «А сначала ты даже не был уебком», — Василиса не сдержала смешок и затушила сигарету о мусорку возле входа на станцию метро. Все они сначала хорошие. Быстро-быстро сбежала вниз, по эскалатору — надо успеть еще пересесть — и заскочила в последнюю секунду в вагон.              — Про кого ты стихи пишешь? — спрашивает Дема и слабо сжимает лодыжку.              Василиса прислоняется мокрой щекой к груди, обтянутой черной футболкой, обнимает себя за колени, сидя на постели вместе с Демой. Еще неделю назад стеснялась бы, а он приручил, как дикого пугливого котенка подобрал в курилке за общежитием, заплаканного и ничего не понимающего. Накормил гречкой с тушенкой, угостил стаканом портвейна, дал гитару и слушал до рассвета.              — Это парень мой первый. Мы расстались две недели назад, и так, типа, и должно быть, но мне так хуево без н-него, я жить н-не хочу...              — Ты дрянь молодая красивая, куда умирать собралась? — Дема говорит тепло и вполголоса, так, что пожить еще один день можно.              Бестужева вынула телефон из кармана, открыла «инстаграм» Лили и пролистала последние фото с новым парнем, дурацкие подписи про любовь. Промотала до прошлого года и наткнулась на фотографии с Лисом, нажала и перешла по отметке на его профиль. Лис нечасто обновлял его, и за год мог выложить всего несколько снимков. Вася листала виденные тысячи раз посты — Саграда Фамилия, Пизанская Башня, Лувр, солнечные пляжи, небоскребы ночной Москвы-Сити, сборища в основном неизвестных людей, — и как никогда сильно жалела, что не заходила на страницу Лиса черт знает сколько времени. «Следующая станция Полянка. The next station is…» — раздался женский голос из динамиков, и Василиса помчалась на Арбатскую, где пересела на другой поезд.              Среди гостей на семнадцатом дне рождения одно из лиц показалось знакомым, хотя всех остальных Вася никогда не видела вживую, не считая двух друзей Лиса. Она видела это фото не впервые, но лишь теперь знала, кто скрывается в отметках под ником veinaniev: Веня выглядел куда более юным, чем на последних фото, еще не носил длинные серьги в ухе и не успел перекраситься. С темно-каштановыми волосами до плеч он ужасно напоминал Марка в некоторых ракурсах, и Василиса приняла бы Веню за него, если бы не родимое пятно на глазу и рассказы Марка о позднем и резком росте. «Мир тесен», — пронеслось в голове, затем напали слова про возможную слежку. Общаются ли Веня с Лисом до сих пор? Вася листала фотографии дальше, и в пятнадцатом, четырнадцатом годах находила Веню, но с шестнадцатого его уже не было в ленте. Наверное, тогда переехал учиться в Питер.              Василиса выписала переменные еще раз: Веня знает ее соцсети, знает Лиса; с Лисом она встречалась с шестнадцатого года и рассталась осенью семнадцатого; совместных фотографий Лиса и Вени нет третий год. Василиса вернулась к самым последним публикациям Лиса, провалилась в лайки и заметила там Веню, проверила еще несколько постов и повторила то же на его профиле и Лилином. На ее странице никаких следов Вени не было. Лиля принадлежала только к нижегородской компании, в которой вращался Лис, когда приезжал на лето к бабушке и дедушке. Дом Лиса, пускай и без прямой связи на метро, располагался в получасе езды от района, где жили Марк и Веня. Он учился с Лисом? У них были общие знакомые?              «Лис говорил ему обо мне? Что он мог рассказать?» — задумалась Василиса, и Веня с течением мысли превратился в бомбу замедленного действия. «Это все месть за то, что я бросила тебя в Нижнем Новгороде, да, Лиль?» — Бестужева не злилась, слагала все известное и выводила ответы в летних грозах и сорванной ленте «Выпускник 2017». Если жизнь и правда была бумерангом, то сейчас она врезалась в горло. Боже, все можно было закончить гораздо раньше. Например, не слушать бредни Тима об отношениях втроем и настоять на расставании. Рассказать Марку, что произошло в ту ночь, когда появилась Чуча. Рассказать об этом Тиму и задвинуть очередную потрясающую историю в прошлое. «Марк просто дал тебе повод все бросить», — сказала Василиса самой себе, вышла из поезда и зашагала к выходу со станции. Вот и хорошо, если Марк узнает обо всем от Вени. Быстрее забудет.              