Спорынья

      Когда сознание расщепляется на атомы в психоактивном космосе, и пустота его оборачивается непроницаемой чернотой, заигрывающей с безумным воображением и сжирающей «я» вплоть до вожделенного забвения, — это не так страшно, как помнить все, не имея возможности забыть прошлое. Кислота отпустит через двенадцать часов, от реальности — не протрезвеешь. Когда стекло впивается в ладони и шампанское жжет открытые раны — это не так больно, как мотать в голове бесконечные кадры упущенных шансов и прожитой жизни в руинах. Даже выдумывать ничего не нужно, перемотай снова и назови все своими именами. Не теми, которые дал он, что ты, не ври хотя бы себе, правда куда хуже.              Марку порой казалось, он непременно задохнется в слезах и соплях на нижней полке, но в один миг боль в руках и груди и горечь в горле резко отхлынули, одна дрожь била пальцы и плечи. До Москвы оставалось шесть часов пути. Ночной двухэтажный поезд, целое купе в распоряжении. Внутри Марка плескалось полбутылки вина, свежее воспоминание о встрече с Веней обгладывало нервные клетки. Нелли Фуртадо в наушниках повторяла, что он ничего не значит и что он мог значить все, и Марк не находил в себе сил пошевелиться, чтобы переключить песню, сплетал чужие вымыслы с настоящим и все меньше хотел спать.              — Давай, ударь меня. Может, еще вырубишься как в тот раз?              Тогда, в новогодний вечер, Тим поцеловал вместо того, чтобы врезать разок-другой. Его прикосновения кипели в легких, испарялись, оседали холодными каплями на хрупких стенках черепа, как снег и дождь окропляли очки Карельского. Наверное, нужно было повторить за Тимом, и не суть, что в двух шагах от Вени в дверь колотила Лора. Наверное, все могло быть иначе, не вернись она в квартиру.              — Я скучаю. Приезжай ко мне.              Чего ты хотел? Просто увидеть меня и выгнать в тот же день?              Долго играла тихая музыка, пока Марк наконец не выкрутил ее почти на максимум, только бы больше не слышать себя. Порой песни прерывались звонками, он не отвечал ни на один из них и ждал, пока трек продолжится. Каждый дозвон длился словно бы вечность, и тишину ее рушили отголоски тех тысяч мыслей, что Марк надеялся оставить на петербургском перроне. Можно было опять заблокировать номер Вени, Лоры, неизвестные вторые, третьи, четвертые номера, но тогда в уведомлениях на телефоне исчезли бы пропущенные — теперь они стали нужны. Язык обвел пересохшие изъеденные губы, во рту закислило от крови. Наушники вновь замолкли, музыка так и не зазвучала, уступив глухому стуку колес. Марк убрал разряженную гарнитуру в кейс, расстегнул дорожную сумку и достал со дна книгу.              Это как-то неправильно — читать, зная, чем все закончится. Мама говорила, что нарочно подсматривает финал, чтобы «не слишком расстроиться», если у книги будет плохой конец. Лицо Марка подернулось улыбкой — скорее скривилось от боли, потому что в голове стучало: «Конец». Наверное, не такой уж и плохой — по крайней мере, не такой, как низвергнутый поток грязи на Майю. С самого удара перстня о перстень все было предрешено, предельно ясно: в холодной руке Бестужевой конец. Чужая она, чужой осталась и не станет, как и любые другие ладони. Даже те, под кожей которых течет твоя же кровь.              Мам, что ты скажешь, если узнаешь, что я делал с Веней?              Марк видел из окна купе расшитые звездами небеса и цепенел: мириады светил мерцали в бесконечной тьме, усыпанной солнечными вкраплениями из его глаз. Самое красивое небо за прожитые восемнадцать лет открывалось не в Питере и не в Москве, но между ними на удалении. Красивее лишь за полярным кругом, и что-то внутри пообещало непременно туда добраться, вернуться — однажды, когда-нибудь, не сегодня. Что-то внутри уже было там, клянусь, осталось всего Марка Маралина довезти.              Мам, ты ждешь меня дома?       Марк надел одноразовые тапки, воняющие клеем, и быстро спустился в туалет, засунул два пальца в рот, однако рвотный рефлекс не работал после долгого упорного привыкания. Маралин протолкнул пальцы, глаза заслезились по новой, и его наконец стошнило. Мешать нельзя, он знал это и все равно купил бутылку вина после того, как наелся пышек. И хотя после третьего раза изнутри шла только желчь, он так и не выблевал ничего из того, от чего хотел избавиться.              Он откашлялся и завис на мгновение над металлическим унитазом. С заблеванным ртом, стянутой кожей на обсохших щеках и потекшими из носа соплями. Немного рвоты попало на ободок, забрызганный мочой. Марк нажал на кнопку слива, отмотал туалетную бумагу и вытер сиденье, тщательно вымыл руки с мылом, высморкался и прополоскал рот, умылся. В чистом зеркале над тесной раковиной блестела мокрая кожа зеленоватого лица, капли воды стекали с него к шее, за расстегнутый воротник. Капилляры на правом глазу полопались, на скуле под ним виднелся темно-красный размытый след от удара. «Что сказать маме?», — подумал Марк и перевел взгляд на растерзанные холодным ветром, зубами и поцелуями губы. Может, Веня вовсе не пытался что-то скрывать. Может, он и правда избил бы Марка, если бы он дал повод. Может, надо было напомнить, что Лора снюхает с тобой по дорожке, а потом...              Надо было остаться у Васи. Не было бы ни синяка, ни разодранных швов, ни наркотиков в крови, никто бы не послал Лору нахуй, Лора тут ни при чем, и ты знаешь это, никто бы не разбил нос Вене, он бы не расплакался и ни в чем не признался, МДМА мощнее любви к тебе, надо же, мать твою, синтетический кайф до гроба. Марк встрепенулся и растер щеки в ладонях, всмотрелся в отражение еще раз, в измученное и опухшее от слез и алкоголя лицо. Он уже никогда не останется у Васи, он нахуй не нужен ей, он так и не показал, что все может быть по-другому, иначе, лучше. Все это ей покажет Тим, и это впервые не бесит, это — правильно. Правильно, потому что Марк Маралин никогда не вписывался ни в эту картину, ни в любую другую, где люди и без него есть единое целое, которому лишняя тень ни к чему.              Ничего не меняется, мам.              Он промокнул лицо рукавом. Швы поскуливали, мелкие ручьи крови бежали из-под мокрых бинтов. Марк выбросил их, вернулся в купе и долго копался в дорожной сумке левой рукой, пока не нашел пару спиртовых салфеток и моток новых бинтов — видимо, Веня тайком докинул. Марк наконец обработал швы, перевязал ладонь. Не так аккуратно, как это сделал бы врач или Тим. Нижняя полка напротив, заваленная вещами наполовину, показалась теперь особенно пустой без пассажира. Воображение рисовало в темноте гитару, пальцы на грифе и возле резонатора, склоненную голову и разомкнутые тонкие губы, они тихо бормотали: «Нева-нева-неважно, ни боли, ни жажды». Один из первых каверов Бестужевой, который она выложила в «инстаграме». Пела паршиво, голос ее плавал да кое-где мазал мимо нот, сипел точно от простуды и все равно будил память. Марк уже никогда не сможет торчать часами в баре, где работает Василиса, и украдкой пялиться на то, как она протирает столешницу замызганной тряпкой, наливает пиво почти без пенки, промакивает блестящий лоб салфеткой, вылавливать хриплый смех и каждое слово с певчей интонацией в вечернем гомоне, ждать закрытия, вместе курить у пустой скамейки. Теперь все, что осталось, — смотреть с фейкового аккаунта на бесконечные видео и фото в соцсетях.              