Спорынья

      — Что? — на экране Бестужева оттолкнула от себя Лиса, с которым только что целовалась, и безуспешно попыталась забрать у него телефон. Лис держал его в вытянутой руке. — Что ты делаешь?       Марк смутно припоминал затерявшегося в прошлом приятеля Вени, Лиса, пару раз пересекался с ним на тусовках. Поло «Ральф Лорен», ходячая библиотека по истории Китая, какой-то бизнес у отца, вроде бы. Елисея Ярого Марк видел в компании другой девушки, но в те времена Василисы еще не было. Она же тщательно чистила публикации от фотографий с бывшими, и Марк подумал, как все могло бы обернуться иначе, как видео могло бы просто не существовать, если бы он один раз поговорил с ней про Лиса.       — Ты же любишь все документировать.       — Удали, пожалуйста, — прошептала Василиса. — Я сделаю что хочешь.       — А как же твой новый парень? Тот рыжий. Он бы очень хотел посмотреть на это. Давай, выложи в «инсту», как всегда это делаешь.       Лис говорил с запалом, даже с неким удовольствием — Марк не видел лица, однако слышал широкую улыбку в голосе. Она так разнилась с едва живой, поникшей интонацией Василисы, что казалась почти истеричной.       — Лис, пожалуйста.       — Я удалю видео, если ты останешься. Ты же для меня надела эти колготки?       — Удаляй.       — Это значит «да»?       Ладонь закрыла камеру на телефоне, видео оборвалось. Марк узнал по одежде, колготкам с имитацией чулок ту самую ночь, когда Васечка позвонила ему и попросила приехать.       Заплаканная, с потекшей тушью, изъеденными губами и совершенно потухшим взглядом, такой Василиса была не впервые. Так ли спасла ее Соня? О чем Василиса думала в тот момент — вспомнила о блохастом котенке на улице и бросилась к нему? Лис выгнал Васю посреди ночи? После того, как угрожал и пытался затащить в постель? Мог бы такси ей заказать, гнида. Сколько раз до встречи с Тимом Бестужева заявлялась к Лису, чтобы ее опять прогнали? Сорвалась же, стоило замельтешить на горизонте расставанию.       «Один-один», — кто-то ехидно объявил в мыслях, он же швырял Рому Люца на гололед и лежал с окровавленными ушами на коленях Майи. Марк перебирал слова бесовки, ее плач в трубке, сообщения в соцсетях и старался поверить хоть в одну букву. Нет от Тима секретов, значит?       — Вообще, это хорошо, что вы расстались. Я бы тебе так и так показал.       — Почему сегодня?       — Я сам неделю назад увидел. С Лисом на Новый год запизделись, он и рассказал. Я попросил скинуть видео.       Веня заблокировал экран. На том месте, где Василиса только что целовала другого, Марк увидел себя. Блеклое отражение вонзилось в него ядовитой иглой, вышивая знакомый узор из лжи. Не то чтобы Марк хоть на секунду усомнился, где же была Василиса той ночью, и все же внутри него сейчас выло точно так же, как выло после звонка и «нет никаких нас». Мертвые надежды, минувшие мгновения вспыхнули в унисон: Марк танцевал с Василисой тысячный круг у сгорающего на костре Вени, «помни, если что, мы с Тимом рядом», и Марк помнил, объятия размыкались, подсолнух распускался на перстне ко дню рождения, «останешься в нашей жизни надолго», и Марк бы остался, но прости, прости, прости, Василиса полушептала на балконе о земфировских сладких апельсинах и длинных рассказах, ветви терна пронзали ее насквозь, из груди вырывалась метель, «нет, я тоже любила по-честному», фотолента вплелась в едва ли существующие улицы и поля, мы никогда не найдем их, в красный кафель и боже, как она бесит. Вой оборачивался каждым тайным поцелуем, оставленным на теле, от ступней и до виска; каждым бугорком на зажившем ожоге; каждым прикосновением ледяных пальцев к корням волос, до мурашек-шипов на коже. Каждой черточкой штрихкода на шее, картин на голенях, каждой строчкой, написанной не для Марка, и каждой песней, спетой не для него. Внутри выло слишком громко для того, кто являлся в чужих отношениях лишь призраком, спрятанным за дверьми.       — Зачем он снимал это?       Веня молчал, и в его молчании сочилась долгая предыстория, разворачивались мизансцены и декорации, без которых понять, зачем это было, невозможно. Да нужно ли понимать это?       — Просто знай, что у них были… Сложные отношения. И Василиса нихуя не белая и пушистая.       — Открыл Америку, — фыркнул Марк.       — Ты же понимаешь, что потом случилось? После видео? Кому ты поверишь — Василисе или…       — Ее бывшему, серьезно? Ты так уверен, что они спали?       — То есть ты отрицаешь, что она до сих пор по нему сохнет?       — Нет. Но я знаю, что она больше не с ним.       Марк знал и то, что она не вернется к Лису, что ей нужна была та ночь, как Маралину нужен был билет в Питер. «Один-один», — повторил Марк про себя, он до одури хотел увидеть Василису, глаза в глаза, вот, мы же все понимаем, оба, хватит резать друг друга ментальными ножами, а уже поздно, а уже все, не надо.       — Тебе переслать? Тиму покажешь.       — Без тебя и сраных видео обойдемся.       Веня в задумчивости сощурился и на пару секунд завис с приоткрытым ртом.       — А ты втрескался, да? В эту шлюху?       — Сам-то кто? — выпалил Марк. — Если бы Лора хоть чуть-чуть ценила себя, давно бы тебя бросила. Не смей пиздеть что-то про Василису.       «Холодная голова, голова холодная», — зазвучала в памяти присказка Маши, но и ее Марк отринул.       — Называй вещи своими именами, Марк, — Веня осклабился.       — Еще раз назовешь ее шлюхой, и твоя помолвка полетит нахуй, я все устрою.       Он рассмеялся и зааплодировал, подвинулся к стене и кивнул на пустое место возле себя на подоконнике, закурил. Марк не шелохнулся.       — Прям влюбился, да? — сказал Веня с победной улыбкой, мол, теперь ты тоже понимаешь. — Не, она ничего такая, но не в моем вкусе.       — Еще бы в твоем была.       — Майя мне больше нравилась.       — Бля, даже не вспоминай…       Веня вновь рассмеялся и затянулся сигаретой, выпустил густую струю дыма. Марк достал сигарету из пачки красных «Мальборо», повертел в пальцах и засунул обратно. Он переставлял этот вечер и ту ночь на весах последствий и гадал, собиралась ли Василиса о чем-то ему рассказать, Тиму, спустя полтора месяца, как же, да не плевать ли.       — Так как вы поссорились? С Тимом и Василисой.       — Не твое дело.       Веня усмехнулся и немного подождал, прежде чем спросить следом:       — Будешь мириться?       «Какая, блять, разница?» — выругался Марк про себя. Затем он подумал, а вдруг Веня имел в виду другое. Марк посмотрел на него, но не нашел былой улыбки, и вдруг показалось, словно Веня потащил на дачный чердак пить сидр, они пьяные, истории про Майю все никак не закончатся. Правда, сейчас Марк зарекся о чем-то рассказывать.       Мириться с Тимом и Василисой? Карельский сразу пошлет, а бесовке и целого мира не хватит, чтобы простить.       Веня рассмеялся. Его смех ударялся о высокий потолок и стены, эхо мазало по ушам и придавало голосу мнимые полутона, выдергивало из воспоминаний и размышлений, бросало в реальность.       — А ты у нас выиграл звание мудилы года?       — Весь в тебя, — сказал Марк.       Веня набрал дым в рот и выпустил пару колечек.       — Кубик Рубика, тоже мне. С Тимом вы договоритесь, он же терпел тебя как-то до этого времени. Ты ж Маралин, пиздец разводить — наше все… Это цитата Маши, не смотри так. Почему я знаю, а ты нет?.. Не смотри, говорю. Ладно, это я только что придумал... А Вася, Лис говорил, стихи писала, значит, тонкая творческая натура. Тебе надо трогать ее душу. Вопрос в том, готов ли ты послать в пешее далекое свою гордость, а я знаю, что ты не пошлешь. Ты же поэтому и бросил Майю.       Марк молчал и вылавливал по нитям мысль о том, как он может коснуться чужой души. Любые идеи окажутся бесполезны, если Тим не примет его после всего, что случилось. Марк сознавал, что и сам бы себя не простил, и мечты о примирении с Василисой медленно рассыпа́лись.       — Лис любит ее или просто издевается? — спросил он.       — Она… Сильно ранила его. Это просто месть. — Веня вновь усмехнулся. — Знаешь, что смешно? Перед Лисом она стелется только так, а с тобой изображает хуй пойми кого.       В коридоре хлопнула дверь, и Марк вздрогнул.       — Лора? — прошептал он.       — Видишь, как круто, что я не взял тебя раком, — тихо ответил Веня, вскинул брови и развел руками. Взгляд его сделался взбудораженным, как будто он принял стимуляторы. — Неловко получилось бы. Или ты хотел наоборот?       «Это все опять не всерьез, — вспыхнуло в сознании Марка, — это никогда не было всерьез». Он стиснул зубы и почувствовал, как воздух тяжелеет, с потолка стекают тени кошмара, от которого никогда не проснуться. Лицо Вени в последний раз блеснуло оскалом, прежде чем исчезнуть. Марк отматывал часы назад, выходил из квартиры, подъезда, садился в машину, поезд, изо рта в бокалы лилось вино, и страницы раскрытой книги бежали от середины в начало. Марк выходил из поезда, держал в руке паспорт, но теперь не собирался никуда ехать. Все же было так просто — развернись и уйди, даже если приперся на вокзал. Веня же взрослый человек, наркоман с суицидальными наклонностями и без тебя разберется.       — Марк! Ты приехал, — слова Лоры звучали как отхода от нескольких доз экстази. Провал в бездну, из которой поможет выбраться время, на которое нет терпения, или еще большая доза, но экстази не жалует «догонялки». За новой таблеткой или чистым кристаллом следуют девять кругов ада.       Холодные с улицы руки, густой запах снега вперемешку с табаком, морозный поцелуй в щеку — все, что напоминало о Тиме и Василисе, но в чем ни капли них не было. Из черноты проступили очертания Вени, он обнимался с Лорой, смеялся и о чем-то с ней говорил, но Марк не мог расслышать и осознать ни единой фразы. На безымянном пальце блеснуло кольцо. Дыхание Марка перехватило, словно украшение застряло в горле.       — Марк, ты чего? — глухо раздался голос Лоры, она коснулась плеча. — Вень, вы принимали? Травой несет.       — Да мы по ляпке раскурили, его перекрыло просто.       — Откуда у тебя гаш? Мы же договорились, что ты только траву будешь.       — А это, типа, не трава?       — Я так и знала, что тебя нельзя одного оставить, — Лора повысила голос, затем спокойно сказала: — Марк, ты меня слышишь?       Звуки обрели прежнюю ясность. Марку померещилось совсем другое тело Вени, крепкое, каким запомнилось в прошлом. Спустя секунду иллюзия развеялась, в глаза бросились кости и впалые черты.       — Слышу, — безжизненно пробормотал Марк, развернулся и пошел в коридор.       — Как ты себя чувствуешь? — спросила Лора следом.       В памяти восстала картина того короткого звонка, где Лора тратила драгоценные секунды на панику и вообще допускала возможность не вызывать скорую для Вени. Поди и сама была под чем-то. «Она — это лучшее, что было в моей жизни», — услышанное сочилось слепым враньем, каплями кислоты прожигало дыры в полотне реальности. Нет, что за глупости, как она может быть лучшей, как она может быть лучше?..       — Лор, иди нахуй.       Шаги за спиной застыли, вместо них послышался шорох одежды.       — Марк…       — Марк, у тебя все нормально? — громко перебил Веня. Говорил он твердо, со стальной взвесью в интонации, с какой говорил редко, если злился при Марке.       Он промолчал и свернул в гостевую спальню, чтобы собраться и уйти как можно скорее. Позади послышались тихие голоса Лоры и Вени, стук наружной щеколды и затем настойчивое тусклое повторение «Веня, открой дверь». Быстрые шаги, Лора дернула ручку двери, еще раз, еще, все громче.       Веня зашел в комнату и толкнул в плечи так сильно, что Марк отлетел к стене в нескольких метрах позади и ударился спиной и затылком. Тупая боль окутала голову и лопатки, туман от гашиша частично развеялся в сознании.       — Ты щас пойдешь и извинишься, — ровным тоном произнес Веня, глядя на Марка стеклянными глазами.       Он усмехнулся и всмотрелся в лицо Вени в ожидании, что он вот-вот станет самим собой, тем, кто ни за что бы не поднял руку на Марка. Наверное, правила изменились. Лора ведь теперь невеста. Будущая жена. Будущая ма…       Марк схватился за полки шкафа и еле удержался на ногах. В левом ухе зазвенело, другие звуки в нем пропали. Щека и висок загорелись, расставшись с ладонью Вени. Мысль о том, что он не жалеет силы и готов швырять из стороны в сторону прямо здесь, игнорируя мебель с острыми углами, и по-нервному забавляла Марка, и навевала картины возможной летальной травмы.       — С какого хуя я должен перед ней извиняться? — просипел он, голос раздался будто сквозь толщу воды.       — Вот че она тебе сделала, Марк? Посылай меня нахуй сколько хочешь, Лора к тебе всегда была добра.       — Я ебать как тронут, — со смехом прохрипел Марк и поднял глаза на Веню. В голове и ушах немного прояснилось, когда взгляд споткнулся о трясущиеся руки. — Родилась она, вот че.       Марк всматривался в каждую шероховатость в мимике и жестах, возвращался к рукам, которыми Веня никогда не бил его раньше, кроме как в борьбе понарошку, и что-то без конца не сходилось. Что-то нагоняло десятикратный эффект зловещей долины, и дело было не в худобе.       — Ты накидался чем-то кроме гаша? — тихо спросил Марк и выпрямился.       Веня молчал непозволительно долго, взгляд его стал еще более воспаленным прежнего. Веня опять было двинулся, но Марк рефлекторно ударил его в скулу. Совсем не так, как ударил когда-то Тима, в теле словно сработал ограничитель. Веня стоял на прежнем месте, он склонился и оперся рукой о стену, подставил другую щеку. В одном он оставался таким же, каким был и год назад, и раньше, — так искусно выводить, вырывать людей из себя не научишься. Это в крови, в ДНК, это не испортят никакие вещества, они лишь будут подпитывать изнутри.       Опять в скулу, опять слишком слабо. Марку казалось, что он единственный чувствует боль — в кулаках, а Вене это все равно что щекотка.       — Ты даже этого сделать не можешь.       И все как на автомате, как во время единственной драки с Тимом, оборвавшейся на обмене по одному удару. В этот раз и сотни было бы мало. Веня точно ждал, когда Марк врежет по-настоящему. С каждым разом он бил сильнее, но все еще недостаточно для того, чтобы Веня отшатнулся, перестал нависать.       — Бей, блять, нормально.       Марк не умел драться — Веня не научил, Маша наказала беречь пальцы, пианист, как-никак. Странное наслаждение, точно такое же, как от вероятности насмерть приложиться об острый угол виском, сквозило и здесь, во вспоротом шве на правой ладони, в ноющих с непривычки суставах, нарастающем пульсе и черной вуали, накрывающей поле зрения. «Бей, блять, нормально», — вертелось в сознании по кругу, перечеркивая в зачатке мысли о том, что вообще нормального может быть в избиении другого человека.       