что ты скажешь       когда от меня ничего не останется       в твоей хорошенькой голове              Выключенный экран, новая сигарета на улице, пустая автобусная остановка. «Сам, поди, с Веней в очко долбится», — подумала Василиса и застыла в мыслях, как она и Марк будут смотреть в глаза Тиму. Она представляла, как он пускается в разочарованные речи, как гаснет искра во взгляде, как он рвет рисунки — почему-то обязательно вот так громко, неумолимо. «Я расскажу ему все завтра», — решила Василиса, хотя обещала подождать с разговорами до конца сессии, выронила окурок и села в автобус.              я пробираюсь по гнилому полю разлуки       где взойдет мое одиночество       что он скажет       когда я вырою мертвую любовь       и зарою надежды и чувства              «Хуйня, любовь — это и есть чувство, что ты там роешь», — заключила Васенька и прислонилась виском к холодному стеклу. Она было порывалась вернуться к заметке и написать что-то о вкусе пепла на губах, но переборола себя. Это как зуд, сезонная аллергия, началом которой служит обязательно что-то плохое. Надо записать, потом позвонить Полине, но в этот раз без Полины. Вениамин Маралин — это тайна, которую нужно беречь, даже если Марк уехал к нему. Бред. «Я все расскажу завтра, — подумала Василиса. — У нас обоих было достаточно времени».              Она проверила СМС и диалоги в соцсетях, но ничего напоминающего Марка не увидела. Если Веня что-то знает, наверное, он рассказал обо всем еще вчера вечером, когда Марк только приехал. Веня мог бы сделать это и раньше, но, кажется, выжидал подходящего момента. Горло стянула тошнота.              Ты опоздала.              Тим вновь пропал из онлайна, в последний раз был седьмого числа. Вася хотела позвонить, но вспомнила о разнице во времени. «Я хочу остаться одна в очень маленькой, маленькой комнате», — думала Василиса очередными строчками, выходя из автобуса. Возле дома опять замело, она выкурила еще одну сигарету и вернулась в квартиру. Дверь в комнату соседей оставалась приоткрыта, сегодня там никого не было и, наверное, больше не будет.              — Доброй ночи, Вась, — сказал Арчи. Он стоял в особенно скрюченной позе возле плиты, следил за туркой с кофе. Не засыпал вопросами с порога — значит, устал со смены.              — Доброй.              Иногда на ночь глядя или с утра пораньше они здоровались и, не сговариваясь, оставались призраками друг для друга. Василиса повесила пальто и стянула ботинки, ушла в ванную и закрылась, приблизилась к зеркалу и уставилась в темное отражение. Лампочка на потолке доживала последние дни, заливала все глухим землистым светом. Ванная комната в этой квартире всегда казалась слишком большой, здесь поместились бы штабеля Василис Бестужевых. Она вспоминала, как в прошлом феврале на вон той стиральной машинке трахалась с парнем, который клялся в любви на второй день знакомства. Отношения продлились пару недель. Вася улыбнулась и беззвучно засмеялась, вымыла руки несколько раз и оставила воду включенной, засунула два пальца в рот, протолкнула их так глубоко, что зубы уперлись в костяшки, но, как бы ни старалась вызвать рвоту, ничего не получалось.              Что-то внутри щелкает, когда мне очень плохо, и я туда еду. Что-то не щелкало. Василиса взяла пару ватных дисков и смочила их мицелляркой, сняла стрелки и половину красного тинта с губ. Под ноги упал топ, заношенный белый бюстгальтер с желтоватыми разводами, шорты Полины, рваные на больших пальцах колготки и черное бесшовное белье. Кожа вмиг покрылась мурашками, которые Василиса согнала горячим душем. Квартира Лиса давно стала могилой, а Лис в ней — покойником, и каждый новый поцелуй с ним становился холоднее, бесплотнее предыдущего. Той ночью в ноябре он напоминал угасающую тень, как будто что-то внутри Василисы прекрасно знало, что это ни к чему, что ничего с Тимом и Марком не закончилось, наоборот, лишь началось. «Какая разница, — подумала она, — Тим все равно не простит».              После душа Бестужева надела длинную футболку Карельского, которую однажды выпросила у него, и вернулась в комнату. Уведомления на телефоне взрывались от входящих сообщений от Даши:              «Василиса привет!!!»       «ты не знаешь что с Тимом случилось??»       «он вчера очень поздно домой вернулся»       «с мамой поссорился сильно но они всегда ссорятся»       «в комнате весь день лежит ничего не ест»       «разговаривать не хочет»       «я его давно таким не видела»       «вы завтра встретитесь??»       

