Восемнадцать и восемь

Здесь не всё продаётся, но всё Покупается или сдаётся внаём. © Крематорий «Павлик Морозов»

Это было ужасно. Он как будто оказался в Аду — в том самом, настоящем Аду, где черти жгут и рвут на части бессмертные человеческие души. Вот только его мучили люди — те, кого он призван защищать от разврата и возвращать в Божье Царство. Он должен был стать их путеводной звездой, а не… игрушкой для плотских утех. Он пришёл в себя один в тёмной спальне и решил, что всё закончилось. Ломота во всём теле и многочисленные следы на коже не позволяли забыть о последних событиях, но, возможно, этот кошмар больше не повторится. Возможно, он оказался слишком плох, чтобы участвовать в таких мероприятиях… Но мальчик ошибся. Ему пришлось быть частью подобных игр ещё не раз и не два. Люди приходили к нему по одиночке и парами, женщины и мужчины разных возрастов и с разными запросами. И не повиноваться было нельзя. То есть нет, можно, конечно, но никто его за это по головке не погладит. А если и погладит, то за лаской обязательно последует боль. Людям нравилось чувствовать себя властелинами. Они хотели обладать его телом (желательно, насильно, потому что власть по определению — это применение насилия) и делать больно. Никого не интересовали беседы на вечные темы, всем было плевать на его самочувствие. Люди приходили взять то, что считали своим, хотя у них не было никаких прав на его страдания. Сначала он пытался бороться. Бил, пинал, кусался, сжимал зубы и… прочие места. Но борьба их только злила или раззадоривала, и становилось хуже. Потом он стал молиться. Всё свободное время он проводил на коленях с молитвенно сложенными руками и просил только об одном — чтобы мучения поскорее закончились. Даже если избавление будет означать смерть. Пусть. Пусть он умрёт и не будет больше чувствовать боли и унижения. Он слишком молод, чтобы так жить. Но молитвы не помогали. Так же, как не помогало и вмешательство в умы. Обычно человеческое сознание пластично, ему легко внушить нужные образы, если воздействовать напрямую. А эти люди были как толстые стены. Мальчик не мог достучаться ни до кого. Даже в голове мертвеца жизни больше — там хотя бы обитают черви. Наконец он сдался. Да, уныние — это грех, оно не избавляет от проблем, а только губит душу. Но что ещё он мог сделать? Ничего. Оставалось подчиняться прихотям чудовищ и ждать смерти. Умереть он должен был скоро, потому что отказывался от еды. Смерть — это не страшно. Все живые существа боятся смерти, но напрасно, они ведь даже не поймут, что умерли. Умирать легко, особенно после мучений. И всё-таки полностью избавиться о страха не получалось. Он боялся боли, от каждого шороха за дверью с головой зарывался в тонкое одеяло. Пусть это не спасёт его по-настоящему, но хотя бы на мгновение создаст иллюзию безопасности. Больно было только в процессе — когда в его тело под разными углами и в разном количестве погружалась чужая плоть. Казалось, ещё немного и его разорвёт. Не разрывало. Люди уходили, ощущения утихали, кровь и чужое семя высыхали. Иногда он даже шёл в душ, но не потому, что заботился о своей внешности — просто засохшие жидкости неприятно стягивали кожу. Оставалось уничтоженное чувство собственного достоинства. Воскрешать его не было ни смысла, ни необходимости. Он потерял счёт времени в этом адском месте. Может, минул год, а может, всего пара насыщенных событиями дней. А потом пришёл доктор. Шаги снаружи и щелчок замка никогда прежде не предвещали ничего хорошего, однако в этот раз всё случилось иначе. Доктор не сделал ни одного лишнего движения, не прикоснулся к нему с каким-то намёком, даже почти ничего не сказал. И самое главное — мальчик видел его мысли. Не читал, разумеется, это низко, но воспринимал состояние. В основном это была усталость. То ли одномоментная, то ли от жизни в целом. Ещё периодически появлялось удивление — возрасту мальчика, его худобе, отсутствию серьёзных повреждений, молчанию. Но доктор не требовал объяснений. Он просто делал свою работу. С одной