Бешеный

Макс громыхнул входной дверью, и с нее испуганно вспорхнула ночная бабочка. Макс машинально махнул рукой, отгоняя ее прочь, чтобы не носиться потом по дому среди ночи. — И чё, это, блядь, и есть корова? — растерянно пробормотал он. Унесенные в сад насекомые, купленный телефон, защелка, поездка в кафе… Это всё — коровы, которых Мишка не стоит? Обычное человеческое отношение — слишком большая роскошь? — Да почему, блядь? Вопрос беспомощно повис в полумраке сеней. Макс прошел в коридор, прислушиваясь. Какой-то звук, подозрительно похожий на всхлип, донесся из-за закрытой двери, взвился полувопросительной нотой и затих, будто по ту сторону тоже прислушивались. Больше ничего не было слышно. Макс представил, как Мишка давится подушкой, глуша рыдания, чтобы никто не узнал. Вот на хуя? Макс постучал отрывисто, замер, ожидая ответа. Не дождался. Побрел на кухню, убедился, что деньги так и лежат на столе. Интересно, Мишка видел? Надеясь, что всё же нет, Макс расправил купюры, аккуратно сложил их в бумажник. Равнодушие уступило место чувству вины. Оно едким комком подступило к горлу, заставляя Макса снова и снова мысленно отматывать события назад. О своем отъезде Макс не жалел. Правильно сделал, что свалил, не хватало еще повестись на провокацию и отлупить малого — снова. Если честно, то и в предыдущие разы лупить не надо было, но кто же знал. А вот потом… Можно же было сделать кружок по дачному поселку и вернуться. Можно было вернуться сразу же, как только выяснилось, что Наташка не дома. Можно было не выёбываться и взять телефон или деньги, толкнуть какую-нибудь проповедь на тему несдержанности, помириться. Сколько раз была возможность всё уладить, а он… Макс в сердцах стукнул кулаком по столу, поцарапался отстающим от столешницы алюминиевым кантиком, сунул кровоточащие костяшки в рот. Надо как-то помириться. Не дело это. Пацану и так хуёво, а Макс еще усугубил. Помириться, угу. Легко сказать. Макс перебрал в уме все варианты, остановился на самом ненавязчивом. Огляделся в поисках бумаги и ручки, разумеется, ничего не обнаружил. Сунулся было в захламленную гостиную, передумал, пошел к Златке. У нее-то наверняка найдется какой-нибудь блокнот… Нашелся. Макс аккуратно вырвал пахнущий жевательной резинкой розово-голубой листок с бледными силуэтами поней и прочих единорожек, выбрал из кучи убитых фломастеров единственный пишущий, не засохший без колпачка, не вдавленный и не измочаленный насмерть. Разумеется, ярко-розовый. Решительно намалевал поверх единорожек разлапистого голубя с оливковой веткой, приписал: «МИР?» Вернулся к Мишкиной спальне, снова постучал, просунул бумажку в щель под запертой дверью. Сел на пол, прислонившись к стенке, стал ждать. Сначала ничего не происходило. Потом скрипнула кровать, полоска света из сплошной линии превратилась в пунктирную, снова стала сплошной. Подошел, забрал записку и отошел, значит. Читает. Макс затаил дыхание. И снова ничего не происходило, будто Мишка решил дождаться, пока Макс сдохнет от старости. А потом щелкнула задвижка. Дверь раскрылась, и Мишка от неожиданности чуть не подпрыгнул, увидев сидящего на полу Макса. — Я думал, ты сдох, — со смесью обиды и облегчения сказал он, пока Макс поднимался. — Не дождешься, — фыркнул Макс, окидывая внимательным взглядом бледное лицо, сиреневатые тени под подозрительно красными глазами, слипшиеся от слёз ресницы. — Мир? Мишка позволил себя обнять, и Макс сказал, вдруг осознав, насколько это важно: — Я не из-за айфона психанул. Хуй с ним, починить можно. Просто обидно стало… — Да знаю я, Сенька объяснил, — нехотя ответил Мишка. — Когда это он успел? — спросил Макс, отстраняясь. — Вчера вечером, когда ты съебался. — Мишка совсем смутился, дернул плечом, потом расправил скомканный лист и спросил, старательно разглядывая голубя: — Чё за хуйня у него во рту?