«привет, Даш!»

«честно не знаю, когда мы с Марком уезжали все норм было»

«я Тима завтра встречаю с самолета, поговорю с ним»

«не волнуйся!»

             — Что с тобой? — прошептала Василиса и закурила прямо в комнате.              На звонки Тим не отвечал. «Марк поговорил с ним?» — Вася предположила следом, что он все рассказал Тиму про Лиса. Нет, стал бы Маралин выкладывать чужую тайну, если ее можно использовать? «Он же хотел встретиться со мной», — Василиса потушила окурок, убрала пепельницу на подоконник и залезла под шерстяное одеяло. «О чем с ним разговаривать? Снова слушать сплошное вранье? Он и фото с Веней, наверное, нихуя не выбросил», — внутренний голос не затыкался, смыкал на шее путы, не позволяя так просто уснуть. Василиса представляла, что бы Марк говорил ей при встрече, и с каждой новой фантазией все сильнее убеждалась в том, что никакой встречи быть не должно. В конце концов, как он сказал: «Так будет лучше для тебя». Бестужева давно поняла и сама, что некоторых людей нужно обходить стороной, и Маралин принадлежал этому гадкому множеству. Богатенькие московские мальчики еще никогда не делали Василису счастливой. Как будто кто-то другой смог. Они привыкли получать свое без особых усилий, играться и бросать, едва надоест. И все же она вспоминала дни и ночи в Перми, сжималась под одеялом от холода и хотела вернуться, что-то переставить, поменять, предвидеть, чтобы седьмого числа Марк не уехал в Питер. Она запустила руку под подушку, достала перстни и кулон с Человеколосем и перебирала их в пальцах у самого сердца до тех пор, пока сон не навалился на веки.              Василиса стояла на бесконечной черной сцене, яркий чистый свет озарял белую кожу, изрешеченную сквозными ранами, мягкая дымка окутала нагое тело. Кровь запеклась и выглядела совсем темной. Василиса с запалом о чем-то говорила, но ни звука не проливалось изо рта ее, она бросалась то к одной половине несуществующего зрительского зала, то к другой. Гул, точно принадлежащий комбо-усилителю электрогитары, перекрывал всякие попытки говорить, кричать, и лицо исказила гримаса ужаса. Пальцы рук впились в солнечное сплетение, расцарапали кожу ногтями до мяса, костей, плесневелого огрызка на месте сердца. Василиса почувствовала бархатистое прикосновение кончика карандаша: он то перекрывал гнилостную плоть, то сшивал края штрихами, пока, наконец, не заменил ее лепестками роз — таких, какие дарил Марк.              Бестужева проснулась ужасно рано, когда ночь еще не уступила рассвету. На соседнем диване посапывал Арчи. Вася так редко видела, как он спал, что почти перестала верить в то, что это вообще случается. Во рту пересохло, голова словно бесконечно шла трещинами. Василиса спрятала перстни и кулон под подушку, на цыпочках прокралась на кухню, где выпила пару стаканов воды, села на табурет возле стены. Внимание захватывал то дырявый линолеум, прожженный от кубиков кальянного угля, то покоцанный гарнитур, полупустая вешалка в прихожей, приправа «Жидкий дым» у плиты. Вася вспоминала, сколько раз возвращалась сюда, и очень старалась впустить в себя мысль о том, что вот-вот уже не вернется, да не лезло. Из всех временных пристанищ в Москве, двери этой квартиры Василиса открывала в десятки, сотни раз чаще прочих. Главное, оттянуть поиски нового дома еще на денек, а то голова наверняка лопнет от бурного воображения переезда.              Во второй раз Василиса уснула незаметно, прикорнув на сложенных руках на столе. Теперь ей ничего не снилось, и в следующий раз она открыла глаза, когда кухню наполнил вкусный аромат жареных блинов. На тарелке перед Васей медленно росла гора из них, рядом стояла кружка чая с клубящимся паром и вскрытая синяя банка сгущенки с подтеками по краям. Арчи вновь скрючился возле плиты.              — Доброго, — проскрипел он и зевнул.              — Добро-о-о, — Вася зевнула следом.              — Давно ты за столом не дрыхла, чего так?              — А я не знаю, воды пошла попить и тут отрубилась… Арчи! — Василиса встрепенулась и зашарила руками по столу в поисках телефона. — Время, время сколько?              — Половина двенадцатого. Спешишь куда-то?              Она подскочила и кинулась в спальню.              — Блять! Да мне ж в этот, Шереметьево надо, Тим прилетает сегодня! У него там в час, что ли, прилет… Нет, в три? Ебушки-воробушки…              Василиса перевернула все постельное белье, нашла под простыней телефон и зашла в чат с Тимом. Полчаса назад он отправил два сообщения:              «прости, что не отвечал»       «вылетаю»              — Сука, — раздраженно выдохнула Вася и быстро-быстро стала выуживать из шкафа одежду и одеваться. — Это я еще хотела встать пораньше, чтоб от Речного на автобусе доехать до аэропорта!              — Вась, — окликнул Арчи, когда Василиса вылетела обратно на кухню. — Ты сядь, поешь, все равно на такси поедешь.              Арчи был чертовски прав. Кроме как на такси, Бестужева не имела ни малейшего шанса добраться до аэропорта вовремя. Она наскоро умылась, едва подкрасила ресницы комкающейся тушью, доживающей последние дни, и села за стол. Василиса жевала сладкие блины со сгущенкой, вспоминала, как их готовил Марк в Перми, как он готовил их дома в Москве, как засыпали втроем с Тимом впервые, как дождь бил в лицо и воздушные шары. Слезы сами выступили на глазах, а плакать нельзя — тушь потечет, и Вася часто-часто моргала, глотала острые глыбы в горле вместе с едой. Она вдруг страшно заскучала, до колкой боли в груди, на миг задумалась, может, все же поговорить с Марком, но сразу одернула себя: «Ты просто оттянешь неизбежное на какие-то дни, чтобы этот заносчивый придурок опять расстроил тебя».              — Как с Тимом и Марком дела?              Василиса проглотила кусок блина, не жуя.              — Все сложно… Я правда не хочу сейчас про это говорить.              — Да я заметил, ты в клуб вчера одна ходила. Ты бы так не делала, опасно же.              — Арчи, я больше полугода прожила одна в квартире с толпой мужиков.              — Со съемом-то разобралась?              Василиса прикинула, что с помощью Влады ей вполне хватит на комнату за пределами МКАДа или на койко-место, в крайнем случае — хостел. Пройдет месяц, в следующем Влада не поможет, а жилье за такие копейки, как в квартире на Веерной, больше нигде не найти.              — Разберусь, — сказала Василиса и вызвала такси самого дешевого тарифа. Даже эконом-класс ощутимо бил по банковскому счету несколькими пачками сигарет, а тут и целым блоком.              — Вась, про долг не забыла?              Или помощи Влады не хватит.              «Хостел, хостел», — повторяла про себя Василиса как формулу спасения, хотя перспектива променять жилье в квартире нисколько не радовала.              — Не забыла, — ответила Вася и перевела деньги, обещанные позавчера.              Она быстро съела еще два блина, залпом выпила остывший чай и вымыла посуду. Тарелка выскользнула из мокрой руки и ударилась о раковину, раскололась пополам. Влада говорила, это к счастью, а Василиса никакого счастья в работе банкиром и предшествующей беспросветной учебе не видела — одно вечно уставшее лицо. Или счастье все-таки в деньгах?              — Вась, я уберу, ты беги, — сказал Арчи, подойдя к раковине.              — Спасибо, спасибо!              