стороны, это было прекрасно, а с другой — обидно, что единственная забота, которую получал мальчик, не была направлена на него лично. Но отказаться даже от такой заботы значило согласиться на вечные мучения, а он не хотел больше терпеть. Не сейчас, когда появилась надежда. Поэтому он, как мог, попросил доктора о помощи. И, что удивительно, доктор помог. …Доктора зовут Леонард Маккой. Большую часть времени он угрюм и раздражителен, меньшую — пьян. Где-то в другом городе у него есть жена и дочь. Узнавать из головы своего спасителя что-то ещё мальчик не решился из уважения и по дороге к дому доктора держался на почтительном расстоянии. Дом Маккоя был похож на притон Хана только снаружи. Внутри он оказался светлее и дружелюбнее. Мальчик обалдел от такого количества современной техники — система климат-контроля, репликатор, голографический коммуникатор и телевизор… Ему никогда прежде не приходилось всем этим пользоваться, хотя названия были знакомые. Обычно он останавливался в бедных лачугах на краю селения или устраивал себе шалаш в лесу, чтобы не вызывать у гостей зависти. А сейчас его привели в богатый дом, напичканный техническими излишествами, и вот-вот оставят наедине с настоящим душем, который, во-первых, есть, а во-вторых, позволяет регулировать температуру воды лёгким движением руки по панели, а не греть вёдра на костре. — Так, смотри, — Маккой выходит из душевой кабины, где показывал мальчику, какие кнопки нажимать. — Ногами мокрыми на кафель не вставай, а то поскользнёшься, черепушку об раковину разобьёшь. Полотенце в шкафу на нижней полке, одежду туда же кладу, видишь? — доктор стоит к мальчику спиной и не замечает, что тот кивает на каждое его слово. — Пока предлагаю, что есть, потом сходим, затаримся. И быстро выходит, словно стыдясь своей доброты. А мальчик раздевается и встаёт под душ. Он во все глаза смотрел, куда нажимал Маккой, но сейчас понимает, что следить нужно было не за ловкими пальцами, а за собственно кнопками. И слушать стоило не голос, а слова. Выйти и переспросить — значит, показаться дураком и опять прослушать. А может, и на кулак нарваться. Мальчик на пробу нажимает самую большую кнопку. Вода включается, но прохладная и слишком сильно. Наверное, система сохранила настройки, которые обычно устанавливает доктор. Ёжась от холода, мальчик касается панели над кнопками и ведёт по ней чуть-чуть вправо. Вода теплеет. С напором он решает разобраться в другой раз. Если, конечно, другой раз будет. Если Маккой не вышвырнет его на улицу, как пустую обувную коробку. Хотя это было бы разумно. И вообще мальчику стоило бы уходить из города, пока снова не начались проблемы. Он прислоняется лбом к стене, наслаждаясь теплом воды и стараясь не думать о плохом. Хватит с него плохого. Хотя бы в эту минуту он… боже, как он хочет быть счастливым! И он будет, да, надо только показать Маккою, что он не совсем бесполезен, тогда, возможно, доктор позволит остаться хотя бы на пару дней, а потом поможет выйти из города невредимым. Вопрос: что нужно сделать? Что здесь ценится? Ответ приходит на ум удивительно быстро и ясно: секс. Вряд ли доктор, при всей его непохожести на местных, отличается от них настолько сильно. Ладно, в последний раз можно и потерпеть. К тому же, доктор кажется приятным человеком, отдаться ему почти не жалко… Мальчик шумно выдыхает, отплёвываясь, и проводит ладонями по лицу. Да, так будет правильно. Надо только дождаться вечера. Почему-то ему хочется, чтобы всё произошло в темноте. Наверное, так более естественно. Или романтично. Или темнота скроет его неловкость. Несмотря на… события в доме Хана, его тело всё ещё принадлежит ребёнку. Он не знает, что и как нужно делать, стесняется своей внешности, а в темноте это будет не так заметно. Да, хорошо. Мальчик выключает воду, стряхивает капли с волос и выходит из душевой кабины. Как и было велено, встаёт на коврик, тянется за полотенцем. Оно большое и мягкое. У мальчика даже одеял таких никогда не было. Елозя полотенцем по спине, он прикрывает глаза от блаженства.

