Серый мир

Прошло уже столько времени, а он всё не может забыть. Не может забыть пустого взгляда потухших линз, не может забыть чьего-то — кажется, его собственного — отчаянного крика, не может забыть безвольно лежащий корпус. Как тогда стихли все звуки; турбины летучек над головой замолкли, выстрелы прекратились, и все будто замерли в ошеломлении. А монохромный корпус, мигающий голубыми окулярами, уже нельзя было спасти от смертельной пули снайпера, пронзившей его прямо в Искру. Как тогда Джаз кинулся к нему, боясь прикоснуться, словно боясь, что он сейчас растает и исчезнет навсегда... Как его оттащили от дезактивного корпуса близнецы, попутно отстреливаясь от наступавших десептиконов и крича что-то ему в аудиосенсоры... Прошло уже столько времени, а он всё не может простить. Не может простить себе, что в тот брийм не обратил внимания на блик где-то на вершине скалы, который впоследствии оказался фатальным для его партнера... Не может простить, что не забрал его с собой и не похоронил с честью на родной земле. Прошло уже столько времени... Говорят, что оно лечит любые раны. Но никто не предупреждал, что после зажитых ран останутся ужасные рубцы и шрамы, которые не исправит никакое время. Ему так больно. Всё это время что-то тупым колом давит на Искру, катает комок в горле, навёртывает омыватель на окуляры... Иногда это чувство исчезает, — но ненадолго, чтобы потом появиться с новой силой. Ему стыдно, когда он забывает об этой утрате. Процессор до сих пор не может смириться с произошедшим, из-за него Джазу хочется кричать, хочется рыдать в углу, хочется мстить: долго и изощрённо. Но Искра не может грустить вечно: она молода, жива, она хочет жить и радоваться. И Джаз забывает. И ночные симуляции наконец перестают оканчиваться кошмарными воспоминаниями. Он не забыл о Прауле, — он забыл только то, что его больше нет. Праул всё ещё существует, — как говорят те, кто часто пытается успокоить, — в нашей памяти. И в памяти Джаза его партнёр по-настоящему вечен.