В ночной тишине Марк дочитывал «Один день» и едва понимал смысл написанного, тонул в строках и находил себя читающим по кругу один и тот же абзац. Вот бы затеряться в них снова, так же, как во время дороги в Питер, но реальность нещадно жгла душу, отбросить которую помог бы билет совсем не на поезд, с повышенной дозировкой. Когда же сознание возвращалось к тексту, оно беспрестанно искало параллели и разрывалось от догадок, знала ли Василиса, о чем эта книга, смотрела ли фильм, говорила ли с Марком сейчас хотя бы так, или в подарке нет ни единого намека.              «Он упирается в зеркало лбом и вздыхает. В те годы, когда он жил с Эммой, ему иногда приходила в голову мысль: а что будет, если ее не окажется рядом? Это были не мрачные размышления, а просто практическое предположение, ведь все иногда так думают. Что с ним будет без нее? Теперь ответ на этот вопрос смотрит на него из зеркала. Горе сделало из него не трагического героя, а глупое клише. Без Эммы в его жизни нет ничего хорошего, никакой ценности, никакого смысла; он всего лишь неряшливый, одинокий старый пьяница, разъедаемый стыдом и сожалениями о прошлом».              За прожитые чужие двадцать лет Марк множество раз переиграл последний звонок от Василисы, как будто в нем заключалось избавление от проклятия с именем Вени. Представлял себя спустя годы тем же разбитым человеком, который так и не собрал себя заново. Представлял, как неизменно будет заканчивать вечера наедине с вином и воспоминаниями, резью в руках, и будет пить до беспамятства. Между Марком Маралиным и Василисой Бестужевой не будет никаких двадцати лет, она не выдержала и гораздо меньшего, как не выдержал бы никто. И часть Марка клялась, что при любых вводных Василиса бы сказала: «Марк, это все», что она обязательно напишет о нем в своей книжке с золотыми завитками на кожаной обложке, а он никогда этого не прочитает; и часть говорила, что, если бы он произнес другие слова, бесовка никуда бы не делась.              Он не смыкал глаз до самой черты Москвы. Оглушенный финалом точно так же, как был оглушен им после экранизации, Марк набрал номер Василисы, прослушал короткий сигнал и голосовое оповещение. Вне зоны доступа. Затем долго смотрел на строчку с контактом Тима, гипнотизировал выученный наизусть номер и прогонял в голове рассказы обо всем случившемся — о расставании с Васей, о видео с Лисом, о… Тело парализовало от одной мысли, что с Тимом придется говорить о Вене, о вчерашнем поцелуе, говорить о яблонях в саду, первых сигаретах и прикосновениях, это же он все начал, а я просто сел в поезд, правда. Какой же ты пиздабол.              Ранним утром в квартире Маралиных мама не встретила, от нее остался призрачный шлейф духов. Веня успел позвонить ей? Что сказал? Соня вилась вокруг Марка, сидящего на корточках в прихожей, обутого и одетого в пальто, пока он дцатый раз подряд звонил Василисе и пытался поверить, что абонент недоступен лишь временно, что это не навсегда. Избранные контакты, указательный задержался над Тимом, но так и не коснулся его. Пропущенных от Вени за последний час набралось с десяток. Соня жалобно запищала, Марк опомнился и заблокировал телефон.              — Тебя мать не кормила?              Второй писк раздался в ответ. Марк выругался и наконец разулся, снял верхнюю одежду и прошел на кухню, чтобы полюбоваться на полные миски сухого корма и воды. Чуть дальше — прекрасная лужа, всегда на одном и том же месте перед холодильником, когда Чуча вдруг забывала про лоток. Она будто настойчиво напоминала о крови на губах, пакете замороженных овощей и долгом разговоре с Карельским. «Знаешь, это все так бессмысленно. Все когда-нибудь закончится, у нас это может случиться хоть завтра», — звучал в мыслях собственный голос. Его перебивал шепот Тима: «Марк, я не знаю, что в твоей голове, я не знаю, но ты же не настолько тупой».              — Все-то ты знал, — пробормотал Марк, — а толку?              В нем не осталось никаких сил, нужных для ругани на Соню или хотя бы поучительного тычка. Она, кажется, сама обо всем догадалась, залезла под диван возле стола и стала попискивать оттуда. Марк бы с превеликим удовольствием и на лужу эту несчастную плевал да лег спать, но уже через минуту промакивал ее бумажными полотенцами, прежде чем вымыть пол. Следующий «подарок» ожидал в гостиной — изодранная обивка кресла прямо под сидением. В спальне — пробитые «дыроколом» чертежи. К счастью, сданные до Нового года.              — Чучело мохнатое, — вздохнул Марк, вернувшись на кухню, и достал Соню за шкирку. — Обратно на улицу хочешь? Нет? Я тебя сдам дядям и тетям в приют. По-человечески же просил, не ссы на кухне. А кресло что тебе сделало?              Чуча протяжно запищала и стала избивать задними лапками воздух в поисках опоры. Марку подумалось, может, все же отдать шкодливого котенка в приют? Сдались эти лужи мочи, испорченная мебель. Можно выкинуть в подъезд или вообще на улицу, выкидывают же люди… Марк взял Чучу поудобнее и зачесал ей животик, отчего она размурчалась и потянулась, и отнес ее на любимое кресло.              Тело охватила усталость, накопленная за все прошедшие часы, Марк не спал почти сутки. Крайний раз подобное случалось в Питере, тогда его никто никуда не выгонял. Веня скармливал очередной порошок или таблетку, стоило векам начать слипаться, и день вчерашний превращался в сегодняшний. Все ради убитых километрами подряд ног, каждого открытого двора-колодца, разговоров взахлеб, ни слова из которых не запомнится. Сегодня Марк помнил все, даже те слова, которые Веня мог бы сказать, но так и не произнес, мне тоже страшно, и я не знаю, что нам делать, потому что все стало не так, как год назад, как три года назад, и никогда уже не будет. И что принесет боль, разъедающая руки Марка, выбил ли он из Вени хоть каплю той дряни, которой и сам пропитан насквозь? Марк увидел его напоследок, и этого, наверное, хватит. На сколько? В вычищенном зеркале над раковиной он искал хотя бы намек на ту жизнь, что осталась на катушках с негативом и возвращалась теперь мимолетными искрами, но находил одни сети лопнувших капилляров, как в глазах у Вени.              Мысли бесконечно порождали друг друга и норовили размозжить череп новым осознанием, пока Марк не отключился на покрывале. Спал он беспокойно, продирался изо сна в явь, оступался и засыпал обратно. Грудь охватывал странный жар, отдающий ломотой по всему телу. В разуме проплывали образы Вени, бабушки, матери, Василисы и Тима, сливались и раскалывались. Затем они окончательно смешались, выцвели, погасли, канули в черноту, и пальцам вдруг сделалось холодно-холодно. Жгучий мороз покалывал их, наливался тяжестью и влек к земле. И спала чернота, снег васильковый лег на пушистые ветви, раскинулся под елями. В ладонях стыло ружье.              — Стреляй, — сухо скомандовал полузабытый голос.              На мушке, между ветвей поодаль, замер лось, он смотрел немигающим взглядом прямо на дуло. Марк стрелял из подобного ружья лишь однажды в тире, здесь же руки владели отточенными движениями. Горло зажало тупыми лезвиями, в ушах зазвенело, и чернота вновь опустилась, не тронув узкую дорожку света, ведущую к зверю. Марк нажал на курок — пуля вылетела с грохотом, приклад быстро толкнулся в плечо. Лось издал глубокий утробный стон, чудовищный, едва ли напоминающий животный, и подогнул передние, задние лапы. Зверь скорее кланялся, нежели падал на землю, Марк выронил ружье и в дикой дрожи пал на колени следом. Темная густая жидкость с привкусом металла полилась изо рта на синий снег, Майя, одетая в летнее платье, как на выпускном в девятом классе, присела рядом и убрала растрепанные локоны от лица.              — Ты чего? — прошептала она, и возле лужи под ногами капнуло что-то еще, такое же темное, побежал ручеек, Марк поднял глаза. Из его простреленного виска шла горячая кровь, стекала вдоль щеки к подбородку. — Я все ему расскажу, — сказала Майя с особенным удовольствием, разулыбалась, оскалилась. Она погладила пальцами скулу и затем провела ими по своим губам, размазывая заярчившие алые капли. В бессветном взгляде не было ни намека на тот покой, который остался в далеком феврале, Марк откинулся на спину и распростерся на снегу.              Майя достала нож, срезала с пальто Марка пуговицу за пуговицей, пока он безвольно лежал и не смел шелохнуться, не смел отвести глаз от сосредоточенного лица. Улыбка на нем пропала, Майя распахнула верхнюю одежду и срезала пуговицы на рубашке, легко вонзила лезвие под ребра, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть, и повела нож вверх. Из-под бескровной плоти выскальзывали исписанные открытки, и порой слов в них было столь много, что они не помещались на бумаге, одни строки наезжали на другие, выходили за границы листов и продолжались в воздухе. Марк не разбирал ни слова, кроме своего имени в начале каждого обращения, тщился поймать письма, их рвал на снежинки злой ветер, уносил с собой ввысь. Вокруг опять почернело, и Майя растворилась во мгле.              Холодный пот облепил тело, Марк проснулся, ощущая себя так, словно ему снова пятнадцать-шестнадцать лет и он вздрагивает от каждого мерседеса, похожего на машину отца Майи. Комнату поглотила вечерняя тьма, Чуча мирно спала рядом на покрывале. Марк погладил ее по спинке, от чего она растопырила лапки, затем свернулась в комочек. Мягкая шерстка быстро вернула память к нынешней зиме. В груди все стянуло, скула и челюсть заныли, стоило повернуть голову. «В первый раз?» — слова Вени мотали время до прошлой осени, первого косяка. Что, если бы Марк отказался дунуть травки, проглотить кристалл МДМА, вдохнуть дорожку амфетамина, рассосать марку, сделать четыре затяжки ДМТ, и потащил Веню в реабилитационный центр? Как будто ты бы пошел. Марк медленно поднялся с постели. Чего мелочиться, отказаться надо было от первой сигареты, предложенной Веней. Надо было избегать его всякий раз, когда он собирался прикоснуться, разрывать объятия, которые становились порой слишком долгими, может, тогда бы ничего не случилось. Я сам всего этого хотел. Марк взял в коридоре пальто, надел его и высоко поднял ворот, не успев замерзнуть, словно от прошлого можно было укрыться за черным драпом, как от уральской метели.              — Тебя надо спросить, че за мужик тебе написывал. Крайняя дата стоит лет десять назад.              Собраться, прямо сейчас рвануть, без завтрака и с грязными волосами, со всех ног... Нет, нельзя — Марк не был в гостях с весны, а как же тут заявиться, мол, немедленно дайте мне ваши открытки, теть Рита, наврать о вынужденном внезапном возвращении, о том, откуда синяк на щеке. Нет, так же не делается, нужна причина, вроде дня рождения. Утренняя сигарета, раскалывающая легкие, лишь укрепила эту мысль. Когда-то повода было не нужно, тетя Рита открывала дверь и встречала с чаем и свежими сочниками, и сейчас она бы встретила точно так же, но Марк уже не мог к ней прийти, как раньше. «Когда-то» было еще до того, как Веня сдал ЕГЭ и поступил в Питер.              После скудного завтрака-ужина из пары тостов Марк сидел под горячим душем до тех пор, пока кожа совсем не раскраснелась. Что там за «старый друг» был у матери? По пятам за памятью дальше турникетов в метро не зайдешь. Зачем мама отдала сестре открытки, зачем просила молчать, почему тетя Рита просила Веню о том же, когда он нашел их? Наконец Марк обтер тело полотенцем, перебинтовал руку, вышел из ванной и открыл на телефоне избранные контакты, но тут же свернул их и открыл переписку с тетей.       

«здравствуйте, тетя Рита! как новый год встретили? хотел к вам после экзаменов зайти»

      Марк перечитал отправленное сообщение несколько раз шепотом, будто диктовал заклинание, оделся и подошел к чемодану в прихожей. Он так и остался с грязными колесами, с ворохом окровавленной одежды внутри, и теперь, когда некому было нависать и вжимать в стену, Марк сомневался в том, что на черном пятен не видно. Надо было дать Вене помочь, надо было сдержаться, когда он ударил, надо было прикусить язык, когда захотелось послать Лору, тогда бы никакие пятна не въелись. Может, тогда бы не пришлось возвращаться, и Марк лежал бы сегодня в той маленькой спальне в жутчайшем холоде, и не слышал ни звука из-за толстых стен, пока Веня трахает Лору. Черты нового, едва живого лица Вени расползались на блеклые слова, вымывались из воспоминаний, и виделось все по-старому.              Тетя Рита ответила, что уехала на Байкал, вернется двадцатого числа, а там и Веня приедет, и что она обязательно ждет Марка в гости. Успеют ли пройти гематомы, насколько сильно вообще он бил Веню, что Веня скажет матери, когда она увидит его лицо, когда увидит, как он исхудал? Увидит запавшие щеки, скачки в мимике, мутный взгляд, произвольно раскрывающиеся глаза, прыщи, которые засыпали кожу в последний раз в школе. Увидит все, что Марк так старался не замечать, а теперь вспоминал урывками и готов был хоть сейчас взять билет на ближайший поезд, вернуться и забрать Веню с собой, потому что Лора нихуя не вывозит. Как будто ты бы с ним справился. Марк взял влажные салфетки со стиральной машины, перевернул чемодан колесами к себе и стал вытирать их. Сдать тете Рите, конечно, она-то все исправит, раз бабки на Байкал в Новый год есть, и на рехаб хороший найдутся. Тетя Рита обязательно со всем разберется, она же была дохера внимательной мамой, которая в упор не замечала ни наркотики, ни бухло, ни сигареты. «Тетя Рита, у Вени была передозировка в декабре», — тетя Рита разорвет звонками Веню, он исчезнет, и в следующий раз они встретятся на опознании. «Мама, у Вени…», — мама, мама это другое дело, мама же психолог замечательный, по семь тыщ сеанс, она-то все устроит. Вот только сначала позвонит тете Рите, и круг замкнется. Да потому что, блять, делать надо было что-то еще год назад. Марк не заметил, как шов на руке защипало из-за сжатой в пальцах спиртовой салфетки.              Из кармана штанов выскользнул телефон, на экране горел входящий от Вени. Марк провернул колесо в салфетке, сложил ее и вытер колесо снова, разблокировал телефон после окончания звонка. Пропущенный, Веня, пятьдесят седьмой за сутки. Лора — тридцать пять. Несколько попыток с незнакомых номеров. Экран погас и вновь вспыхнул четырьмя буквами, однако ни Вени, ни Лоры в них не было, и Василиса волшебным образом никого не простила. Марк бы и на этот звонок не ответил, если бы взамен не улыбалась сцена с допросом матери, откуда взялся на щеке синяк после поездки к старшему брату.              — Мам?              — Солнце, ты доехал? Ты дома?              На фоне послышался голос Ники, она просила передать привет. Мама что-то неразборчиво ей ответила и окликнула молчащего Марка по имени.              — Я не дома, — наконец сказал он, замерев. — У дру… одногруппников готовлюсь.              — Дома хоть был?              — Был, конечно. Соня мебель изодрала и на кухне нассала.              — Слушай, у нее коготки растут, она кошка, чего ты от нее хочешь? К лотку приучишь еще, сколько она у тебя живет? Месяц?              