Бестужева сполоснула руки и зашипела, слизнула проступившую кровь с указательного пальца и вынырнула из ванной в прихожую. Схватила пальто, обулась и выбежала в подъезд, хлопнув дверью по случайности. Жаль, Рамочка уже съехал, наверняка бы подвез, если не бесплатно, то с большой скидкой. Василиса молча перематерилась на себя за такси, дура такая, могла же будильник завести, лечь нормально, не пить вчера. Вы все равно расстанетесь, могла вообще не приезжать.              Наушников в карманах не оказалось, возвращаться — плохая примета, да и некогда. Василиса села на заднее сиденье желтой иномарки, поздоровалась с водителем и под «Американ бой, уеду с тобой» проверила входящие сообщения во всех соцсетях. Марк не пытался связаться через другие аккаунты. Странное затишье наступило на профиле Вени: его аватарку всегда опоясывала цветная полоска, но со вчерашнего дня она пропала. Вася не смотрела те истории в «инстаграме», хотя бесконечно боролась с желанием сделать это. Она открыла свои истории, сэлфи с утренней сигаретой, нажала на просмотры и заметила среди них Веню. «Он мониторит твою страницу», — Марк ведь предупреждал. «Закрыть профиль? Нет, пусть обмажется этими долбаными фотками. Очень интересно, кто же, блять, покусился на его дорогого Маркушу, что там за шлюха такая, бывшая Елисея Ярого», — подумала Василиса, ее затрясло, и тошнота прилила к горлу. Для пущего эффекта надо было сняться у Пушкинского сквера и в алом свете танцпола, тогда бы и Марк телепортировался из Питера в Москву.              Бестужева замерла со списком просмотров, пока мысли переметнулись к Тиму: «Что ты там рассказать хотела? Он пошлет тебя, как только услышит, что ты сделала». Василиса представляла его резким, огрызающимся, каким он был один-единственный раз в травмпункте. Она видела, как нарисованный фасад рушится, из-под обломков карандашных стержней проступает едва знакомый силуэт, и пары искр хватает, чтобы все поглотило вечно голодное пламя. Даже в ясно увиденном пожаре она не могла уловить Карельского, он высился над ее догадками и лишь снисходительно улыбался, стремительно исчезая в густом дыму.              «прилетел»              Такси прибыло ровно во время посадки. Василиса бросила «спасибо» и выскочила из машины, сама не зная, куда спешит, Тиму еще получать багаж. И на мгновение стало все равно на долги, утекающие с карты деньги, на истончающиеся дни до выселения, убогие объявления в онлайн-сервисах по недвижимости, да, Вася сорвется случайным рейсом куда подальше на последние тысячи рублей. В аэропорту она и правда зависла возле табло вылетов, прикидывая, куда бы хотела улететь, как будет искать жилье по доброте душевной, которая где-то там существует; устроится кем-нибудь, да хоть той же официанткой. Ничего в Москве, в сущности, не держало, кроме пары рук, которые Василиса вот-вот срежет. Она опомнилась, торопливо зашагала к зоне прилета, обещая себе, что непременно уедет отсюда, когда все закончится.              Тим казался ходячим мертвецом, сутулился сильнее обычного, но стоило ему заметить в толпе Василису, как губы сразу расплылись в улыбке, и он словно взмыл, так быстро шел навстречу, только взгляд все равно веял нерастворимой грустью. В груди Бестужевой поднимались теплые волны и, остывая, обрушивались на сердце, так что она не знала, чего бы хотела больше: сбежать или пойти вперед. Она так и застыла, с распахнутыми глазами в ожидании столкновения.              — Приве-е-ет, — тихо сказал Тим и притянул, прижал к себе. Он поцеловал Васю в макушку и погладил ее по голове. — Ты реально приехала… Я так соскучился.              «Ты правда хочешь все это испортить?» — подумала Василиса и крепко-крепко обняла в ответ.              — Я так сильно не буду, — засмеялся Тим, — не хочу тебе делать больно.              