Когда кровь хлынула из носа Вени, Марк перестал замахиваться. Он глотал воздух урывками, нечто незримое и бесконечно тяжелое навалилось на голову, стекло по плечам, и пальцы сами вцепились в грудки. «Нормально» — это глаза подвести у Лоры и тростью Машеньки избить Веню в танце под надрыв струнных симфонического оркестра. А это, конечно, так, жалкое зрелище. В правом ухе грохотали удары о дверь, приглушенные крики, ритм взбешенного сердца.       — Лучше бы ты сдох от передоза, — сказал Марк и сжал челюсти, чтобы не признаться в этом ни Вене, ни себе, но было уже поздно. Слова не были никакой мыслью, которую Марк успел бы поймать, пока она не соскочила с языка. Глаза напротив на миг расширились, и жизнь в них, та жизнь, какую Марк больше ни в чьем взгляде не видел, едва блеснула на фоне мутной радужки и красных белков.       Если я умру, тебе станет легче?       Больше никаких шквалов непрочитанных сообщений, отклоненных входящих, тошноты вперемешку с мурашками, ничего не значащих «люблю» и поцелуев, которые будут мучить до последних дней жизни угасающими воспоминаниями, жалкими подделками тех разъедающих нутро секунд. Это — идеально выверенный сэмпл для бесконечного бэдтрипа. Марк отдернул руки, уперся спиной в стену и сполз по ней. Веня вытер кулаком кровь под носом и вгляделся в него.       Марк, я хочу, чтобы у тебя была нормальная жизнь.       Марк будто снова играл в русскую рулетку с Майей — теперь зная, что револьвер заряжен. Будто снова ходил в девятый класс и прятался от черного «мерседеса» Антиповых. Снова смотрел на пакетик с МДМА в руках Саши. Снова смотрел в глаза Ники и врал. Снова лежал на холодном полу и пытался осознать, что Веня в реанимации. Снова ждал, когда он очнется.       Не, Марк, ты забыл… Как там было? «Никто, кроме тебя, не нужен»?       Нервный тремор разлился от плеч до кистей, Марк не узнавал их в разбитых костяшках. Лора все еще колотила по двери, окликала то Веню, то Марка, и грохоту вторил ослабший звон в левом ухе, биение исступленного сердца, мерзейший интервал — тритон помраченного рассудка. Да, если бы Марк подбирал на фортепиано аккорд под стать творящемуся в голове, в основе его лежал бы дьявольский диссонанс.       Я пообещал ей разобраться со всем дерьмом. И моя любовь к тебе, Марк, — это дерьмо.       — Я не открою, пока ты не уйдешь, — прохрипел Веня. — Собирай вещи и уходи, Марк.       Марк не мог заставить себя подняться. Не мог он и оторваться от трясущейся картинки с Веней, и смотреть на него. Какого хуя ты устроил, Маралин, блять? Крики Лоры не прекращались, удары стали редкими и тяжелыми — она точно пыталась выбить дверь.       Веня зашел в ванную комнату прямо напротив спальни, умылся, выключил воду и спрятал лицо в маленьком полотенце.       — Почему ты не сопротивлялся? — спросил Марк.       Веня вытер нос и кинул полотенце в раковину, взял другое и развернулся.       — А должен был?       Марк искал обыкновенную усмешку на губах Вени, которая бы дала понять, что все в порядке, что бы там ни случилось, но не нашел ее. Вместо этого Марк увидел алые ручьи, стекающие к подбородку, покрасневшую кожу и припухлости на носу и щеках, которые уже скоро покроются гематомами, и багровые пятна на толстовке.       — Я не хотел…       — Я знаю, — перебил Веня.       Марк вдруг понял, что едва способен даже просто сидеть. Невыносимая дрожь пропитывала мышцы, словно они отходили после изнурительного заплыва, как на тренировках в средней школе.       — Вень, я боюсь, — тихо сказал Марк. — Ты же правда так умереть можешь.       Веня промокнул нос. В молчании казалось, Лора вот-вот и впрямь вышибет дверь, и Марк не знал, слышно ли было хоть одно его слово и кому он говорил это.       — Вень?       — Тебе нужно уйти, Марк.       «Не прогоняй меня», — едва не вырвалось, тело совсем занемело и срослось с глухими стенами. «Если он выгоняет тебя на улицу, ты все еще веришь в то, что ему не все равно?» — вмешался другой голос, который заставлял держать спину прямо и голову высоко, разглаживать все складки на одежде и не подпускать и пылинки к себе. Сейчас этого голоса не хватало, чтобы встать и уйти.       — Детка, ты нам дверь сломаешь, — донеслось из коридора. — Мы просто разговариваем, все в порядке.       — Все в порядке? Я, блять, слышала, как у вас все в порядке!       — Подожди немного, пожалуйста.       Наступила тишина, Веня вернулся в комнату. Только он шагнул вперед, как Марк выпалил:       — Не подходи ко мне.       — Ты не спеши, а то забудешь что-нибудь.       По телу разлился ледяной огонь, желание прибить Веню наверняка или покончить с ним каким-нибудь более изощренным способом. Раздробить кости Машиной тросточкой, придавить вторым ярусом двухэтажной кровати, изрезать осколками лопнувшего бокала, сжечь на костре из белых яблонь, совместных фотографий из Питера, высыпать прах в глотку Лоры. Одного залпа хватило, чтобы наконец сдвинуться с места и собрать вещи — Марк постарается ничего не оставить. Он прекрасно понимал, что его держат за тупого, что Веня сказал это, лишь бы заставить убраться отсюда, и Лора вряд ли вернулась домой так внезапно. Марк понял бы что угодно еще, только бы не заваливать вещами пластинку с засечкой на песне, которой Веня точно говорил обо всем, о чем не мог сказать сам. «Всегда буду любить», но какой смысл в этой вечности, если вам двоим нисколько в ней не отведено?       — У тебя шов разошелся…       — Тебе не похуй?       — Давай я помогу, ты ща все кровью заляпаешь.       — На черном все равно нихера не видно. И у тебя самого из носа хлещет.       Веня так и стоял с красно-белым полотенцем. Марк скинул одежду с полок в кучу, переложил ее в чемодан и выкатил багаж в прихожую, затем тщательно вымыл руки. На дне раковины сбоку распласталась окровавленная ткань. Воображение навязчиво рисовало Тима, который бы ни за что не позволил расхаживать со вспоротым швом и потащил бы обрабатывать рану, а не просто заливать ее водой с мылом, отвез бы к врачу. Поругал бы за сигареты, хоть и сам курил много, мол, зимой чаще хочется. Нет, дело вовсе не в бесконечном потоке раздражителей, деребящих исколотую душу.       Веня молча протянул пачку с бинтом, Марк выхватил ее и кое-как замотал правую ладонь, сунул остатки в карман и ушел обуваться. Погостил, ага, даже одну ночь не продержался. Почему-то в эту самую секунду куда сильнее заботило не то, как там Веня, и не швы на ладони, а мать, которой не объяснишь, с каких пор встречи с двоюродным братом превратились в игру на выживание. Так вот, почему ты бил по уху, а не в лицо, да?       — В Москву приедешь, сходи к моей матери, — сказал Веня, вытерев нос. — Теть Тася ей давно отдала кучу открыток, все твои.       — Какие открытки?       — Из поездок всяких. Почтовые. Тебя надо спросить, че за мужик тебе написывал. Крайняя дата стоит лет десять назад.       «Какой еще мужик?» — размышлял Марк, кидаясь то к отцу, то к деду. Никто из них дальше морских курортов не выбирался, на которых бывал и сам Марк, начерта им строчить эти открытки?       — Почему ты раньше не говорил?       — Я их два года назад случайно нашел, мать молчать сказала. И я молчал, мать бы просто так не просила, но ты уже взрослый… Я вот, что думаю, сам разберешься.       — Спасибо, — тихо сказал Марк и шагнул навстречу, замер, не зная, можно ли, нужно ли после всего обнять на прощание.       — Иди сюда, — прошептал Веня и подошел сам, обнял за плечи, пусть и одной рукой, но так же крепко, как обнимал у вокзала, как всегда обнимал спустя долгие месяцы разлуки или перед ними. Так же крепко, как вдавливал в стену и затем сжимал лодыжку полчаса назад.       Марк уткнулся в плечо и вновь ощутил пальцами под флисом выпирающие ребра. Медленно, чтобы никто не услышал, глубоко-глубоко он вдохнул — кровь, гашиш, табак, вишня, кедр, Веня, Веня, Веня — и прижался в ответ. Сердце колотилось по-прежнему дико, сознание словно покидало тело, конечности отказывались шевелиться. Марк ненавидел этот полутранс, неизменно нападающий, стоит кому-то подобраться слишком близко в прямом и переносном значении.       — Ты приедешь в Москву? — спросил Марк тоже шепотом.       — Как сессию сдам. Надо ж Машу проведать, пока живая.       Веня перестал обнимать, и ноги сразу же подкосились. Марк оперся на ручку чемодана, чтобы не потерять равновесие окончательно.       — Ты думаешь, она?..       — Я знаю. И ты тоже знаешь, Марк.       Знал, но мысли всякий раз соскакивали с темы, не верилось. Марк ничего не говорил, он представлял запросто в гробу Веню, себя, только не Машу. Маша — такая же неизменная, постоянная, как запах креозота в метро и усеянные голубями провода над входом на Бульвар Дмитрия Донского, как мамина косметика в ящике ванной и папин бальзам после бритья, как Альнитак, Альнилам и Минтака в ночном небе, видимом с балкона.       Мы справимся с этим вместе, Марк. Я понимаю, что мы — не твоя семья, но если что мы будем с тобой, как бы плохо ни было.       Память полоснули воспоминания о новогоднем вечере, слова Василисы, очередная ебаная фальшь, в которую так хотелось верить. «А что она должна была сделать? Остановить поезд и за ручку вывести?» — рассуждал Марк в подъезде, спускаясь по лестнице с чемоданом. Нет, со своим дерьмом нужно разбираться самому, нет никаких «вместе» и быть не может. Маралин поймал себя на том, что теперь понимает, почему Бестужева уволилась из бара его знакомых, и что нежелание «материально зависеть» второстепенно. Понимает слишком хорошо, чтобы когда-нибудь снова заговорить с ней — по крайней мере, в ожидании, что она вернется.       Марк выбрался из подъезда, двора-колодца и загляделся на вывеску алкогольного магазина. Купить бы две бутылки аргентинского полусухого и снять одноместный номер в ближайшем отеле на карте… Возвращение в Москву неизбежно, а сейчас до одури нужен был этот северный воздух, пустынные улицы в канареечном свете, заваленные мусорки за углом и где-то там за толстыми стенами — Веня с разбитым носом. «Прощай» или менее радикальное «пока» никак не рвалось с языка, да и сказать было некому. Сердцу нужно чуть больше времени, чтобы оправиться от очередного отрубленного куска, свыкнуться, выучиться биться дальше. Нет, одна ночь ничего не изменит, просто сегодня болит слишком. Сесть сегодня на обратный поезд — содрать с себя кожу заживо. Остаться в Петербурге — потеряться в тени завтрашнего дня, сгореть в черном пламени свежих воспоминаний, взвыть среди ночи в пьяном бреду от собственного отражения.       В магазине Марк завис возле полок с аргентинским вином. Взять две бутылки, снять номер на неделю и разлагаться в нем до сессии. Марк почти соблазнился, даже набрал в поисковике «питер отели», но в конце концов свернул браузер и открыл приложение такси. Случайные путешествия в одиночку — это не про взрослого человека. По-взрослому — это оказаться на улице на ночь глядя и сесть на обратный поезд домой. Питер не любил принимать Марка в гости, Питер мог лишь тщательно пережевать его и выплюнуть на вокзал. Питер — вроде личной Москвы, которая рубит и режет тысячи иногородних. Питер для Марка — вроде Москвы для Василисы.       