Марк подпер телефон плечом и отнес чемодан в спальню, открыл его и свалил одежду рядом на полу в кучу. Мама тихо говорила с Сашей, у него опять не получалось построить высокую башенку. Он всегда строил слишком высокие башни из кубиков «Лего Дупло», слишком сильно давил на них, когда добавлял новый кирпичик сверху, и в итоге конструкция ломалась где-то посередине. Ника столько раз тщетно помогала ему строить, что однажды сказала Марку: «Он это специально. Он специально ломает ее и плачет». Башня всегда вырастала выше стола только с помощью Марка — он подавал кубики Саше так быстро, что он не успевал надавить на верхний как следует.              — Ты уехала.              — Саш, начни сначала… Алло, Марк?              — Ты уехала, — повторил он и приподнял пластинку с мятыми краями на упаковке.              Под ней лежал конверт вперемешку со снимками, он не давал шанса повременить, не видеть, притвориться, будто всего этого никогда не было. Марк отодвинул фотографии друг от друга, перевернул их изображением вверх, и расширенные зрачки, искусственный свет, темные дворы, надпись маркером на плитке «я ем свою голову» набросились, впились в сознание вместе со злосчастным подоконником.              — Марк, я же не могу весь отпуск у тебя в квартире торчать. За детьми кому-то следить надо.              Это фото Марк накрыл другими и сглотнул подступившее месиво из всего, что он должен был выблевать в туалете ночного поезда, а не тащить с собой в Москву.              — А если бы я не вернулся?              — Приезжала бы и кормила Соню.              Голоса Ники и Саши стихли, в трубке прошелестел шорох и раздался одиночный стук.              — Марк, что у вас с Веней? — спросила мама строгим тоном.              В груди тотчас похолодело, и разум застыл в оковах заданного вопроса: это уже нихера не пакетик с наркотиками, мам, зависимый сын — это не самое страшное, все вены целые, вот, смотри, только в шкафах не ройся и в дыру в висках не заглядывай. Останусь ли я вообще для тебя сыном после этого?              — О чем ты?              — Почему на звонки не отвечаешь? Веня мне все провода оборвал, я сказала, мол, подожди, спит, наверное, или учится. Тебя не дождешься. Вот, сама звоню, взял же. Ты почему вчера уехал?              — С чего ты решила, что я сам захотел уехать? Это он тебе сказал? Ты в курсе, что он мне обратный билет купил на тот же день?              — Солнце, — продолжила мама, смягчившись, — ты изначально никуда не хотел ехать, конечно, Веня тебе взял обратный билет заранее, на случай, если у вас не получится поговорить…              — Поговорить, — со смешком перебил Марк и собрал рассыпанные фотографии в конверт. Они жгли пальцы, разъедали и без того не зажившее сердце; хоронить их за плинтусом не хотелось, не хотелось выбрасывать, однако и смотреть на них, держать рядом стало невыносимо.              — Что смешного, Марк?              Он бросил конверт на дно, взял, выпрямился и заходил кругами по комнате. И начерта тут нужна двухэтажная кровать? Веня в последний раз ночевал на ней еще до поступления в Питер, мама с Никой и Сашей здесь жить не будут.              — Не, мам, слушай Веню, ты же всегда слушала только его. Когда я говорю, что не хочу его видеть, тебе похер, зато Веня пытается что-то исправить, Веня взрослее, да?              — Солнце, если ты хочешь о чем-то рассказать — расскажи. Можешь ничего не говорить, если не хочешь. Я все понимаю, один раз Веня сказал, что ты трубки не берешь, второй, третий, десятый, но теперь эта поездка. Ты думаешь, мне нравится у вас медиатором быть? Или мне Риту сюда подключить надо?              — А ты хотя бы раз пыталась выслушать меня, а не давить на то, что мы с ним семья?              — Я слушаю тебя прямо сейчас.              Марк вернулся к чемодану, подобрал пластинку и отнес ее в гостиную, где хранился весь винил в стопке возле проигрывателя; перебинтованная ладонь сжимала конверт, и в голове стало так тихо, но по-прежнему тяжело. Намертво слипшиеся с сознанием фотографии перекатывались по черепной коробке ртутным шаром, не находя себе места ни внутри этой квартиры, ни на свалке, ни даже в пламени зажигалки. В конце концов Марк спрятал их вместе с дорожной сумкой в чулане, так и не проронив ни слова, зашел опять в свою комнату и опустился на колени перед черным комом, нащупал на ткани высохшие шершавые пятна крови. Мама впервые за черт знает сколько лет молчала так долго, не занятая чем угодно еще помимо этого разговора, не переспрашивала ради проверки связи. Она так же молчала в глубоком детстве Марка, когда дожидалась первых осмысленных слов, но в этот раз он знал, что она не ждет от него ничего с той же улыбкой, которой слепила его в прошлом.              — Я не хочу о нем говорить, мам, — сказал он вполголоса и развернул дрожащую ладонь к себе: вся вымазана в чем-то густом и темном, запах железа ударил в нос. Марк сдавил вдруг намокшую одежду перед собой, между пальцев растеклись чернила, выжатые из всех недошедших посланий. Август, две тысячи третий год. Дорогой Марк, пишу тебе из… Нет, почему обязательно дорогой, может, просто «Марк!» и все? Марк! Пишу тебе с берега Усы, реки на Урале, вот прямо сейчас надо мной северное сияние, закрыло больше полкупола. Не опишу его ни одним человеческим языком, нет слов таких у нас на планете, чтоб уместить их в бумажку да буквы и протянуть тебе в ладони все это небо с переливом его многоцветия, любуешься и сердце заходится. Вспышки яркие прошли уже, как попаду в город, проявлю пленку и вам с мамой обязательно вышлю. Погода ясная, вчера до рассвета смотрел на тысячу звезд, а в Москве, помню, Альнитак, Альнилам и Минтаку еле нашел! В будущем году мы с тобой и мамой наконец встретимся, и я расскажу тебе обо всех звездах, которые видел, от Тихого океана и до Атлантического. — Хватит.              — Хорошо. Хорошо, я тебя услышала.              Марк попытался поднять с пола рубашку, но та растворилась в чернилах подобно тому, как мгновенно разлагается в пруду зоопарка упавшая сахарная вата среди стаи огарей. В тот же миг раздалось два звуковых сигнала, означавших входящий звонок на второй линии, однако Марк не стал даже проверять, кто ему звонит. Вариантов всего два, и в обоих случаях он бы никому не ответил.              — В холодильнике я запеканку оставила, ешь, ладно? Тебе деньги надо перевести?              — Не надо, спасибо.              — Может, придешь после сессии к нам в гости? Ника и Саша тебя ждут. Хорошо? Я пойду… Готовься спокойно. Удачи, солнышко.              — Пока.              Мама положила трубку первой. Марк слушал гудки, блуждая оценивающим взглядом по домашней библиотеке, в основном состоящей из детских книг, сказок и энциклопедий. Марк смахивал с них пыль раз в месяц и каждую неделю протирал открытые полки. Бесформенная масса на полу тем временем вновь окрепла, с ладоней испарилась влага. Он осторожно поднялся с гудящими коленями, подошел к двухэтажной кровати, обхватил холодные трубы у изголовья и рванул на себя, отодвинул постель от стены.              — Тим? — окликнул Марк, сидя возле аквариума на стуле с колесиками. Кислота постепенно отпускала, и Карельский неподвижно лежал на первом этаже кровати, внимательно рассматривая металлическую сетку над собой.              — Вот сюда обращайтесь по всем вопросам, — пробормотал он и указал куда-то вверх.              — К богу? — Марк едва сдержал смех.              — Сюда обращайтесь, — повторил Тим и ткнул в матрас.              Марк подъехал на стуле и заглянул в пространство между извивающимися трубами-опорами.              — На второй этаж?              — Прикольная группа «Второй этаж поражает», — Тим зачем-то перешел на шепот, теперь показывая на сетку.              — Насколько прикольная? — тихо сказал Марк и подъехал со стороны лестницы: оттуда проще было дотянуться до нужной ячейки.              — Ващ-щ-ще-е…              Тим прикрыл глаза, опустил руку и будто уснул. Марк ощупал то место на матрасе, соприкосновение с холодным крестом противно вибрировало на кончиках пальцев. Маралин так и не понял, куда ему нужно обращаться и по каким таким вопросам, замер над полуспящим Карельским и вгляделся в его спокойное лицо с рябью голографических волн на коже. На щеке красовалось размытое пятно графита, как свежая гематома от удара новым портретом незнакомки из метро. Она порядком задолбала за несколько разговоров с Тимом о ней, пускай и оставалась в совершенно вымышленном обличии, непостижимая химера, захватившая сознание так крепко, как никакой реальный и досягаемый Марк Маралин никогда не сумеет.              Марк забрался на ничуть не поразительный второй этаж кровати, где всегда ждал прихода, и разлегся на покрывале с замолкшим телефоном в руке. На потолке проплыли блеклые разводы, отголоски кислотных трипов. Сейчас не хватало музыки в колонках внизу, каких-нибудь Strawberry Fields потише, да и марок в запасе не было — в отличие от фотографий, наркотики Марк по-честному выбросил. И нет, ему вовсе не жалко потерять граммы МДМА, марки с ЛСД, отношения сразу с двумя людьми, родных недоблизких. В сущности, ничего не поменяется, ты у себя один-единственный, вроде так говорила Маша, еще когда не харкала кровью, ты у себя один, как вечное проклятие. Ладони протестующе заныли, взвыли, и Марк прижал их к груди. Он спустился к столу, где заждалась стопка конспектов, и разложил перед собой материалы случайного билета. Первая и вторая теоремы Вейерштрасса, мозг отказывался воспринимать даже такие базовые вещи, как непрерывность и ограниченность функции. И как Василисе все это понятно спустя год после того, как она бросила учебу? Василиса так просто объясняет математику, сводит абстракции к детсадовской арифметике. Василиса…              — Пусть функция непрерывна на отрезке и, соответственно, ограничена на нем, тогда она имеет верхнюю и нижнюю грань. Этих граней бесконечно много…              Марк зачитывал билеты вслух, чтоб заглушить мысли, разминал пальцы, только бы избавиться от приливов нарастающего спазма. Больше понимания математики это не прибавляло, лишь напоминало о собственных бесконечных ограничениях, против которых марки бесполезны. Марк то стихал вместе с преходящей болью, то вновь читал вслух, порой отвлекался на Соню, заползающую на колени по штанине, переносил пищащего котенка на стол, чесал за ушком и спускал обратно на пол, и так до глубокой ночи, пока опять не потянуло в сон.              Голова раскололась сразу с пробуждением на следующий день в сумерках, Марк достал со второго этажа кровати телефон, который там и бросил вечером накануне. После звонка матери и пропущенного от Вени — ни одного входящего. Марку больше никто не звонил, и хотя он сам искал покоя, без долгих настойчивых дозвонов тишина оседала с сигаретным дымом за ребрами и набухала мерзотным гнойником. Уже без вчерашнего наваждения, Марк набрал номер Василисы и прослушал оповещение: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети», открыл новые истории с фейкового аккаунта в «инстаграме». На нескольких фото и видео мелькал Тим, будто ничего не случилось. Вася встретила его с рейса, доехала до общежития и зашла на чай, а когда-то Тим звал туда Марка, его звала даже Вася, но в итоге никто никуда не приходил до сегодняшнего дня. И правда — ничего не поменялось, потому что тебя в ее историях никогда не было.              Он вновь подошел к постели, подпер ногой нижний каркас и потянул на себя защитное ограждение на верхнем ярусе, кровать накренилась, и мускулы затрясло в напряжении. Если бы под ногами не путалась Соня, Марк бы опрокинул конструкцию окончательно. Он подвинул постель на место, направился в коридор и споткнулся о кучу оставленной одежды, и лишь теперь отнес ее в стирку, затем достал из недр чулана кейс с отвертками, не найдя шуруповерт, и стал примерять к болтам кровати то одни, то другие инструменты, пока не подобрал нужные. Внимательно осмотрел пустой ковер внизу, скинул на него покрывала, подушки, одеяла и простыни, снял матрасы и выставил их вдоль стен в прихожей. Марк не заметил, как на улице совсем стемнело, и включил основной свет в комнате.              — Опять матери надоел? — спросила Маша, зайдя перед сном в спальню. Воздух наполнился перегаром, смешался с приторным запахом от электронной сигареты, которую недавно покурил Веня.              С лохматыми каштановыми волосами, он выглянул с верхнего яруса, где листал подарочное издание Египтологии с вкладышами.              — Взашей выгнала! — выкрикнул он с петухами в еще ломающемся голосе.              — Марковке завтра в школу рано вставать, долго не сидите. Маричка, уроки все сделал?              Марк корпел за столом в окружении стопок тетрадей и учебников и подчеркивал основу в двадцатом подряд предложении.              — Русский заканчиваю.              — Одна радость в семье у нас, — тихо пробормотала Маша, пожелала доброй ночи и закрыла за собой дверь.              Марк тут же развернулся на стуле к Вене, он свесился головой вниз и продолжил свой рассказ громким шепотом с предовольной улыбкой:              — Ну и все, завуча по воспиталке привели, реветь давай, мол, праздник ей испортили… Не убили же никого. За четыре минуты! Рекордище, впятером натерли всю-ю-ю доску, понял? А я говорю, ну, я это, — Веня не сдержал смеха и прыснул одновременно с Марком. — Один я! Кто помогал, да никто, сам все, сам! Пацаны на очке, по глазам вижу; воды в рот набрали, девчонки пыхтят на задней парте, ну, тоже ниче не сказали.              — И поверили?              — А куда им деваться, я ж один сдался. И все, завуч — директору, дир — маме…              У Марка поджались пальцы на ногах при мысли, как бы ему досталось тростью от Маши, вытвори он что-нибудь подобное. И знать не хотел, потому учителя на поведение никогда не жаловались. Тетя Рита наорет будь здоров, да, и дома запереть может, но руку не поднимет.              — Сильно ругалась?              — Да пиздец, — выругался Веня, перестал улыбаться и нахмурился. Он поднялся, достал спрятанную электронную сигарету, закурил. Марк ненавидел ее маслянистый запах, обычный табак и то приятнее, но ради очередной байки о насыщенной жизни старшеклассников стерпел бы что угодно. Впрочем, Веня травил истории в любом возрасте, напоминая о том, как же чертовски скучно живут другие знакомые люди. — Меня из лицея выпереть хотят.              Место, где Марк делил с Веней сотни ночей в ущерб нормальному сну и в угоду неиссякаемым рассказам, стремительно теряло прежний облик, превращалось в темно-серые металлические останки. В груди от их вида тоскливо покалывало, и в то же время из нее что-то высвобождалось — еще не оперившееся, вымоченное в крови, чернилах, слезах и омытое неизбежным новым днем.              Когда Марк выкрутил последний болт, то присел между сваленным постельным бельем и каркасом. Соня ткнулась мокрым носиком в пальцы, лежащие на коленях, и ухватилась за крепеж лапами.              — Блять, я ж тебя не покормил, — просипел Марк, оставил инструменты и детали и взял на руки пискнувшего в ответ котенка. — Прости, прости…              Сегодня никакой лужи на плитке перед холодильником не оказалось, и судя по скудным остаткам корма, Соня наконец нормально поела. Марк отпустил ее, вымыл миски и наполнил их кормом и чистой водой, поставил на место у входа на кухню. Маралин сам голодал со вчерашнего вечера и скорее заставил себя проглотить порцию запеканки, чем действительно хотел есть. И без сметаны, и с ней еда не обладала ни каплей вкуса того ужина, что накрывала мама, или тех блинчиков из Перми, или яблочного пирога, приготовленного матерью Тима, или пасты с курицей и грибами от Даши. Черт, даже те пышки с сахарной пудрой напоследок в Питере и то больше баловали язык, чем эта невнятная масса, в составе которой ничего не поменялось, хоть водник заваривай и воскрешай заснувшие рецепторы. Любимые красные «Мальборо» сегодня тоже вдруг стали никакие, на улице повалил тот страшный снегопад, который усыпал Москву в Рождество, в день отъезда и расставания. Сдалась эта сессия, высшее образование, как будто ты реально собираешься строить жизнь, которую каждый день перемалываешь в башке, пока не сотрешь все серое вещество в порошок? Что ты построишь из труб от разобранной кровати, из кубиков «Лего» от разрушенной башни, из пепла от сотен выкуренных сигарет, из никому не нужных фотографий, одного стихотворения и пары десятков забытых эскизов? Раньше Маша говорила, Маши здесь нет третий год и скоро не станет совсем, зачем-то она говорила, мол, учись, Маричка, неважно, что там случилось — родители развелись, мировой кризис, рубль рухнул, ураган рвет деревья с корнем, девочка не любит, — учись. Марк выкурил вторую сигарету на балконе, вернулся на кухню и заглянул в холодильник: одна начатая матерью бутылка вина, две целые в запасе. Захлопнул дверцу, вернулся к бардаку в комнате и сел перечитывать нагромождения формул и определений.              Марк опять проучился до ночи, очнулся от дремоты над билетами, которые нашептывал себе под нос уже на автомате. Веня, наверное, тоже сейчас готовился, хотя Марк не представлял себе его за учебой и понятия не имел, как он умудрился подготовиться к выпускным экзаменам в прошлом и поступить в университет. Разве что рядом с конспектами у Вени простирались белые дорожки хорошего фена и тогда, он же валялся в зиплоке у самого сердца во внутреннем кармане куртки. Лора догадается вызвать скорую сразу? Лора будет рядом? Она успеет? Она вообще позвонит, если что-то случится? После того, как ты послал ее нахуй и разбил ему лицо — конечно, ты первый в списке срочных контактов. Марк открыл на телефоне журнал вызовов, ничего нового в нем не увидел, и пустота эта вгрызлась в нутро: оказывается, хуже десятков пропущенных только ноль звонков.              В соцсетях и Лоры, и Вени не было привычных цветных кружков, последние непрочитанные сообщения в диалогах с ними датировались вчерашним днем. Что-то написывал Тим, но Марк не притронулся к его сообщениям, закрыл мессенджер и попробовал зазубрить еще хоть один билет, однако ни чтение вслух, ни расхаживание по комнате с конспектами в руках нисколько не отвлекали от облепившего сознание зиплока с белым порошком. В конце концов Марк сдался, выкурил на балконе сигарету, наскоро принял душ и лег в постель. Всю оставшуюся ночь Марк ворочался вдоль и поперек по матрасу, окутанный обрывками разговоров с обдолбанным Веней, настоящих и выдуманных, сглатывал горькие сопли, как если бы сам только что занюхал, сиял в стробоскопах и вновь проверял соцсети и звонки, чтобы опять не обнаружить там признаков жизни. Сон утешил истерзанный разум лишь на рассвете в девятом часу, проснулся Марк уже вечером, да будто бы не ложился: все те же мысли напали на него, едва он разлепил глаза.              Сегодня он ел еще меньше вчерашнего — благо, от запеканки осталась всего одна порция. Еда потеряла вкус окончательно, и даже глоток воды теперь давался с трудом, табачный дым ничем не отличался от выхлопных газов на МКАДе. Марк вернулся к чтению билетов и не смог вспомнить ни одну теорему полностью, кроме самых коротких, и чем больше он пытался вникнуть в смысл написанных слов и формул, тем менее знакомыми и понятными они ему казались, до той степени, когда начинаешь сомневаться в естественности многократно повторенных буквосочетаний, из которых состоит нечто вроде «карандаша» и «резинки». Спустя час обреченной битвы с высшей математикой и физикой Марк поднялся из-за стола, закинул в стиральную машину постельное белье, аккуратно сложил все выкрученные болты и части разобранного каркаса в комнате. Телефон возле конспектов завибрировал долгожданными длинными сигналами, они впились в виски, опутали плечи, колени и лодыжки ноющей дрожью, пустили корни и продрались к животу, рукам и расцвели в ладонях стеклянными розами. Васечке такие не подаришь, зато ударить ими кого-то по шее да насмерть — пожалуйста.              Лампу рядом с аквариумом точно гасили с помощью светорегулятора, ночь дважды находила комнату Марка, врывалась в окна и скапливалась под потолком, стекала по выключенной люстре и застилала глаза черным бархатом. Резь обострилась до того страшно, словно из кожи извлекали лепестки и вновь зашивали наживую раны. Марк подошел вслепую, рассекая мглу, нашарил на столе телефон и поднес его к уху.              — Привет, — раздался спокойный и усталый голос Тима. — Алло? Меня слышно?              — Привет, — ответил Марк, и в глазах у него прояснилось, одна темная пелена до сих пор нависала над ним.              — Как рука твоя?              Он уставился на бинты, сдвинул их, открывая вид на узлы нитей, сросшуюся розовую кожу и кровяные корки.              — Швы разошлись немного дня три назад.              — Как разошлись? Ты к врачу ходил?              — А надо? Зашивать опять?              — Не, старые раны не зашивают, у тебя же там зажило плюс-минус, даже если разошлось где-то, глубоких нет. Швы снять надо, это в принципе сам сделать можешь, пинцетом аккуратно, и обработать потом все. Ну, или я могу приехать и снять...              Марк порывался сказать: «Приезжай», чтобы через пару часов терпеть боль, молча забыться в ней и в руках Тима, потому что они слишком долго не оставались вдвоем. И где-то в ночи надломиться, обо всем рассказать и лечь одному в медленно остывающую постель.              — Я сам сниму, спасибо.              — Или в больницу сходи… А бабушка твоя как? И Чуча? Ты был у ветеринара?              Боль растворялась в нежном тепле, щекочущем легкие, и Марк прикрыл глаза, мысленно стирая последние дни. Как думаешь, кроме тебя и Васи меня еще кто-нибудь спросит об этом?              — С бабушкой пока непонятно, после экзаменов к ней схожу. Чуча ест нормально, наверное, в феврале уже на осмотр пойдем.              Ну, давай, поинтересуйся, как дела у него, как долетел, почему он такой уставший, мы же до талого будем изображать, словно у нас все по-прежнему. Губы Марка так и не разомкнулись, до того липовой на вкус была эта едкая вежливость.              — Это хорошо, то есть, про бабушку не хорошо, я про котейку… Я тут прилетел вчера, до тебя чет опять не дописаться. Короче, к тебе можно пригнать?              — Я… К сессии готовлюсь, мне одному лучше.              — Да я тоже готовиться хотел, а то ваще плыву с билетами. И поговорить надо.              Если Карельскому надо поговорить — он не спрашивает, он берет и приезжает. Под ночь, через всю Москву, так, что причину узнаешь лишь на пороге. А может, Тиму хватило одного раза, чтобы запомнить: Марк непрошенных гостей не любит, хочешь поговорить — будь человеком, предупреди.              — Хуйня одна случилась, долгая тема. Давай, наверное, после сессии, если сегодня не получается. Кстати, мы с Васей виделись, она с самолета встречала, и я хотел спросить… Марк, почему ты соврал?              Тишина оплела собою желудок, сдавила его холодными пальцами и перекрутила с туманными догадками о том, о какой маленькой или большой лжи спрашивает Тим, и Марк перестал дышать в немом ожидании следующего слова.              — Ну, помнишь, в ноябре Василиса звонила мне ночью, и я еще спросил на паре, а тебе звонила или нет. Я знаю, что ты забрал ее к себе. Почему ты соврал тогда? И про котенка ты сказал, типа, с улицы Чучу подобрал, но это же Вася ее взяла.              Тим говорил тем же спокойным усталым голосом, ничуть его не повышая и не понижая заметно в отличие от того, как говорил, когда раздражался. На мгновение Марк опомнился и тотчас одернул себя: а вдруг это вовсе не последние вопросы о вранье, вдруг Тим спросит о чем-нибудь еще, вдруг Василиса обо всем ему рассказала, а что до этого изможденного тона — ты просто достал его, так же, как достал ее.              — Думал, ты злиться будешь, — тихо сказал Марк и сделал мелкий вдох.              — Злиться? Ты за Васей поехал, пока я дрых. Я спасибо хотел сказать… Мало ли, че там могло случиться, а меня там не было.              Спасибо? Лучше бы она все тебе распиздела и ты послал меня нахуй и заблокировал, потому что я не знаю, как мне обо всем рассказать, и знаю, что уже ничего не исправить.              — Я тоже мог проспать. На телефоне забыл беззвучку включить.              — Ты бы не проспал, Марк. Спасибо, — повторил Тим. — Вася еще говорила, ты обратные билеты на самолет в бизнесе взял и на та́ксе домой проводил, за это тоже спасибо. Ты вообще дохуя для нее делаешь, на самом деле, это… Это очень круто. Я так не могу.              А толку, Тим? Что бы я ни делал, она не вернется, и я — это еще одно гребаное повторение урока, которому ее научила Москва. Я не могу вымолить у нее прощения портретами, как ты, я не могу протрезветь и прийти в себя, потому что это не бэдтрип под кислотой, я не могу обещать, что все будет по-другому, потому что мне нужно больше времени, которого у меня нет. Что толку в ее прощении, если ты даже не в курсе, что мы расстались? Наверное, Василиса права — нет никаких нас.              Как я могу дотронуться до ее души, твоей, чьей угодно, если едва чувствую свою, разодранную и зарытую под снегом без координат?              — Ты бы сделал то же самое, если бы родители высылали тебе столько денег, сколько высылают мне.              — Ага… Во вторник у тебя же первый экзамен? У меня тоже. Увидимся.              — Пока…              — Марк? — вдруг окликнул Тим перед самыми гудками и провалился в хриплый полушепот: — Я пиздец скучаю. Ты мне снишься постоянно… И сны такие дурацкие. А ты не снился, пока мы в Перми были.              Марк безмолвно шевелил губами, молил себя произнести: «Я тоже по тебе скучаю», рассказать о своих снах в ответ, как он убивает в них и умирает сам, но все молчал и молчал, и мнимая допустимая пауза ускользнула. Тим шумно вздохнул, щекоча ухо помехами.              — Ты хоть в «телегу» заходи иногда. Ну, доброй ночи.              — Доброй.              Наверное, это такая негласная договоренность — не замечать утомленные голоса друг друга, не лезть первым, заканчивать разговор, не услышав ни одного встречного вопроса. Наверное, во вторник парой сигарет после экзамена ничего не обойдется. Наверное, о таком через «коммьюникейшн тьюб» в виде пустого тубуса уже не поделишься. «Хуйня случилась» — что, сможешь так же сказать про Веню? Как-то скромно звучит, нет, Марк, потянет на пиздец как минимум. Но ты все равно молодец, «дохуя» же для Васи делаешь, и на коленях рисуешься, и в спину бьешь, и сердце ешь с ножа, вечно голодный, потому что свое четвертовали, да, Тиму до тебя далеко. Марк положил телефон обратно, перелистнул разворот тетради с расписанными билетами. Черная вуаль спала окончательно, и обещанное бесовке желание привело в гостиную — в глухом осознании, что оно никогда не будет исполнено, и таилось то самое «живое-живое», которое Маша учила брать не раздумывая.              Марк провел пальцами по шторам, нащупал в углублении под подоконником корпус электронного пианино. Никакого алкоголя в крови нет, нечего и пытаться сыграть. Марк сдвинул занавески, подхватил инструмент с подставкой и аккуратно перетащил его на ковер. Поставил на пюпитр папку с файлами, всегда открытую на первой странице We had today. Сдул пыль, подключил педаль и воткнул блок питания в розетку. Придвинул стул и сел, но не спешил заносить руки над клавишами. «Спина», — голос Маши во время домашних репетиций походил на остервенелое мяуканье злой кошки. Плашмя тросточкой по пояснице, набалдашником между лопаток. Удар и тычок бойкие, зато усваивается отлично — спину прямо. Это потом, в игре для красоты и чувства можно отклоняться и склоняться, но прежде всего — уважай инструмент и себя, или вообще не суйся. Хотя электронные аналоги Маша не жаловала, классического фортепиано в этой квартире уже давно не было. Машенька командовала дальше, тише, и слово как бы западало в горле: «Голова», — теперь осторожно подносила трость к подбородку. За головой приходилось следить особо тщательно, она не должна была опускаться слишком низко, это неизящно и...              Марк поставил пальцы на клавиатуру, правую ногу — на педаль, и мягко взял первую невысокую ноту, поднялся за второй и высчитал про себя: «Три, и, четыре», чуть спустился и выдержал непредписанную паузу, за которую Маша наградила бы подзатыльником, зажал тонику и вместе с тем добавил басовый аккомпанемент, надавил на педаль, и музыка ожила. Такты летели без ошибок, разлился бас на несколько октав, руки помнили все, и порой Марк не поднимал глаз. И вот все ближе тот момент, на котором он всегда спотыкался, ладони взмокли, швы защипало, близились ноты этого ужасного места, и вот они запели в два голоса, громче и громче, а руки все не сбивались, и кончилась страница, Марк быстро перевернул ее, сыграл дальше, и...              Он вдруг замер и в молчании вслушался в неизвестную мелодию, восходящую между учащенными ударами сердца, в тусклые разливы аккордов, сипло напел с сомкнутыми губами, отыскал начало мотива, нашел фразу, сыграл заново.              Марк подорвался со стула, сбегал за чистым листом бумаги и карандашом, начертил пять линий, вывел скрипичный ключ, вернулся в гостиную и перенес из головы ноту за нотой, и продолжил бы записывать невесть откуда сошедшую музыку, но правая рука совсем разболелась. Да и что это — серые короткие штришки, как подобрать тональность, какой размер обозначить?              — Что я делаю? — прошептал Марк и, немного погодя, скомкал листок и швырнул его в сторону.              Резкий укол в лодыжку — Соня впилась коготками, когда вознамерилась покорить очередную штанину. Маралин оттащил котенка за шкирку, взял на руки и облокотился о корпус пианино.              — Думаешь, она разблочит меня когда-нибудь? — спросил Марк, держа Соню перед лицом в ладонях. Она мяукнула и пнула задней лапкой по запястью. — Согласен. И че теперь, мне сидеть и ждать? — Соня пронзительно запищала. — И не говори.              