Вот бы он стиснул объятия, как пресс на автомобильной свалке, стер в графитовый порошок и превратил в кого-то другого. Надо ли говорить и делать что-то, если это причинит боль? Тим коснулся губами виска, скулы, ямочки на щеке, маленькой горбинки и провел тыльной стороной ладони по краю челюсти. Он потерся кончиком холодного носа о нос Василисы, припал к ее губам, и весь мир исчез за опустившимися веками. Прошли недели, а Карельский целовал будто впервые, так же хрупко и осторожно, как если бы целовал снежинку. Василиса снова боялась, как боялась больше никогда не услышать «ангел мой», и знала, что Тим больше так не поцелует.              Он улыбнулся c опущенными уголками рта и отстранился, пронзительно-серые глаза не брали взаймы цветов сегодня. Горячие пальцы гладили щеки, Тим словно любовался бесовкой напоследок, потому что вот так на нее уже не посмотрит. Не захочется. Он взял Василису за руку и повел к выходу из аэропорта.              — Даша волнуется за тебя. Говорит, ты дома из комнаты не выходил, не ел ничего… Тим, как ты?              — Да это так, фигня, не обращай внимания. Учиться пытался.              — Тебе нужна помощь с экзаменами?              — Да я порешал, — сказал Тим и шмыгнул носом. — Все норм, ваще не парься.              — А с рукой что случилось?              — Со Стасом гуляли, че случилось, — со смехом ответил Карельский. — Забей, главное, что живой.              — Вы всегда так с ним?              — Как карты лягут.              «Как карты лягут», — мысленно повторила Василиса, и ей на миг перестало быть страшно. Воля случая, все вверить в чужие руки, главное, не лгать, не молчать, будь что будет. Холодный ветер поднялся на улице и затих, мелкий снегопад поблескивал в ярком свете фонарей. Дорога перед аэропортом ни на секунду не пустела, люди без конца заходили в здание, выходили, садились в такси. Тим выкурил одну сигарету.              — Я знаю, ты просил поговорить после сессии, но я больше не хочу молчать об этом… Тим, помнишь, я звонила ночью в ноябре? — Василиса с горечью усмехнулась. — Конечно, ты ничего не помнишь, это же просто один пропущенный.              — Помню, — сказал Тим и затушил окурок о металлическую урну-пепельницу. Василиса отвела в сторону, где не толпились люди.              — Когда ты рассказал, что тоже целовался с Марком… Я говорила, что хочу побыть одна, но в своей голове уже все перечеркнула. Ты мне очень понравился, и я расстроилась, что все так тупо закончилось. Как анекдот какой-то тупой, оба поцеловали одного и того же человека… Помнишь, я тебе и Марку рассказывала про бывшего? С которым была всякая херня в постели, которая мне не нравилась. Это был мой первый парень, и мы по-дурацки расстались, из-за бытовухи. Потом я стала вспоминать его все чаще, пыталась его вернуть. Мы давно не виделись, когда ты появился, но чуть что, я опять сорвалась к нему. Я не знаю, почему туда поехала, каждый раз я будто пинаю чей-то труп… Мы поцеловались в тот раз, но он сказал, что ничего не чувствует, и я ушла. Ночью я смогла дозвониться только до Марка, и он забрал меня к себе домой. В смысле, на машине приехал, у него приложение такси глючило, а машина папина. Между нами тогда ничего не было, и он сильно злился, что я вот так… С телефоном разряженным где-то шатаюсь, еще Чучу ему пристроила, и машина папина... Тим?              Он внимательно слушал, никак не менялся в лице, точно знал обо всем наперед.              — Прости, что не ответил тогда.              — Нет-нет, ты чего, это я сама виновата! Это ты прости, что я молчала столько времени…              — Ты все еще его любишь? Того парня, — перебил Тим.              — Я не знаю. Если и люблю в нем что-то, этого больше нет. После него я думала, что меня уже никто не будет называть ангелом, мечтать со мной состариться, что больше ничего такого же чистого не будет. А потом я поняла, что это все гребаная идиллия, такого практически не бывает, и я точно не ангел… — Василиса проглотила комок в горле, Лилин шепот и набережную осенней Волги. Все выбор сделали, ничего как раньше не будет, понимаешь? А я не хочу другого, и не будет того, чего хочу, больше ни с кем. — Тим, ты считаешь меня шлюхой? — спросила Бестужева отстраненным голосом.              — Вась, это было после херни, из-за которой мы должны были расстаться. Ты сама говорила, что отношений втроем не бывает.              Тим закурил снова. Губы, еще алые от поцелуев, вздрагивали, как бы пытаясь что-то сказать, чего произносить не хотели. Каждое спрятанное слово опутывало шею Василисы, она все никак не могла угадать, что сделает Тим дальше, и ощущала себя вновь точно так же, как тогда в баре, перед Карельским и найденным фотоаппаратом.              — Я соврал вам с Марком насчет Ксюши. Мы не просто дружили в прошлом…              Тим замолчал в ожидании ответа.              — Видела фотки на ее странице, она очень красивая. Думаю, Марк тоже все понял.              — Мы с ней с детства дружили, я всегда приходил к ней, если чет плохое было. В десятом классе она учила меня целоваться, потому что у меня с девушками ничего не получалось, и она говорила, это из-за неуверенности. Потом мы по пьяни переспали, а у нее был парень, и я думал, она его бросит, и мы будем вместе.              Все сказанное медленно душило, проникало в глотку с сигаретным дымом и морозным воздухом, наполняло легкие щелочью. Василиса вздрогнула не то от холода, не то от мысли, что Тим жалит в ответ нарочно. Даша права, что-то точно случилось, и Вася не знала, хочет ли она говорить с ним после сессии, хочет ли знать нечто более страшное, чем встречи с бывшими за спиной.              — Она отшила меня, и мы сильно поссорились. Больше года не общались. В ночь седьмого, когда мы со Стасом напились, случилось кое-что очень плохое, я потом про это расскажу… Я бухой уехал в Екат, где она живет. Типа, я даже не помню, как покупал билет и все такое… Мы просто поговорили, но я что-то почувствовал глубоко внутри — или я все еще люблю ее, или это воспоминания.              Василиса взяла за руку и погладила сбитые костяшки, кожу вокруг корочки от ожога, которую до ужаса хотела содрать. Точно так же, как хотела содрать «люблю ее» со слов Тима и «я не знаю» со своих.              — Я понимаю, о чем ты, — сказала Василиса.              Тим строго посмотрел в глаза, кажущиеся кукольными из-за слипшихся ресниц.              — Я не буду врать, что мне похуй, как ты целовалась с кем-то другим. Мне больно, Васен… Я тоже налажал, понимаешь? Мы тогда с тобой и Марком не разобрались, что происходит между нами. Я должен был с вами поговорить нормально, это же я все начал, но мне было легче нихуя не делать.              А теперь мы разобрались, Тим?              — Я понимаю, почему ты поехала к бывшему. Типа, когда все плохо, ты думаешь, что раньше было лучше, и хочешь вернуться, и я сам такой же... Но, я думаю, не просто так все закончилось. И не просто так ты приехала сегодня.              Бестужева не верила себе, не верила Тиму, не верила, что они опять ставят запятую вместо точки, часто закивала, едва сознавая, на что соглашается. По крайней мере, Тим не требовал обещаний, не давал их сам, оставлял поле для маневра.              — Вась, ты что-то еще хочешь рассказать мне?              Я бросила Марка.              Ночью я ходила одна в клуб — ты бы ни за что не разрешил пойти, если бы знал заранее, и не понял, зачем мне нужно это. В этот раз все было по-другому, не так, как до встречи с тобой, и… Я просто не знаю, как все исправить.              До февраля надо съехать с квартиры, а у меня денег хватает только на хостел. Я не смогу платить за отдельную комнату каждый месяц.              — Нет.