***

Мокрыми ногами на кафель… Блять, ну не идиот ли? Очевидные вещи озвучивать. Там коврик во всю ванную, мимо такого захочешь — не промахнёшься. Хотя ему простительно… Не парню промахнуться, а Маккою хуйню сморозить. Гостей он принимает нечасто. Настолько нечасто, что в этот раз растерялся. Джим и его блядун с рогами не в счёт, вот уже шесть лет они ходят сюда как к себе домой. Оставив пацана в ванной, доктор ещё с минуту мечется по кухне, вспоминая, что едят дети. Потом — вспоминая коды для репликатора. В конце концов он решает просто пожарить яичницу и помолиться, чтобы у мальчишки не было аллергии на яйца или растительное масло. Или чтобы он не оказался вегетарианцем, как гадина зеленокровая. Наверное, потому у гоблина кровь и зелёная, что он сидит на диете из травы и Кирка. Интересно, а хвост у чёрта остроухого есть? А копыта? Про трезубец доктор знать не хочет, это уже их с Джимом личное дело. Маккой почти забывает о госте в доме и даже начинает насвистывать, когда мальчик спускается. Его шагов не слышно, голос послан в жопу буквально и фигурально, стул не скрипит, поэтому повернувшись от плиты к обеденному столу, доктор едва не роняет сковороду. Поток ругательств удаётся сдержать — чудо, не иначе, — яичница цела. Пижама Джима (ехехехе), как и предполагалось, парню велика. Рукава рубашки пришлось закатать чуть не наполовину, плечи явно не на месте. Конечно, это временно. Сегодня пусть осваивается, приходит в себя, а завтра Маккой потащит его по магазинам. Не то чтобы он любил это дело, но тут без вариантов, одежды детских размеров в доме старого холостяка не водится. Мокрые волосы вьются ещё сильнее, если такое вообще возможно, кожа покрылась румянцем, глаза заблестели, к книжкам на столе потянулись. Отлично, хоть на живого стал похож. Надо гоблину на Хана настучать, пусть доебётся. Хотя зачем ему это? Ладно, с Джимом же он зачем-то спит, значит, и здесь смысл найдёт. Маккой выкладывает яичницу на тарелки и придвигает одну к парню, попутно озвучивая ингредиенты. Спрашивает: — Чай будешь? Мальчик кивает и принимается за еду. По-прежнему молчит, но доктор и не ожидал, что он вдруг соловьём запоёт. Жуёт охотно, не зыркает на хозяина, как на волка — уже неплохо. Хозяин, заварив чай обоим, тоже жуёт, но не чувствует вкуса, потому что наблюдает за пацаном. И вдруг понимает, что не знает его имени. — Как тебя зовут? Мальчик перестаёт жевать, смотрит на Маккоя пару секунд, будто вспоминая имя. Не вспоминает, пожимает плечами и возвращается к еде. Частичная амнезия? Плохая коммуникабельность? Или он правда все восемнадцать лет прожил без имени? Доктор очень надеется, что мальчишке есть восемнадцать, иначе получится, что этот грёбаный город населён педофилами. Хотя оно и так получается. — Ты будешь против, если я… назову тебя как-нибудь? Парень откладывает вилку и заинтересованно смотрит на Маккоя, подперев щёку ладонью, а он начинает примерять на эту мордашку все имена, какие знает. Хочется чего-нибудь иностранного и с подходящим значением. — Может, «Павел»? — предлагает доктор. Семь лет назад они с женой выбирали, как назвать ребёнка, и он запомнил это русское имя латинского происхождения. — «Павел Чехов»? «Чехов» — как писатель, на чьи книги на столе парень обратил внимание. К тому же, врач. Губы мальчишки приходят в движение, как будто проговаривая новое имя, глаза прикрыты длинными ресницами. Наконец он удовлетворённо кивает и опять берёт вилку. Хорошо, Павел Чехов. После еды Маккой проводит небольшую экскурсию по дому. Показывает библиотеку, операционную, свой кабинет, спальни. Позволяет Павлу выбрать любую из комнат на втором этаже, и он выбирает первую по коридору. Случайным образом эта спальня оказывается через стену от спальни доктора. Чехов семенит рядом, смотрит на всё, раскрыв рот. Порывается запустить свои шаловливые пальчики в каждый