Прежде чем нажать на кнопку «заказать», он вышел на улицу в густой снегопад и сквозь завесь хлопьев рассмотрел пышечную дальше по улице. В памяти забилось воспоминание: Веня водил сюда год назад. И как бы на сердце ни было паршиво, в животе после гашиша проснулся зверский аппетит, и Марк повез чемодан в кафе. Работало оно последний час, за синими высокими столиками без стульев ели всего пара человек.       — Будьте добры три пышки, — сказал Марк.       — Кофе со сгущенкой будете? — предложила кассирша в розовой форме.       Задний план за прилавком напоминал школьную столовую из-за бледной плитки и меловой доски с ограниченным ассортиментом и ценами. «Терпеть не могу кофе», — подумал Марк.       — Давайте.       Практически сразу после оплаты на подносе появилась белая тарелка с тремя свежими пышками, щедро посыпанными сахарной пудрой, и стакан кофе. Марк набрал стопку салфеток и переместился за один из свободных столов, принялся за еду. Он готов был поклясться, что ничего вкуснее в жизни не пробовал. Это так, вспышка дофамина напоследок, пока сознание не кануло в новую яму. И что-то от нового кусочка жареного теста в сердце перевернулось, переплелось с таинственными открытками, вонью вольеров фламинго и слонов, стрекотом гремучей змеи, смехом гиены и рыком вышедшего льва, сахарной ватой и вареной кукурузой, пончиками, летним солнцем и мягкими руками матери. Так, с десяток обесцвеченных кадров, которые вдруг раскрасил какой-нибудь Карельский, — самая теплая Москва на памяти Марка, четыре года и зоопарк.       Когда тетя Рита и Веня с мячиком скрылись за поворотом, Марк притих и взял маму за руку. Мама повела за собой к метро, он представил турникеты-убийцы и сжал ладошку. До сих пор Марку удавалось избежать столкновения с металлическими челюстями, и все равно приближаться даже на какие-то метры к ним не было никакого желания. Каблуки маминых туфель глухо постукивали по асфальту, на проводах возле входа на станцию расселись голуби.       — Мама-а, мы в зоопарк с папой пойдем? — спросил Марк и закачал ручкой.       — Нет, папа будет занят. Хочешь секрет?       Мама замедлилась и подхватила Марка на руки, прижала к себе и аккуратно прошла через дверь, придерживая ее плечом. Марк мог бы и сам спуститься по лестнице, благо, ступени были достаточно невысокими, однако мама будто бы торопилась. Слово «секрет» вызывало такую феерию внутри, что Марк безо всяких провалов громко сказал:       — Хочу!       — Я тебе расскажу, а ты ничего не скажешь папе, договорились?       Прохожих — раз, два и обчелся, словно уже наступила ночь и в зоопарк точно-точно никто не поедет. Тогда Марк старался не думать слишком много о том, куда направляются все эти люди, кто они, что у них за жизнь и такая же ли у них красивая и хорошая мама, как у него, и все же иногда проваливался в россыпь вымышленных историй.       — Не рас-ска-жу! — тихо ответил Марк.       Мама понизила голос и сказала:       — С нами еще мамин старый друг будет.       — А почему я его не видев никада? — спросил Марк и обнял ее за шею.       — Потому что он путешественник.       — Я тоже хочу быть путюшесником, — сказал Марк, и ему сделалось до невозможности грустно. — А он мне привезет окв… В-в-вы-ы… Окр-р-р!.. Окрытки?!       — Сколько захочешь.       Мама поцеловала Марка в щеку, и вместе с обещанием привезти сколько угодно открыток что-то до смеха защекотало внутри. Когда она подошла к турникетам, то не стала спускать Марка, за что он полюбил маму еще больше, если любить ее сильнее было возможно.