Марк поцеловал ее в макушку, опустил на пол и ринулся к шкафу с одеждой. На ходу потрогал колючую трехдневную щетину, развернулся и побежал в ванную, в спешке побрился начисто, порезался и умылся. Лосьон после бритья, тоник на остальное лицо и матирующий крем, объеденная до мяса кожа на губах и восстанавливающий бальзам, воск на кончиках пальцев и небрежная укладка на волосах. Гематому бы замазать тональником матери, но времени и так ни черта нет, смена у бесовки скоро закончится, если ее вдобавок не отпустили сегодня пораньше. Первая попавшаяся выглаженная рубашка, брюки, синие носки, молчащий телефон, новые истории на профиле Василисы из бара, пальто с последней сигаретой в пачке и наскоро протертые губкой ботинки, сломанные лифты, общий балкон, где Вася курила и плакала три дня назад, десять этажей вниз по лестнице, косой взгляд консьержки, здрасьте и доброй ночи. Метровые сугробы, безлюдные площадки, где обычно дети дерут глотки, разряженные наушники, сука, гвалт догоняющих мыслей и скрипящих по снегу широких шагов, а как это без цветов, без всего, да что говорить, чтобы не сразу нахуй послала? Что она говорила Лису за кадром в надежде, что он не выставит за порог, что он обовьет руками и назовет «Васильком», пересчитает веснушки и скажет, как хочет вместе состариться, наплетет новую сказку и разденет? Марк ежесекундно переписывал возможные реплики и захлебывался в воображаемых разговорах с Василисой, и стоило в голове возникнуть идее повернуть назад, как он лишь ускорился по дороге к метро. Проскочил школу, вечное напоминание о срочном побеге в лицей, трофейном черепе косули и единственной пуле в барабане; бело-рыжие родные дома, на которые Марк смотрел всю жизнь, и здесь слушал речи Бестужевой о «Триумфе смерти» Брейгеля, о том, что в ней видится, и ни слова о возлюбленных, слепых до всего, кроме них двоих, нет, ни слова о них Марку, и здесь же Василиса несла шоколадный торт и шарики, Тим несся за иллюзорными ответами, пруд закутался в снег, а куда делись утки?              В поезде среди редких пассажиров Марк не слышал объявлений станций, в сотый раз просил прощения и с каждым «прости» в новой интонации все хуже различал Бестужеву в своей памяти и кроне будущего. Осенние штрихи Карельского исчезали под стирательной резинкой января, Марк комкал старые портреты и бросал их к чистой мелодии, не обрамленной аккордами, и хоронил ее под белыми клочьями, пока она тихо извивалась где-то внутри. Когда же до Китай-города остались две станции, забылись и все те тщательно высеченные, отрепетированные извинения, едва ли нужные Василисе. Марк поднимался по эскалатору, каменным лестницам, длинному подземному переходу неумолимо быстрыми шагами и все меньше находил в себе слов, да как это было легче раньше, когда они пригвождали бесовку к общему холсту, а не грозили смыть с него. Здесь нужен иной язык, и Веня говорил полуправду — тронуть бы душу, однако ее и заколоть, и разорвать, и сшить возможно, но исцелить раны, нанесенные собственной рукой?              Марк вышел из желтых стен к храму ярко-режущего оранжевого цвета, сколько-нибудь поеденного полночью, обогнул свежую лужу рвоты на косой плитке, изрядно пьяного прохожего, упирающегося то в водосток, то в столб. Невзрачные серые пять этажей через дорогу возвышались над зданиями в три-четыре, перенимали рассеянный всплеск фонарей и фар, фасады по правую руку чередовались с розоватыми и вновь желтели, затем оголили кирпичную кладку и опять вымазались в блеклой лимонной краске. Маралин свернул на узкий вымощенный брусчаткой переулок в окружении тех же кислых домов, спустился и зашел в маленький двор за флигелем, изгвазданном в цементной штукатурке.              Твое северное сияние — уставшее после десятичасовой смены, сутулое, с растрепанными локонами, с испариной на лбу и румяных яблочках, с глубоко задумчивым опущенным в землю взглядом, в полутьме и в одиночестве возле бара. Обниматься втроем удобно, остальное — пиздец какой-то, да, Вась?              — Я вроде по-русски сказала, что не хочу тебя видеть, — выпалила Василиса. Она шла вперед вполоборота, и Марку ничего не оставалось, кроме как пойти за ней.              Рот ее скривился, она достала сигарету и закурила, нырнула рукой в карман пухового пальто и протянула перстни.              — Забирай.              — Василиса…              — Забирай!              Марк подал в ответ составной перстень, который не вынимал из верхней одежды третий день подряд, и спросил дрогнувшим голосом:              — Меняемся?              Вася так и не притронулась к их с Тимом подарку, поджала губы и стиснула в пальцах украшения, кинула обратно в карман.              — Как-то быстро из Питера ты вернулся, — сказала она и остановилась под мерклым фонарем.              Компания у соседнего бара поодаль верещала, взрывалась смехом, и вместе с низкими зданиями исторического центра, трещинами на обшарпанных стенах все до жути напоминало город, откуда Марк уехал. Он тоже спрятал кольца и закурил. Василиса засмотрелась на разбитые костяшки, темно-малиновый шов, подняла поблескивающие глаза с растертой тушью и лишь теперь заметила кровоподтек на щеке.              — Ты дрался с ним?              — Он был под чем-то, не знаю. В смысле, мы оба курили гаш, но…              — Гашиш? — переспросила Василиса. — Спустя месяц после передоза?              — Вась, я не буду сейчас объяснять разницу между коноплей, солями и прочей наркотой. Мне кажется, он чем-то еще закинулся, пока я не видел. Пришла его девушка, я нагрубил ей, и Веня… Он никогда не бил меня, а тут ударил. Один раз. А это… — Марк повертел кулаком. — Это я сам. Потом он сказал, чтобы я уходил.              — Ты так уверен, что он был под чем-то? Или ты просто не хочешь верить в то, что он хуевый человек?              Знала бы ты его до Питера, до наркотиков, до того, как я приехал к нему прошлой осенью. Он бы и пальцем меня не тронул, если бы не я.              Василиса закурила жадно, подошла и сказала вполголоса:              — Твоя мать говорит, ты умеешь любить по-настоящему сильно… Марк, ты оправдывал бы Веню, даже если бы он тебя избил, а не ударил один раз. Потому что такого урода еще поискать надо, а ты все равно его любишь. Ты всегда будешь его любить. И я не знаю, зачем ты приперся и что хочешь от меня услышать. Ничего нового я тебе не скажу.              Что ты чувствуешь, когда она гладит тебя по голове, что ты чувствуешь, когда целуешь его, и что теперь, что остается после?              — По-твоему, я и шанса не заслуживаю? Я не могу пытаться быть с кем-то другим, к кому я что-то чувствую?              — «Что-то», «с кем-то», вот именно, Марк! Господи, ты вообще нормально не можешь… — Василиса осеклась и затянулась сигаретой, прежде чем продолжить. — У тебя было достаточно шансов, и ты все благополучно проебал. По-моему, лучше быть честным и одиноким, чем морочить голову другим людям.              — Зато ты дофига честная, да? — Марк уже сбился со счета, в который раз он заставил бесовку плакать, и заговорил совсем негромко, вдохнув холодный воздух с табачным дымом: — Вась, почему я и Тим не знали про Лиса?              — Мир тесен, да? И много Веня тебе распиздел? Я не буду оправдываться за это перед тобой, Марк, ты даже тогда называл себя другом Тима. Я рассказала ему вчера о той ночи, и ты бы обо всем узнал от меня, если бы не уехал.              — Спустя полтора месяца, спасибо, охуенно. И Тим это просто схавал?              — Сам его спроси! И не забудь рассказать, чем ты занимался в Питере, все ему расскажи. Сможешь?              Василиса исчезла в подступающих горячих слезах, Марк сомкнул зубы, он задыхался над пропастью между ним и Тимом, как задыхался за семьсот километров отсюда, разверзая ее. Друг парня, девушка друга — мы называли себя так, хотя я не успел подружиться с ним по-настоящему. Меня с вами не было? Если кого и не было изначально, так это тебя, Вась.              — Счастливой, блять, жизни вам с Тимом, — процедил Марк, понурил голову и пошел к метро по вычищенной от снега каменной плитке в окурках и пустых бутылках. Молодец, Маралин, поговорили.              — Марк! — окликнула Василиса, и он обернулся, но никто из них так и не шагнул навстречу.