Бешеный

Чайник засвистел, и Мишка снял его с плиты. — Может, приедешь к нам на базу как-нибудь зимой? На лыжах бы покатались, — сказал Макс и быстро добавил: — Если не умеешь, я научу. — Ненавижу лыжи, — отрезал Мишка. Макс растерянно умолк. После перемирия Мишка стал еще более непредсказуемым в своих колючках. Огрызался на мелочи — и тут же ластился, будто боялся, что Макс опять на него обидится. — Мишань, — начал Макс, понимая, что вот-вот развяжет конфликт, — Сенька говорил… — Чё? Мишка поставил на стол пустой заварочник, выжидательно уставился на Макса. — Чё ты психанул тогда? Не на ровном же месте? — Отъебись, — ответил Мишка, сосредоточенно отмеряя заварку чайной ложкой. — Мишань, ну чего ты? Сенька говорил, расскажешь. — Вот он пусть и рассказывает. — Не расскажет, — покачал головой Макс. — Да ёбаный пельмешек! Он расстроенно посмотрел на шмякнувшийся мимо тарелки кусок торта, подумал немного, подставил тарелку к краю стола, смахнул торт на нее, оставив на столешнице жирный кремовый след. Кое-как стер крем пальцем, сунул его в рот. — У тебя, наверное, глисты всех пород, как в музее, — сказал Мишка. — Чё, есть музей глистов? — спросил Макс, ковыряя торт ложкой. — Охуеть! Мишка только головой покачал. Тщательно вымыл руки, отрезал и себе кусок торта, аккуратно переложил его на тарелку. — Ты это… Не важничай особо. Как говорила вожатая в нашем лагере, если глисты, то у всех, — удовлетворенно сказал Макс. Мишкина рука замерла, так и не донеся ложку до рта. — Сенька говорит, это из-за Карины. — Чё? — Кино, — пояснил Мишка, сосредоточенно расковыривая свой кусок торта. — Не могу такое смотреть. — Какое? Мишка дернул плечом, потом нехотя пояснил: — Про родаков. Макс нахмурился, припоминая. Да, кажется, было там несколько безобразно слюнявых сцен про «вот бы нам такого папу». — А Карина-то при чём тут? — Да хуй ее знает, — пожал плечами Мишка. — Я во всех этих притчах уже запутался. А ты в курсе, что Сенька физрук? — Ага, — радостно кивнул Макс. — А ты думал? Мишка снова пожал плечами. — Он тебе про коров рассказывал? — Ну? Мишка замолчал, свирепо размазывая торт по тарелке. — Это всё хуйня. — Согласен. Но он же это… Из лучших побуждений. Мишка помотал головой, спросил: — А про яблоки он тебе рассказывал? — Я чё, помню? Может, давно когда-нибудь. Чё там? — Ну, у какой-то Маши три зеленых яблока, а тебе надо десять красных. — И чё? — И ты ей в жопу дуешь, а она красные яблоки никак не родит, потому что нету у нее их. — И чё? — И то. Неправильная притча про коров. Должно было быть не так. — А как? — Как про яблоки. Он за нее десять коров дал, а она всё не хорошеет, потому что не может, понимаешь? Мишка глянул Максу в глаза, и того аж передернуло: столько было горечи в этом взгляде. — Погоди, Мишань. Мне ничё за коров не надо, — быстро сказал Макс. — Да блядские метафоры! Короче, я же не купить тебя пытаюсь, ну… — Ты ни хуя не знаешь! Брошенная на блюдце ложка звякнула, отскочила, полетела на пол. — Ну так расскажи! Развел тут, блядь, секреты… Макс сердито отодвинул блюдце, шаркнув им по столу, встал, разлил по чашкам чай. — Из-за меня у Карины был выкидыш, — сообщил Мишка. — Чё?! — Макс от неожиданности чуть не выронил чашку, снова опустился на стул. — Кто тебе сказал? Мишка по привычке прикусил до белизны губы, помолчал, потом с несчастным видом заговорил: — Ну, мы с ней поругались, она орала, а потом ее на скорой забрали. Я вообще не знал, что она беременная. — Так. А Андрей чё? — Ничё. Сказал, что я кукушонок. Конкурентов из гнезда выталкиваю. — Вот сука! — процедил Макс. Мишка понуро опустил голову. — Да не ты, — тут же уточнил Макс. — Он. У этой его Карины матка какая-то детская, недоразвитая, что ли. У нее регулярно выкидыши.