прибор, и Маккой его не останавливает — чем бы дитя не тешилось, лишь бы не у Хана. Поэтому «небольшая» экскурсия на самом деле растягивается на два часа, хотя смотреть-то особо не на что. Доктор не запрещает парню «ходить в страшный тёмный подвал», который в доме тоже есть, просто предупреждает, что в подвале из интересного только коллекционное вино, а в операционной там же шляться не стоит, дабы не нарушать стерильность. А, ну и в спальню лучше стучать, чтобы вид сурового мужчины в пижаме с единорожками не нарушил душевного равновесия ребёнка. И всё. Чехов кивал в такт его словам, как болванчик на лобовом стекле автомобиля, и доктор не был уверен, что его слова восприняты, но заставить пацана повторить их он не мог. Мальчик выразил немое желание остаться в библиотеке, а Маккой пошёл к себе — разбирать карты пациентов. Дело это не для слабонервных, поэтому к вечеру доктор принёс из кабинета и опустошил не допитую в прошлый раз бутылку виски. На улице стремительно темнело, голова плыла, но мысли ещё работали, значит, и он мог. Включать верхнее освещение на полную мощность не хотелось, хотя свет голоэкрана в тёмной комнате вреден для глаз. В девять часов — а может, в начале двенадцатого — в дверь тихо стучат. Или правильнее сказать «скребутся». Настолько тихо, что Маккой решил бы, что его пьяным ушам показалось, если бы через мгновение на пороге не появился Чехов. Конечно, показаться могло и глазам, но они-то уже не пьяные: протрезвели, увидев это чудо в шёлковом халате на голое тело. Мальчик, похоже, пытался пригладить непослушные волосы (в притоне они никому не нравились?) и чем-то свести веснушки на носу. Не получилось. — Привет, — говорит доктор, подобрав отпавшую челюсть. — Ты в честь чего такой красивый? Чехов моментально краснеет, это видно даже в слабом свете. Он пытается развязать пояс халата, пальцы дрожат, Павел волнуется. Замкнутый круг. Маккой наслаждается видом и пониманием ситуации, признавая свои садистские наклонности, а потом подходит к Чехову почти вплотную. Тот резко поднимает голову и всё-таки справляется с узлом. Полы халата расходятся в стороны, открывая взгляду Маккоя голую грудь (читай, рёбра) и живот мальчика. Дальше идут белые боксеры, а потому ноги парня тоже на виду. Наверное, Чехов старается выглядеть наглым или по крайней мере смелым. Получается выглядеть робким и напуганным мальчишкой, который пришёл в спальню ко взрослому мужчине, чтобы… что? С какой такой радости он очевидно предлагает себя? В любом случае, остатки его смелости испаряются с первым прикосновением доктора к его груди. Прикосновение совсем лёгкое, костяшками согнутых пальцев, а пацан весь вздрагивает, как от удара, и задерживает дыхание. Маккой надеется, что ему удаётся подавить ухмылку, иначе в приглушённом свете комнаты он будет похож на маньяка. Да и при хорошем освещении он был бы на него похож просто потому, что нормальные люди не приводят к себе в дом подростков и не гладят их невинные телеса под покровом ночи. Он медленно опускает руку ниже, на живот, чувствуя, как мышцы под его пальцами напрягаются, избегая контакта. Наклоняется к шее парня, не касаясь губами светлой нежной кожи, но щекоча её дыханием. Этого хватает, чтобы Чехов с взволнованным шипением втянул воздух сквозь зубы. Маккой отступает на шаг и как ни в чём не бывало треплет Чехова по пушистым кудряшками: — Как цыплёнок, ей-богу. То ли волосы описывает, то ли реакцию на прикосновения — самому не понятно. Мальчик смотрит на него — ошалело и пьяно. — Предлагаю сделать вид, что я не понял, зачем ты пришёл, и разбежаться по люлькам. Идёт? Кажется, Павел разучился понимать слова. Как он с такой чувствительностью выжил у Хана? Маккой легонько щёлкает его по носу и запахивает халат: — Мал ты ещё, парень. Не унижайся так, ладно? И практически выпихивает его за дверь. От греха подальше.